Часть 19. Сердцебиение

Три года минуло с той ночи, когда Мара принесла в дом Густава Даэ окровавленный свёрток с младенцем. Три года — мгновение для вампиров, но для смертных достаточный срок, чтобы изменилось всё. Дом на улице Скриба больше не был жилищем одинокого охотника. Он стал крепостью, колыбелью и убежищем для странной семьи, связанной не столько кровными узами, сколько любовью, которая возникла вопреки законам природы и здравого смысла. Кристина стояла у зеркала в спальне, расчёсывая волосы, и думала о том, как многое переменилось. Эрик, её Ангел, её Призрак, теперь делил с ней не только подземные гроты, но и комнату в доме отца. Далия, их дочь-вампир, росла с пугающей быстротой, и каждое утро, глядя на неё, Кристина замечала новые черты — более резкие скулы, более острый подбородок, более глубокий блеск красных глаз. А Густав и Мара... При мысли об отце и вампирше Кристина улыбнулась. После того поцелуя на кухне прошло много времени, и теперь они держались за руки без прежнего смущения, хотя Густав всё ещё краснел, когда Далия отпускала свои бестактно-точные замечания. Сегодня был ноябрьский день, серый и ветреный. Голые ветви деревьев царапали небо, и в воздухе пахло первым снегом. В такую погоду вампиры могли выходить на улицу без опаски, и Далия, конечно же, рвалась в лес. Кристина отложила щётку и прижала руку к животу. Она пока никому не говорила — даже Эрику. Сначала думала, что это просто усталость. Но теперь, когда тошнота появлялась каждое утро, а сердце билось как-то иначе, она уже почти не сомневалась. Почти. Ей нужно было подтверждение. Она не знала, что подтверждение уже получил кое-кто другой. Далия проснулась в своей комнате с первыми сумерками. Днём она спала мало — вампирская природа требовала всё меньше отдыха, — но сегодня её сон был тревожным. Ей снились олени. Огромный лес, полный запахов, влажная земля под ногами, и где-то впереди — стук сердца, быстрый и тёплый. Она бежала за ним, и её когти выдвигались сами собой, а губы растягивались в голодной улыбке. Проснувшись, она села на постели и прислушалась. Дом был полон звуков — шаги мамы в спальне, голос дедушки на кухне, шёпот тёти Мары у камина. И папа. Папа был где-то внизу, молчаливый, как всегда, но его присутствие ощущалось физически — холодное, спокойное, всепроникающее. Но было кое-что ещё. Далия нахмурилась и прижала руку к виску. В доме билось сердце. Нет, не одно — два. Сердце мамы она знала с рождения: ровное, тёплое, успокаивающее. Но теперь рядом с ним, едва различимый, звучал другой ритм. Быстрее. Тише. Совсем крошечный. Она вскочила с кровати и выбежала в коридор, едва не снеся дверь. Мама стояла у зеркала. Далия замерла на пороге, тяжело дыша. Её красные глаза впились в живот Кристины, и она увидела — не глазами, а тем внутренним зрением, что было дано ей как рождённому вампиру, — крошечный сгусток тепла, второе сердце, бьющееся внутри матери. — Мама, — выдохнула она. — Ты... Кристина обернулась. Увидела лицо дочери — бледное, потрясённое, с горящими алыми глазами. — Ты почувствовала? — тихо спросила она. — Там... там сердце, — прошептала Далия. — Два сердца. У тебя внутри. Кристина подошла к ней и взяла за холодные руки. — Я хотела сказать вам всем сегодня вечером. Я ещё не уверена до конца, но... — Я уверена, — перебила Далия. — Я слышу его. Это мой брат. Или сестра. Они стояли молча, глядя друг на друга. Кристина видела, как в красных глазах дочери борются эмоции: потрясение, радость и что-то ещё — что-то тёмное, собственническое, почти ревнивое. — Ты расскажешь папе? — спросила наконец Далия. — Да. Сегодня. — Хорошо. — Девочка-подросток отпустила её руки и отступила на шаг. — Я... я пойду. Она развернулась и исчезла в коридоре прежде, чем Кристина успела что-то сказать. В гостиной было тепло. Мара сидела у камина с книгой, Густав поправлял дрова, а Эрик стоял у окна, глядя на серое небо. Он чувствовал приближение бури — не погодной, а домашней. Далия в последние недели становилась всё более неспокойной. Вампирская природа требовала выхода: охота, свобода, тьма. Он пытался сдерживать её, но понимал, что вечно это не продлится. Дверь