Часть 29. Грань

Три недели Далия держалась. Это было самое трудное, что она когда-либо делала — труднее, чем охота на первого оленя, труднее, чем изучение «Кодекса Первородных» на латыни, труднее, чем признание правды о своём рождении. Она решила выбросить из головы все мысли о человеческой крови и о вампире с красными очками. Решила — и делала. Каждое утро она просыпалась и говорила себе: «Сегодня я справлюсь». И справлялась. Улыбалась через силу, когда Кристина звала её завтракать. Пила травяную смесь Надира, хотя та уже не приносила ни насыщения, ни облегчения — просто горькая жидкость, от которой немного притуплялась острота голода. Ходила в библиотеку, разбирала каталоги, переводила манускрипты. Возвращалась домой и помогала матери с Натаниэлем: читала брату вслух, учила его складывать из букв слова, рисовала с ним карты вымышленных стран. Вечерами спускалась на кухню и чистила картошку вместе с Густавом, слушая его ворчливые рассказы о старых временах. Никто ничего не замечал. Никто, кроме Мары. Вампирша видела всё: как дрожат пальцы Далии, когда она переворачивает страницы, как темнеют тени под её красными глазами, как она замирает на полуслове, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Но Мара молчала. Она знала: если Далия захочет говорить — она заговорит сама. А если нет — никакие расспросы не помогут. На исходе третьей недели, за ужином, Эрик неожиданно сказал: — Я думал о том, что ты просила. Насчёт тренировок. Далия подняла голову. Она почти забыла об этом разговоре — он случился больше месяца назад. — И? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я согласен, — сказал Эрик. — Ты хорошо себя вела в последнее время. Сдержанно, ответственно. Я вижу, что ты стараешься. Поэтому я научу тебя сражаться. Начнём завтра вечером, в лесу. Далия моргнула. На мгновение её лицо осветилось искренней, невымученной радостью — первой за много дней. — Правда? — Правда. Но предупреждаю: я не буду щадить тебя. — Я и не прошу пощады. Кристина, сидевшая рядом, улыбнулась и сжала руку дочери. Густав одобрительно крякнул. Натаниэль, не понимавший сути разговора, на всякий случай захлопал в ладоши. Только Мара, сидевшая в углу с чашкой подогретой крови, бросила на Далию долгий, внимательный взгляд и ничего не сказала. Первые три занятия прошли хорошо. Они выходили в лес после заката, когда небо на западе ещё догорало последними отблесками, а под деревьями уже сгущалась тьма. Эрик учил её стойкам, уклонениям, ударам. Он показывал, как использовать вампирскую скорость в бою — не просто бежать быстрее, а двигаться экономно, без лишних движений. Он гонял её до седьмого пота (метафорически — вампиры не потеют), заставлял повторять одно и то же десятки раз, и Далия впервые за долгое время чувствовала себя живой. На четвёртый вечер что-то изменилось. Они отрабатывали захват — Эрик показывал, как вырваться, если противник схватил сзади. Далия повторяла движение, но её тело не слушалось. Руки были ватными, ноги — свинцовыми. Она попыталась сделать бросок, как учил отец, но поскользнулась на мокрой траве и упала на одно колено. — Соберись, — сказал Эрик. — Ты можешь лучше. — Я в порядке, — ответила она, поднимаясь. Голова закружилась на мгновение, но она заставила себя выпрямиться. — Нет, не в порядке. Ты двигаешься медленнее, чем вчера. В чём дело? — Ни в чём. Просто устала. Эрик хмыкнул, но не стал допытываться. Они продолжили. Далия сжала зубы и заставила себя двигаться — быстрее, резче, точнее. Ей почти удалось убедить отца, что всё нормально. Почти. На пятый вечер всё рухнуло. Они занимались в лесу чуть больше часа. Эрик показывал сложную комбинацию — удар, уклонение, контратаку, — и Далия повторяла за ним, но каждое движение давалось ей с трудом. Голод, который она глушила неделями, больше не сидел тихо. Он вгрызался в неё изнутри, как зверь, запертый в клетке. Её тело, лишённое настоящей крови, начало пожирать само себя. Мышцы не слушались. Кости болели. В глазах плыло. — Далия, стойка! Ты забыла стойку! — рявкнул Эрик. — Ещё раз! Она встала в стойку. Попыталась повторить комбинацию. Удар — мимо. Уклонение — слишком медленно. Контратака — слабая, как у новорождённого младенца. — Что с тобой сегодня?! — Эрик опустил руки и шагнул к ней. — Ты делаешь ошибки, которых не