10. Объятия и шрамы

— Как полурослик? Голос Торина прозвучал хрипло, но твёрдо. Он лежал на плаще, расстеленном на камнях вершины Каррока, и пытался приподняться на локте. Рана от удара белого варга всё ещё давала о себе знать — бок был замотан полосой ткани, которую Гэндальф оторвал от своего плаща, и на ткани проступали пятна крови. — Всё в порядке, — ответил Гэндальф, не оборачиваясь. Он стоял у края скалы и смотрел на восток, туда, где в лучах заходящего солнца сияла Одинокая гора. — Бильбо здесь. Он невредим. Бильбо действительно был здесь — сидел у костра, закутанный в чей-то плащ, и трясущимися руками держал кружку с горячим отваром, который ему сунул Бофур. Выглядел он так, будто пережил землетрясение, наводнение и конец света одновременно, но при этом в его глазах светилось что-то новое. Что-то, чего Нина не видела раньше. Гордость? Нет, не гордость. Скорее — удивление перед самим собой. Торин поднялся. Медленно, превозмогая боль, опираясь на руку Двалина. Гномы расступились, давая ему пройти. Он подошёл к Бильбо и остановился над ним — высокий, суровый, с лицом, на котором застыла буря эмоций. — Ты, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Куда ты полез? Ты ведь мог погибнуть! Бильбо сжался, ожидая очередной порции упрёков. Нина, сидевшая у костра, напряглась. Она помнила эту сцену. Но то, что случилось дальше, было не так, как в фильме. В фильме Торин говорил эти слова с суровой нежностью. Здесь, в реальности, его голос ломался. Ломался, как ломается сталь, которую слишком долго держали под напряжением. — Я говорил, что ты будешь обузой, — продолжал Торин. — Я говорил, что ты не выживешь в походе. Я говорил, что тебе не место среди нас. — Он замолчал. Его кулаки сжались. А потом он выдохнул, и плечи его опустились. — Я никогда так не ошибался в своей жизни. Тишина на скале стала такой глубокой, что слышно было, как потрескивают дрова в костре. — Прости, что сомневался в тебе, — закончил Торин. Бильбо моргнул. Растерянно, недоверчиво. Потом его лицо осветилось той самой робкой улыбкой, которая делала его похожим на ребёнка, неожиданно получившего подарок. — Да нет... я бы тоже в себе сомневался, — сказал он. — Я не герой, и не воин. Я даже не вор. — Ты больше, чем вор, — тихо произнёс Торин. — Ты — друг. И он протянул руку. Бильбо, поколебавшись мгновение, пожал её. Гномы вокруг разразились одобрительными криками, захлопали друг друга по спинам, зашумели. Нина увидела, как Кили подмигнул ей, а Фили одобрительно кивнул. А потом Торин повернулся к ней. — А ты, — сказал он, и его голос изменился. Он стал мягче. Тише. — Ты встала между мной и Азогом. Ты сражалась с ним. Ты истекала кровью — и всё равно не отступила. Нина поднялась. Её рана в боку всё ещё ныла, но целительский дар уже работал, и боль стала тупой, далёкой. — Ты сделал бы то же самое для меня, — ответила она. — Да, — сказал он. — Сделал бы. Их глаза встретились. И что-то между ними щёлкнуло — негромко, но необратимо, как застёжка на ремне, как замок, входящий в паз. Торин шагнул к ней, и его рука легла на её плечо — не грубо, не властно, а бережно, словно он боялся сломать. — Хватит, — сказал он. — Хватит этих «вы» и «госпожа». Ты спасла мне жизнь. Ты сражалась рядом со мной. Ты заслужила право звать меня по имени. — Торин, — произнесла она, пробуя слово на вкус. — Нина, — ответил он. — Просто Нина. И где-то в груди у неё потеплело. — Это то, о чём я думаю? — вдруг спросил Бильбо. Все обернулись. Хоббит стоял у края скалы и указывал куда-то на восток. Там, в лучах заходящего солнца, высилась гора. Огромная, одинокая, с вершиной, теряющейся в облаках. Эребор. — Эребор, — произнёс Гэндальф. — Одинокая гора. Последнее из великих королевств гномов Средиземья. — Наш дом, — прошептал Торин. — Смотри, ворон! — воскликнул Оин, указывая куда-то в небо. — Птицы возвращаются к горе! Гэндальф