Часть 20. Рождение

Почти два года минуло с того ноябрьского дня, когда Далия услышала второе сердце. Два года — для вампиров срок ничтожный, но для Кристины Даэ они стали самыми долгими и самыми трудными в её жизни. Беременность протекала тяжело. Ребёнок, зачатый от вампира, рос медленно и требовал сил, которых у смертной женщины почти не было. Первые несколько месяцев Кристина ещё пыталась вести привычный образ жизни — пела в Опере, гуляла с Далией в пасмурные дни, помогала Маре по дому. Но к концу первого года она уже почти не вставала с постели. Её кожа стала бледной, под глазами залегли тени, а пульс временами замедлялся так, что Эрик в панике прижимал ухо к её груди, проверяя, бьётся ли сердце. — Она не выдержит, — сказал он однажды ночью Надиру, когда они сидели в библиотеке вдвоём. — Человеческое тело не приспособлено вынашивать вампирское дитя. — Ты не знаешь наверняка, — возразил перс. — Случаи известны. Дампиры рождались и раньше — редко, но рождались. — Дампиры? — Эрик поднял голову. — Полукровки. Дети вампира и смертной женщины. О них мало что известно — слишком мало было задокументированных случаев. Но те, что описаны в хрониках, выживали. И матери выживали тоже. Эрик ничего не ответил, но на следующий день он сделал то, чего поклялся не делать никогда: он укусил Кристину. Не для того, чтобы обратить — для этого требовалось нечто большее, — а чтобы впрыснуть в её кровь крошечную дозу вампирского яда. Того самого, что обезболивал и ускорял регенерацию у смертных. Кристина вскрикнула, когда его клыки вонзились в запястье, но уже через минуту её дыхание выровнялось, а боль в пояснице, мучившая её неделями, отступила. — Прости, — прошептал Эрик, прижимая её руку к губам. — Я не хотел... но другого способа нет. — Ничего, — слабо улыбнулась она. — Ты спасаешь меня. Снова. С тех пор он кусал её каждые несколько дней — осторожно, почти нежно, ненавидя себя за это и одновременно понимая, что без его яда она не дотянет до родов. А потом, на исходе второго года, срок подошёл. Схватки начались ночью. Кристина проснулась от резкой боли внизу живота и закричала. Эрик, не спавший в своём кресле у её постели, вскочил мгновенно. В доме зажглись свечи, захлопали двери, зазвучали быстрые шаги. — Началось! — крикнула Мара, вбегая в спальню. — Густав, кипяти воду! Надир, готовь инструменты! — Почему я кипячу воду? — растерянно спросил Густав, но уже раздувал огонь в плите. — Потому что так принято! — отрезала вампирша. Далия стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. За эти два года она изменилась почти до неузнаваемости. Теперь она выглядела лет на восемнадцать — высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, в которых алая прядь горела как маяк. Её красные глаза, когда-то по-детски круглые, теперь были раскосыми и острыми, а губы налились тем самым вампирским алым, которое отличало рождённых от обращённых. Она была прекрасна — той жуткой, нечеловеческой красотой, что заставляла прохожих оборачиваться и вздрагивать. Но сейчас она была просто испуганной старшей сестрой. — Папа, — позвала она, когда Эрик вышел из спальни, — Папа, с ней всё будет хорошо? Эрик посмотрел на дочь. Он сам дрожал — впервые за четыре тысячи лет. — Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда... я не видел, как рождаются дети. — Я тоже, — прошептала Далия. — Но я слышу два сердца. Оба бьются. Она взяла отца за руку, и они вместе ждали. Прошёл час. Потом ещё один. Потом ещё. Из-за закрытой двери доносились стоны Кристины, обрывки команд Мары и успокаивающий голос Надира. Один раз Мара выскочила в коридор с окровавленными тряпками и, увидев лица Эрика и Далии, быстро сказала: «Всё нормально, всё идёт как надо», — и скрылась обратно. Густав, закончивший кипятить воду, сидел в гостиной и бессмысленно смотрел в стену. Ему было страшно. Он потерял одну жену — и мысль о том, что он может потерять дочь, была невыносима. Но он держался. Ради Кристины. Ради внука. Ради всех. Далия ходила по коридору взад-вперёд. Эрик стоял неподвижно, прислонившись к стене, и прислушивался к звукам за дверью. А потом всё стихло. На несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Далия перестала ходить. Эрик отлепился от стены. Густав поднялся с кресла. И в этой тишине раздался крик. Тонкий, пронзительный, полный возмущения — так кричат все новорождённые, будь они люди, вампиры или кто-то ещё. Это был крик жизни, и он был прекрасен. Дверь открылась. На пороге стояла Мара — растрёпанная, с засученными рукавами и пятнами крови на фартуке. — Идите, — сказала она. — Можете войти. Эрик шагнул вперёд первым. Далия — следом. Густав задержался на пороге, не решаясь. Кристина лежала на кровати, измученная, бледная, но сияющая. Её мокрые волосы прилипли ко лбу, руки дрожали, но она улыбалась — так, как не улыбалась никогда за эти два тяжёлых года. А на её груди, завёрнутый в мягкую белую ткань, лежал крошечный свёрток. — Это мальчик, — тихо сказала она. — Наш сын. Эрик