Часть 18. Дождь

Поздняя осень пришла в Париж затяжными дождями и серым небом, которое неделями не пропускало ни единого солнечного луча. Для смертных это была унылая пора: улицы развезло, Сена поднялась, а пронизывающий ветер забирался под самые плотные плащи. Но для вампиров такая погода была подарком. Тучи служили щитом, и даже самые юные и чувствительные из них могли выходить на улицу в дневные часы без страха обратиться в пепел. Далия, которой от роду минуло чуть больше восьми месяцев, выглядела теперь лет на семь-восемь. Она вытянулась, черты лица стали тоньше и острее, а знаменитая алая прядь в чёрных волосах сделалась ярче, словно вобрала в себя цвет осенних кленовых листьев. Красные глаза сияли из-под длинных ресниц с постоянным выражением жадного любопытства. Она почти перестала спать по ночам — вампирская природа брала своё, — и теперь проводила тёмные часы в библиотеке, которую Густав и Надир общими усилиями превратили из скромной комнатушки в настоящий научный кабинет. Этим дождливым утром Кристина нашла дочь сидящей на подоконнике с раскрытым фолиантом на коленях. Далия была в простом тёмно-сером платье, которое ей сшила Мара, и в мягких войлочных туфельках. Она читала «Трактат о кровных связях» — труд XIV века, который Надир привёз из Венеции, — и беззвучно шевелила губами, повторяя латинские термины. — Ты опять не ложилась? — Кристина присела рядом и заглянула в книгу. — Я вампир, мама, — ответила Далия, не отрываясь от текста. — Мне не нужен сон так часто, как тебе. К тому же здесь написано про обращение через добровольную кровь — это ведь то, что ты сделала для папы? В «Кодексе» об этом только намекали, а тут полное описание. — Ты неисправима. — Кристина улыбнулась и поцеловала дочь в макушку. — Но сегодня я хочу, чтобы ты отложила книги. Мы с папой придумали кое-что. Далия наконец подняла глаза. — Что? — Прогулку. Красные глаза расширились. — На улицу? Сейчас? В дверях возник Эрик. Он был без фрака, в простой белой рубашке и жилете — дома он всё чаще позволял себе расслабляться. — Идёт сильный дождь, — сказал он. — Облака плотные, как ночью. Прямого солнечного света нет и не будет до вечера. Мы с мамой подумали: ты давно хотела выйти из дома. Сегодня — идеальный день. Далия спрыгнула с подоконника. Её лицо, обычно серьёзное не по годам, осветилось чистой, детской радостью. — Я увижу Оперу? Вы поведёте меня в логово? — Да, — ответил Эрик. — Мы пройдём через потайной ход, и ты увидишь озеро, орган, грот. Всё, о чём я рассказывал. Кристина рассмеялась. — Иди надевай плащ. И сапоги. Девочка метнулась в свою комнату быстрее, чем человеческий глаз мог уследить. Эрик покачал головой. — Она становится стремительнее. — Она становится счастливее, — поправила Кристина. — А это главное. В кухне тем временем разворачивалась совсем другая сцена. Мара стояла у плиты и помешивала бульон в большой кастрюле. За последние полгода вампирша полностью освоилась в доме Густава: она больше не вздрагивала от случайных прикосновений, не пряталась в тени, когда кто-то входил, и даже научилась готовить — хотя сама по-прежнему предпочитала сырую пищу. Сегодня на ней было простое тёмно-бордовое платье с длинными рукавами, а волосы она собрала в низкий узел. Вид у неё был домашний и немного усталый. Густав вошёл с корзиной овощей — морковь, лук, сельдерей. Он поставил корзину на стол и принялся чистить лук. — Пахнет вкусно, — заметил он. — Это розмарин, — ответила Мара, не оборачиваясь. — Твоя дочь научила меня добавлять его в бульон. — Моя дочь вообще кого угодно чему угодно научит. — Это правда. — Мара помешала бульон и вдруг замерла. — Густав, можно вопрос? — Спрашивай. — Ты... не жалеешь? Он отложил нож и посмотрел на неё. — О чём? — О том, что мы все здесь. Я, Эрик, Далия. Полгода назад ты был охотником, который ненавидел вампиров. А теперь... — она обвела рукой кухню, — ты готовишь ужин с одной из них. Разделываешь оленей для другой. Читаешь внучке-вампиру сказки на ночь, хотя она не спит. Ты не жалеешь, что твоя жизнь так изменилась? Густав долго молчал. Мара уже подумала, что он не ответит, но он вдруг сказал: — Двадцать