распахнулась. Далия вошла в гостиную стремительным шагом, и её красные глаза метали молнии. Она была одета в тёмно-зелёное платье для верховой езды, которое сама перешила из старого костюма Кристины, и высокие сапоги. Алая прядь в чёрных волосах горела, как факел. — Папа, — сказала она без предисловий, — я иду в лес. Эрик обернулся. — Нет. — Я не спрашивала разрешения. Я ставлю тебя перед фактом. — Далия, — в его голосе зазвенела сталь, — ты не выйдешь за ворота одна. Мы обсуждали это. — Мы обсуждали это сто раз! — она всплеснула руками. — И каждый раз ты говоришь «нет». Почему? Потому что я маленькая? Мне три года, папа, и я выгляжу на пятнадцать! Я сильнее любого обращённого вампира! Я могу превратиться в ворона и улететь хоть сейчас! — Именно поэтому ты не пойдёшь, — отрезал Эрик. — Ты сильна, но неопытна. Ты никогда не охотилась одна. Ты не знаешь леса. Ты не знаешь, кто может там встретиться — охотники, другие вампиры. — А я сижу здесь, в четырёх стенах, как в клетке! — Это не клетка. Это дом. — Для тебя — дом. Для меня — тюрьма! — Её голос сорвался на крик. — Ты не понимаешь! Ты — обращённый, ты не чувствуешь того, что чувствую я! У меня внутри всё горит, папа! Я хочу бежать, хочу охотиться, хочу убивать! Я слышу каждое сердце в этом проклятом городе, и они зовут меня! Мара отложила книгу и поднялась. — Далия, успокойся... — Не вмешивайся, тётя! — огрызнулась девочка, не оборачиваясь. Эрик стоял неподвижно. Его лицо под маской было бледным, а жёлтые глаза горели опасным огнём. Он узнавал эти чувства. Он сам проходил через это — четыре тысячи лет назад, когда Селина обратила его и голод сводил с ума. Но Далия была рождённой. Её инстинкты были острее и неукротимее. — Ты не пойдёшь в лес, — повторил он ледяным тоном. — И это окончательное решение. — Тогда я уйду без твоего разрешения! Она метнулась к двери быстрее, чем успел моргнуть человеческий глаз. Но Эрик был быстрее. Он перехватил её у самого порога, схватив за плечо. Далия зарычала — низко, утробно, совершенно не по-детски. Её пальцы удлинились, выпуская острые, как бритвы, когти. — Отпусти меня, — прошипела она. — Остановись, — ответил он. В этот момент в гостиную вошла Кристина. Она увидела дочь, оскаленную и готовую к драке, и мужа, напряжённого как натянутая струна. — Что здесь происходит?! — Папа не пускает меня на охоту! — выкрикнула Далия, не сводя глаз с Эрика. — Он думает, что я всё ещё младенец! — Ты ведёшь себя как младенец, — холодно ответил вампир. — Взрослые не бросаются на отца с когтями. — Может, мне выпустить и клыки?! — Довольно! — Мара шагнула между ними. — Вы оба! Остановитесь! Но её никто не слушал. Далия рванулась, и Эрик ответил — не ударом, а жёстким захватом. Они закружились по гостиной, два вихря тьмы и силы. Когти Далии рассекли воздух в дюйме от его маски. Эрик перехватил её запястье и дёрнул в сторону. Опрокинулся стул. Мара отскочила к камину. Густав, вернувшийся из кухни с кочергой (по старой охотничьей привычке), замер в дверях, не зная, что делать. — Прекратите! — закричала Кристина. — Вы... Она не договорила. Лицо её внезапно побледнело, она покачнулась и схватилась за живот. Ноги подкосились, и она начала оседать на пол. Всё остановилось мгновенно. Эрик замер. Далия замерла. Когти втянулись обратно в пальцы с влажным звуком. Красные глаза девочки расширились, и в них отразился ужас — не гнев, не ярость, а чистый, незамутнённый ужас. — Мама! — крикнула она и бросилась к Кристине, опередив даже Эрика. Густав подхватил дочь, не дав ей упасть. Мара уже была рядом, ощупывая лоб, запястье, шею. — Она в обмороке, — быстро сказала вампирша. — Дыхание есть. Пульс есть. Положите её на диван! Эрик поднял Кристину на руки — лёгкую, как пёрышко, — и отнёс к дивану. Его лицо было белее мела. Он опустился на колени рядом с ней и сжал её руку. — Кристина... — прошептал он. — Кристина, открой глаза. Далия стояла в стороне, прижав руки к груди. Её трясло. Она только что сражалась с отцом, готовая разорвать его когтями, а теперь... теперь мама лежала без сознания, и всё это было из-за неё. — Это я, — прошептала она. — Это я виновата. Я... мой гнев, моя жажда... я