подошёл к кровати и опустился на колени. Дрожащей рукой он отогнул край ткани и увидел лицо. Мальчик был крошечным, гораздо меньше, чем Далия при рождении, но вполне человеческих размеров. Кожа у него была тёплая и розовая — не вампирская бледность, а здоровый человеческий румянец. Глаза, закрытые сейчас, не просвечивали алым сквозь веки — они были тёмными, как у матери. Губки, приоткрытые во сне, были нежного кораллового цвета, а не кроваво-красными. И — самое главное — он дышал. Грудь поднималась и опускалась, и в этом дыхании слышался ровный, спокойный ритм живого сердца. — Он человек? — прошептал Эрик. — Дампир, — ответил Надир, вытирая руки полотенцем. — Полукровка. Редчайший случай. Я читал о таких, но никогда не видел своими глазами. — Дампир, — повторила Далия, подходя ближе. Она склонилась над братом, и её красные глаза расширились от любопытства. — Он тёплый. И сердце бьётся быстрее моего. Но медленнее, чем у мамы. Странно. — Ему не нужна кровь, — сказала Мара, снимая фартук. — Дампиры питаются обычной едой, как люди. И солнце не причиняет им вреда. — Совсем? — удивился Густав, наконец решившийся войти. — Совсем, — подтвердил Надир. — Они наследуют лучшее от обоих родителей. Силу вампира — но без его проклятий. Долголетие — но без вечной жажды. Быстрый рост — но без зависимости от тьмы. — Но и сила их ограничена, — добавила Мара. — Они не так быстры, как рождённые вампиры. Не умеют колдовать. Не обращаются в туман или воронов. Они — мост между мирами, но не принадлежат полностью ни одному из них. — Ему не нужно принадлежать, — тихо сказала Кристина, глядя на сына. — Ему нужно просто быть. Жить. Дышать. Расти. Эрик протянул палец и коснулся крошечной ладошки. Мальчик рефлекторно сжал его — крепко, по-младенчески, и вампир вздрогнул. — Как мы его назовём? — спросил он. — Я думала об этом, — Кристина перевела взгляд на мужа. — Натаниэль. Это значит «дар Божий». — Натаниэль, — произнёс Эрик, пробуя имя на вкус. — Натаниэль Даэ? Или... — Натаниэль, сын Эрика и Кристины, — твёрдо сказала она. — Никаких фамилий. У легенд не бывает фамилий. Далия, стоявшая у изголовья, вдруг шмыгнула носом. Все обернулись к ней. — Я не плачу, — сказала она быстро. — Конечно, — улыбнулась Мара. — Это просто... — она запнулась, — у меня теперь есть брат. И я обещаю: я научу его всему. Я покажу ему лес. Я расскажу ему про Лилит и про Девятерых, про «Кодекс Первородных» и про то, как я придумала защиту от солнца. И никто — никто! — никогда не тронет его. — Я верю, — сказала Кристина. — Иди сюда. Далия подошла и осторожно, боясь навредить, взяла брата на руки. Свёрток был крошечным по сравнению с её ладонями, но она держала его с такой нежностью, какой никто не ожидал от вампира, ещё недавно метавшегося в боевой ярости по гостиной. — Привет, Натаниэль, — прошептала она. — Я твоя сестра. Я буду защищать тебя всю твою жизнь. А жизнь у тебя будет долгая. Очень долгая. Младенец открыл глаза. Они были тёмно-карими — не красными, не жёлтыми, а глубокого, тёплого оттенка, как гречишный мёд или осенняя листва. Он посмотрел на сестру, на отца, на мать — и вдруг зевнул. Крошечный ротик широко открылся, обнажая беззубые дёсны, и все в комнате рассмеялись. — У него твои глаза, — сказал Эрик, глядя на Кристину. — А нос — твой, — ответила она. — Бедный ребёнок. — Не смей так говорить! — Шучу. — Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Спасибо. За сына. За всё. Кристина прикрыла глаза, всё ещё улыбаясь. Усталость накатывала волнами, но это была хорошая усталость. Та, что бывает после долгого пути, который наконец завершился. Густав, всё это время молча стоявший в дверях, вдруг прочистил горло. — Значит, дед, — сказал он хрипловато. — Я — дед вампира. То есть дампира. То есть... — Ты — дед, — перебила Мара, беря его под руку. — И это прекрасно. — Да уж, — пробормотал он, но в его глазах блестели слёзы. — Катрин бы понравилось. Кристина протянула к нему руку, и он подошёл, сжал её пальцы и долго не отпускал. Поздно ночью, когда все разошлись, Эрик остался сидеть у кровати. Кристина спала, Натаниэль спал в колыбели рядом, а Далия — впервые за многие месяцы — заснула по-человечески, свернувшись калачиком на диване в гостиной, измотанная переживаниями. Вампир смотрел на сына. Крошечная грудь поднималась и опускалась, тёплое сердце билось ровно и спокойно, и никакая жажда крови не омрачала этот сон. Дампир. Мост между мирами. Живое доказательство того, что любовь может преодолеть даже самые древние проклятия. — Натаниэль, — прошептал Эрик, пробуя имя. — Дар Божий. Он не верил в Бога. Но в эту ночь, глядя на спящего сына, он впервые за четыре тысячи лет подумал, что, возможно, ошибался. За окном занимался рассвет. Солнце, смертельный враг вампиров, поднималось над Парижем, и его первые лучи коснулись подоконника. Эрик отодвинулся в тень — привычка, выработанная тысячелетиями. Но его сын, когда проснётся, сможет выйти на свет. И это было самое большое чудо из всех.