лет назад я потерял жену. И двадцать лет я жил одной ненавистью. Ненависть — это как огонь: она греет, но она же и сжигает. Я сгорел почти дотла. — Он подошёл ближе и встал рядом с Марой у плиты. — А потом появились вы. Сначала Эрик, потом ты, потом Далия. И я понял, что за двадцать лет впервые чувствую себя не охотником. А человеком. — Ты и есть человек, — тихо сказала Мара. — Я перестал им быть, когда убивал не разбирая. — Он взял лопатку для помешивания — и одновременно с ним к лопатке потянулась Мара. Их пальцы встретились на деревянной ручке. Они замерли. Мара медленно подняла глаза. Густав смотрел на неё сверху вниз — на бледное лицо, на тёмные глаза, в которых плясали отблески плиты, на губы, которые чуть приоткрылись от неожиданности. Она была вампиршей. Она была старше его. Она помнила его жену. Но сейчас, в этот самый миг, она была просто женщиной, которая ждала, сама не зная чего. Густав положил лопатку на стол. — Мара, — сказал он тихо. — Да? Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Это был неуверенный, почти робкий поцелуй — первый за двадцать лет. Густав боялся, что делает что-то неправильно, боялся, что она оттолкнёт, боялся, что предаёт память Катрин. Но Мара не оттолкнула. Она ответила — мягко, осторожно, словно сама до конца не верила в происходящее. Её холодные губы потеплели от его прикосновения, и она на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту маленькую, невозможную слабость. Лопатка так и осталась лежать на столе. Никто из них не услышал, как открылась входная дверь. Эрик, Кристина и Далия вернулись с прогулки раньше, чем планировали — дождь начал слабеть, и облака стали редеть, пропуская первые намёки на солнечный свет. Далия, раскрасневшаяся и счастливая, вбежала в кухню первой и замерла на пороге. — Ой! — выдохнула она. Мара и Густав отшатнулись друг от друга с такой скоростью, словно их ударило током. Вампирша поправила волосы и резко повернулась к плите. Густав схватил первую попавшуюся кастрюлю и сделал вид, что изучает её содержимое. Эрик и Кристина, вошедшие следом, переглянулись. Уголки губ вампира дрогнули в усмешке. — Мы, кажется, не вовремя, — заметил он. — Вовремя, вовремя! — Густав прочистил горло. — Мы просто... э-э... готовили ужин. Мара помогала мне... с бульоном. — Да, — подхватила Мара, не оборачиваясь. — С бульоном. Далия, всё ещё стоявшая в дверях, склонила голову набок и с интересом посмотрела на обоих. — Дедушка, — сказала она наконец, — у тебя лицо красное. Как мясо, которое папа приносит. — Далия! — хором воскликнули Кристина и Мара. — А что? Я просто констатирую факт. Эрик тихо рассмеялся — редкий звук в этом доме. — Пойдём, Далия, — сказал он, кладя руку на плечо дочери. — Расскажешь мне, что ты узнала из «Трактата о кровных связях». А дедушке и тёте Маре, кажется, нужно закончить с бульоном. — С бульоном, — механически повторил Густав. Густав бросил взгляд на Мару. Вампирша стояла у плиты, помешивая бульон, и её плечи чуть заметно дрожали — то ли от смеха, то ли от смущения. — Мара, — позвал он. — Что? — Я... мы можем поговорить позже? — Да. — Она наконец обернулась, и в её глазах была целая буря эмоций. — Когда закончится ужин. — Договорились. Он вернулся к разделке овощей, а она — к бульону. И пусть за окном снова начинался дождь, в кухне, казалось, стало светлее. Вечером, когда все собрались за столом, Далия без умолку рассказывала о подземном озере, об органе, который «играет сам, если правильно нажать педали», и о том, что папа пообещал научить её ориентироваться в катакомбах. Кристина смотрела на дочь и улыбалась. Эрик, сидевший рядом, держал её за руку под столом. Мара и Густав сидели напротив друг друга. Они не говорили о том, что случилось на кухне, но их взгляды встречались чаще обычного, и каждый раз в этих взглядах было что-то новое — хрупкое, как первый лёд на осенней луже, но уже настоящее. А за окном, под шум дождя, Париж засыпал. И в доме Густава Даэ, где когда-то жили только скорбь и одиночество, теперь звучали смех, разговоры, звон посуды и тихий вампирский шёпот. Новая семья росла, менялась и училась любить — несмотря на всё.