прищурился: — Мой дорогой Оин, это дрозд. — Будем считать, что это знак, — сказал Торин, и в его голосе прозвучала твёрдая, непоколебимая уверенность. — Добрый знак. Бильбо, всё ещё глядя на гору, тихо произнёс: — Ты прав. Я уверен, худшее уже позади. Нина ничего не сказала. Она знала, что худшее — впереди. Лихолесье. Эсгарот. Дракон. И битва, которая решит всё. Но сейчас, на вершине Каррока, под звёздами Средиземья, она позволила себе поверить — хотя бы на мгновение, — что Бильбо прав. Наутро они двинулись в путь. Орлы, доставившие их на Каррок, улетели ещё ночью. Гэндальф сказал, что они не могут нести отряд дальше — «орлы не извозчики», — и теперь гномам предстояло спускаться со скалы пешком. К счастью, Гэндальф знал тропу — узкую, извилистую, но проходимую. Идти было трудно. Все были изранены, измотаны, голодны. Но впереди маячила цель — Одинокая гора, — и это придавало сил. Даже Бильбо, который обычно плёлся в конце колонны, теперь шагал в середине, и его лицо выражало решимость, которой Нина раньше не замечала. К полудню они достигли опушки огромного леса. Но это был не Лихолесье — тот лежал дальше на востоке. Этот лес был светлым, с дубами и буками, и где-то в его глубине слышалось жужжание пчёл. — Здесь живёт... один мой знакомый, — сказал Гэндальф задумчиво. — Он не слишком жалует гостей, особенно гномов. Но выбора у нас нет — нам нужен кров и отдых. — Кто он? — спросил Бильбо. — Беорн, — ответил маг. — Оборотень. Человек, который может превращаться в огромного медведя. Он не любит орков, не любит гномов, но ещё больше не любит тех, кто приходит без предупреждения. Поэтому — предоставьте это мне. Дом Беорна оказался огромным деревянным строением, окружённым дубами и цветущими лугами. Вокруг паслись лошади — не пони, а настоящие гигантские кони, — и пчёлы размером с кулак деловито сновали между ульями, стоявшими вдоль изгороди. Беорн вышел на крыльцо. Он был огромен — под два с половиной метра ростом, с гривой тёмных волос, в которых уже серебрилась седина, и с глазами, которые смотрели на мир с мрачной проницательностью. Его руки были толщиной с древесные стволы, и в одной из них он держал огромный топор. — Гэндальф, — пророкотал он. — Давно ты не заходил. — Дела, мой друг, дела, — маг развёл руками. — Я привёл путников. Им нужен отдых. И, возможно, немного мёда. Беорн обвёл взглядом гномов. Его ноздри раздулись. — Гномы, — произнёс он. — Я чую гномов. И ещё кого-то. — Его взгляд остановился на Нине. — Женщина. Человеческая женщина. Но в ней что-то есть... что-то другое. — Он прищурился. — Ты не просто человек. — Это долгая история, — ответила Нина. — У нас много долгих историй, — вмешался Гэндальф. — И мы расскажем их тебе за ужином. А пока — можно нам войти? Беорн помолчал. Потом кивнул: — Входите. Но оружие оставьте у порога. В моём доме не сражаются. Вечером, когда все поели (мёд, хлеб, молоко — Беорн не ел мяса), гномы расстелили свои плащи на полу огромной залы и улеглись спать. В доме было тепло, пахло деревом и сушёными травами, и впервые за много дней все чувствовали себя в безопасности. Нина не спала. Она сидела у окна, выходившего на залитый лунным светом луг, и думала. Думала о том, что произошло за последние дни. О битве с гоблинами. Об Азоге. О том, как она стояла между жизнью и смертью — и выбрала жизнь. И о Торине. Она слышала его шаги ещё до того, как он вошёл. Тяжёлые, но осторожные — он старался не шуметь, чтобы не разбудить остальных. — Не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. — Не сплю. Он подошёл и сел рядом. Некоторое время они молчали, глядя на луну. — Твоя рана, — произнёс он наконец. — Дай посмотрю. — Она уже почти зажила. — Я хочу посмотреть. Нина вздохнула и, помедлив, приподняла край рубашки. Рана на боку действительно почти затянулась — остался только розовый шрам, который с каждым часом становился всё бледнее. Целительский