навредила ей... — Далия, — начал Густав, но она не слушала. — Я слышала сердце, — сказала она, и её голос стал выше, почти истерическим. — Два сердца. Я слышала их сегодня утром. Мама... она беременна. У неё внутри ребёнок. Мой брат. Или сестра. А я... я чуть не убила их! В комнате повисла мёртвая тишина. Эрик медленно поднял голову. Его жёлтые глаза встретились с красными глазами дочери. — Что ты сказала? — Беременна, — повторила Далия, и слёзы — кровавые, вампирские — покатились по её бледным щекам. — Мама беременна. Я услышала сердце сегодня утром. Я хотела ей сказать, но... — Беременна? — выдохнул Густав. — От... — От меня, — сказал Эрик. Его голос был хриплым. — От кого же ещё. Мара быстро склонилась над Кристиной, прижала ухо к её животу и замерла. Через мгновение она подняла глаза и кивнула. — Далия права. Я слышу сердцебиение. Очень слабое, но различимое. Срок, наверное, небольшой — месяц или два. В этот момент Кристина застонала и открыла глаза. Увидела над собой лица — встревоженное лицо отца, сосредоточенное лицо Мары, потрясённое лицо Далии и полное муки и надежды лицо Эрика. — Что случилось? — прошептала она. — Ты потеряла сознание, — ответил Эрик. — Кристина... Далия сказала... это правда? Кристина обвела взглядом всех присутствующих, задержалась на заплаканном лице дочери и медленно кивнула. — Да. Я хотела сказать тебе сегодня вечером. Я не была уверена, но... да. Эрик закрыл глаза. Когда он открыл их, в них стояли кровавые слёзы. — У нас будет ребёнок, — сказал он. — У нас будет ребёнок, — повторила она и улыбнулась слабой, но счастливой улыбкой. Далия всхлипнула и бросилась к матери. Она упала на колени перед диваном и уткнулась лицом в плечо Кристины. — Прости меня, мама, — прошептала она. — Прости. Я такая глупая. Я чуть всё не испортила. Я вела себя как чудовище. — Ты не чудовище, — Кристина погладила её по чёрным волосам, пропуская сквозь пальцы алую прядь. — Ты — моя дочь. И ты растешь. Это нормально — злиться, бунтовать, хотеть свободы. — Я чуть не навредила тебе и ребёнку. — Но не навредила. Я просто устала. И перенервничала. — Кристина взяла лицо Далии в ладони и заставила посмотреть на себя. — Послушай меня. Ты услышала его сердце. Ты первая узнала о нём. Это не просто так. Ты — его старшая сестра. И он уже чувствует тебя. Твой гнев, твою любовь — всё. Далия замерла. Потом медленно, неуверенно опустила руку на живот матери. — Я чувствую его, — прошептала она. — Он тёплый. Эрик, всё ещё стоявший на коленях у дивана, положил свою холодную руку поверх рук дочери. — Далия, — сказал он тихо, — прости меня. Она подняла на него красные глаза. — За что? — За то, что не слушал тебя. За то, что держал взаперти. Ты не пленница, Далия. Ты имеешь право на свободу. Я боялся за тебя и перестарался. Далия шмыгнула носом. — Ты всё ещё не пустишь меня на охоту? — Пущу, — неожиданно сказал Эрик. — Но только с Марой. И только в пасмурные дни. — Я согласна! — быстро вставила Мара от камина. — Давно хотела размять когти. Густав крякнул, но ничего не сказал — только покачал головой. Кристина тихо рассмеялась. Это был слабый, но искренний смех. Она чувствовала, как внутри неё бьётся маленькое сердце, и знала: этот ребёнок будет окружён такой любовью, какой не знал ещё ни один вампирский младенец. — Кажется, — сказала она, — у нас будет мальчик. — Откуда ты знаешь? — удивился Эрик. — Не знаю. Просто чувствую. Далия вдруг вскочила на ноги. Её лицо, ещё минуту назад залитое кровавыми слезами, озарилось почти человеческой радостью. — У меня будет брат! — воскликнула она. — Я научу его охотиться! Я покажу ему лес! Я расскажу ему все легенды, которые знаю! — Ему ещё родиться надо, — напомнил Густав. — И вообще, может, это девочка. Эрик посмотрел на дочь, на жену, на тёщу-вампиршу (хотя Мара формально не была тёщей), на старого охотника, который теперь стал его тестем, и вдруг понял: это и есть счастье. Не то счастье, о котором поют в операх — бурное, трагическое, яркое, — а тихое, тёплое, живое. То, ради которого стоило проснуться. За окном начинался первый снег. В доме Густава Даэ, где когда-то жила только тьма, теперь росла новая жизнь.