дар работал. Торин осторожно коснулся шрама. Его пальцы были грубыми, мозолистыми — пальцы воина, привыкшие к рукояти меча. Но прикосновение было удивительно нежным. — Ты могла умереть, — сказал он глухо. — Из-за меня. Из-за моей глупой гордости. Я пошёл на Азога один. Я думал, что смогу... — он осёкся. — Я не смог. А ты смогла. — Я не победила его, — возразила Нина. — Я только ранила. И если бы не орлы... — Ты стояла, — перебил он. — Ты стояла между мной и смертью. Ты, а не кто-то другой. — Он поднял глаза. — Почему? — Я уже говорила. — Скажи ещё раз. Нина посмотрела на него. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — суровое, прекрасное, с тенями под глазами и шрамами, которых она не замечала раньше. Шрамами, которые были не только на коже. — Потому что ты не должен умереть, — сказала она тихо. — Ты нужен своему народу. Ты нужен Фили и Кили. Ты нужен... — она запнулась, но закончила, — мне. В тишине, наступившей после этих слов, слышно было только, как в камине потрескивают дрова. Торин медленно поднял руку и коснулся её лица. Так же осторожно, как до этого — шрама. Его ладонь была тёплой. Очень тёплой. — Ты странная женщина, Нина, — прошептал он. — Ты появилась из ниоткуда. Ты сражаешься как демон. Ты лечишь как волшебница. И ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты заставляешь меня чувствовать. — Что чувствовать? — Всё. — Он горько усмехнулся. — То, что я запретил себе чувствовать много лет назад. После того, как пал Эребор. После того, как погиб мой дед. После того, как мой отец... исчез. Я запретил себе быть человеком. Вернее, гномом. Я стал машиной. Машиной для мести. Машиной для возвращения дома. Я думал, что чувства — это слабость. Что они мешают. — А теперь? — А теперь... — Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была такая бездна, что у Нины перехватило дыхание. — Теперь я смотрю на тебя и не могу думать ни о чём другом. Он наклонился. Медленно, очень медленно, давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась. Она подалась вперёд. Их губы встретились. Поцелуй был нежным, осторожным — совсем не таким, как можно было ожидать от сурового короля гномов. В нём было больше вопроса, чем требования. Больше надежды, чем страсти. Торин целовал её так, будто она была чем-то хрупким, что он боялся разбить. А она отвечала ему — так же нежно, так же осторожно, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое не имело ничего общего с её целительским даром. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Лунный свет серебрил их лица. Где-то вдалеке ухал филин. — Я не знаю, что будет дальше, — прошептал Торин. — Впереди — дракон. Впереди — битва. Возможно, я не переживу этот поход. — Переживёшь, — твёрдо сказала Нина. — Я тебе обещаю. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. Потому что я знаю то, чего не знаешь ты. Я видела будущее — то будущее, которое должно было случиться. И я здесь, чтобы изменить его. — Она взяла его лицо в ладони. — Ты будешь жить, Торин Дубощит. Ты вернёшь свой дом. Ты станешь королём под Горой. И твои племянники будут жить. Я клянусь тебе в этом своей кровью. Он долго смотрел на неё. Потом его губы дрогнули в улыбке — настоящей, тёплой, какой она ещё никогда не видела. — Ты говоришь так, будто тебе подчиняется сама судьба. — Может быть, так и есть. Он снова поцеловал её — на этот раз крепче, увереннее. А потом прижал к себе, и она положила голову ему на плечо, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Они просидели так до рассвета. Не говорили — слова были не нужны. Просто были рядом. И это было больше, чем слова. Больше, чем клятвы. Больше, чем всё, что Нина знала о любви. Утром гномы, проснувшись, заметили перемену. Первым, разумеется, Кили. Он вышел во двор, увидел Нину и Торина, сидящих рядом на скамье у дома Беорна (они уже не обнимались, но сидели ближе, чем обычно), и широко улыбнулся. — Фили, — позвал он. — Иди сюда. Посмотри. Фили подошёл, оценил ситуацию и хмыкнул: — Наконец-то. — О чём вы? — спросил Бильбо, который как раз выходил из дома с кружкой молока. — О том, что наш дядя перестал быть слепым, — ответил Кили. — И глухим. И немым. В общем, перестал быть дубом. — Вообще-то он Дубощит, — заметил Бильбо, не понимая. — Именно, — подмигнул Кили. — Был дубом, а теперь — человеком. Вернее, гномом. Торин, услышав это, бросил на племянника суровый взгляд, но во взгляде этом не было настоящей угрозы. Скорее — смущение, которое он изо всех сил пытался скрыть. — Кили, — сказал он. — Займись пони. — Уже бегу, дядя! — Кили подмигнул Нине и умчался. Фили задержался на мгновение. Он подошёл к Нине и тихо сказал: — Спасибо тебе. — За что? — За то, что вернула его к жизни. — Он помолчал. — После Азанулбизара он изменился. Стал... холодным. Как камень. А теперь — ты видела, как он вчера говорил с Бильбо? Как он сегодня смотрит на тебя? Это Торин, которого мы знали до войны. Торин, который умел смеяться. — Фили сжал её плечо. — Ты вернула нам дядю. Нина не нашлась, что ответить. Да и не нужно было. Днём, когда все готовились к продолжению пути, Нина заметила, что Торин держится за бок — туда, где была его рана. Он пытался скрыть боль, но она видела, как он морщится при каждом резком движении. — Дай посмотрю, — сказала она, подходя. — Это пустяк. — Торин. Он вздохнул и позволил ей отвести руку. Под рубашкой, надетой под кольчугу, она увидела рану — глубокую, рваную, которую он, видимо, получил ещё во время битвы с Азогом и скрывал от всех. Края воспалились. По телу расходились красные полосы — начиналось заражение. — Ты скрывал это?! — В её голосе были гнев и ужас. — Сколько дней? — Три, — неохотно признался он. — Не хотел, чтобы ты тратила на меня свою силу. — Глупец, — прошептала она. — Какой же ты глупец, Торин. Она опустила ладони на его рану и закрыла глаза. Тепло полилось с её пальцев — золотистое, живое. Она чувствовала, как воспаление отступает, как ткани срастаются, как уходит боль. Её собственная сила утекала в него, и к концу она почувствовала слабость — лёгкое головокружение, дрожь в коленях. Но рана закрылась. Торин смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Он провёл рукой по месту, где только что была рваная дыра, и не нашёл ничего, кроме гладкой кожи и тонкого белого шрама. — Ты... — он запнулся. — Ты отдала мне часть себя. — Я отдала тебе то, что могла отдать, — ответила она, тяжело дыша. — И отдам ещё, если понадобится. Он взял её за руки. Его глаза блестели. — Я не стою этого, — сказал он. — Нина, я не стою. — Стоишь, — ответила она. — И даже больше. Он прижался лбом к её лбу. Так они стояли — посреди двора, под любопытными взглядами гномов, — и мир вокруг них перестал существовать. Вечером они покинули дом Беорна. Оборотень вышел проводить их и долго смотрел вслед, пока отряд не скрылся за деревьями. Гномы шли бодрее, чем раньше — отдых и сытная еда сделали своё дело. Даже Бильбо, который обычно плёлся в конце, теперь шагал почти вровень с остальными. Впереди лежало Лихолесье. Нина знала, что этот лес будет самым трудным испытанием. Магия Трандуила, гигантские пауки, удушающая тьма... и расставание с Гэндальфом. Она помнила, как маг покинет их у входа в лес, и эта мысль наполняла её тревогой. Без Гэндальфа они будут уязвимы. Но она также помнила, что маг должен уйти — его ждало расследование в Дол Гулдуре, встреча с Некромантом, битва, от которой зависела судьба всего Средиземья. — О чём думаешь? — спросил Торин, поравнявшись с ней. — О будущем, — ответила она. — И что ты там видишь? — Тьму, — честно сказала она. — Но и свет. Много света. Он взял её за руку. Просто взял — и всё. Без слов. Без объяснений. Но этого было достаточно. Так они и шли — рука об руку — навстречу лесу, который ждал их впереди.