делала даже в первый день! Ты не слушаешь, ты не... Он осёкся. Далия стояла перед ним, опустив голову, и не отвечала. Никакого огрызания. Никакого «я в порядке». Просто молчание. — Далия? — его голос смягчился. — Что... Она покачнулась. Колени подогнулись, и она начала падать — медленно, как подкошенное дерево. Эрик едва успел подхватить её, не дав удариться о землю. — Далия! Далия, открой глаза! Она не открыла. Её лицо было бледным как снег, дыхание — едва слышным. Эрик прижал её к груди и, забыв о тренировке, забыв обо всём, побежал к дому с вампирской скоростью. В своём кабинете у Оперы Люциан Рациу сидел над бухгалтерскими книгами и пытался сосредоточиться. Получалось плохо. Мысли постоянно возвращались к Далии — к её лицу в свете камина, к её голосу, к её поцелую. Прошло три недели с той ночи, а она так и не пришла. Он не винил её. Но боль от её отсутствия была почти физической. Внезапно его грудь пронзила острая вспышка. Люциан вскрикнул и схватился за край стола. Бокал с кровью опрокинулся, алая жидкость залила бумаги, но он не обратил на это внимания. Перед его глазами встало видение — яркое, как явь. Далия лежала на мраморных плитах. Её кожа была серой, как пепел, красные глаза закрыты. Он видел, как она рассыпается — медленно, неумолимо: сначала кончики пальцев обращаются в серую пыль, потом руки, плечи, лицо. Последней исчезла алая прядь, вспыхнув на мгновение, как пламя свечи. — Нет, — прошептал он. — Нет! Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Люциан вскочил, опрокинув стул. Его сердце колотилось — мёртвое, вампирское, но способное чувствовать страх. Он не знал, было ли это пророчеством или предупреждением, но он знал, что не будет сидеть сложа руки. Он выбежал из кабинета, даже не захватив плащ. Эрик ворвался в дом, держа дочь на руках. — Кристина! Мара! Кто-нибудь! Первой прибежала Мара. Одного взгляда на Далию хватило, чтобы её лицо исказилось тревогой. — Что случилось?! — Не знаю. Она упала в обморок на тренировке. Я ничего не заметил... она не жаловалась... — Положи её на диван. Быстро. Эрик бережно опустил Далию на диван в гостиной. Мара склонилась над ней, прижала ухо к груди, пощупала пульс, оттянула веко. — Она истощена, — сказала вампирша. — Очень истощена. Но она тщательно это скрывала. — Я должен найти Надира, — сказал Эрик. — Присмотри за ней. Он исчез. Кристина, прибежавшая на шум, схватила Натаниэля, который тоже проснулся, и увела его наверх, чтобы не пугать. Мара осталась одна с Далией. Она взяла холодные пальцы девушки в свои руки и начала тихо, монотонно напевать — ту самую колыбельную, которую когда-то слышала от Дейры. Долгие минуты ничего не происходило. Затем веки Далии дрогнули. — Мара... — прошептала она, не открывая глаз. — Я здесь, девочка. Я здесь. Губы Далии шевельнулись, и она произнесла два слова — едва слышно, как шорох листьев: — Люциан... кровь... И снова провалилась в забытьё. Мара замерла. Люциан. Кровь. Она не знала, кто такой Люциан и что он значил для Далии. Но она знала, что Далия никогда не попросила бы о том, что не было жизненно необходимо. В этот момент в гостиную вбежали Эрик и Надир. Перс, в ночном колпаке и наспех накинутом халате, сразу опустился на колени у дивана. Его пальцы пробежались по запястью Далии, по шее, по вискам. — Истощение, — подтвердил он. — Крайнее. Она не получала достаточно питания неделями. Возможно, дольше. Организм вампира способен долго скрывать слабость, но потом... — Она пила смесь, — перебил Эрик. — Каждый день. Я видел. — Смесь не могла ей помочь, — Надир покачал головой. — Я подозревал это, но надеялся, что ошибаюсь. Рождённым вампирам нужна человеческая кровь, Эрик. Хотя бы иногда. Без неё они угасают. Медленно, но неотвратимо. — Она не говорила мне. — Она не хотела тебя расстраивать, — тихо сказала Мара. — Она вообще никого не хотела расстраивать. Три недели она улыбалась через силу. Я видела. И молчала. Прости, Эрик. Эрик закрыл лицо рукой. — Что она сказала? — спросил он. — Перед тем как ты... — Она сказала: «Люциан» и «кровь», — ответила Мара. — Я не знаю, кто это. Но, кажется, она просила... Договорить она не успела. В дверь постучали — громко, настойчиво. Эрик поднял голову. — Я знаю, кто это, — сказал он мрачно. — Я сам разберусь. Он подошёл к двери и распахнул её. На пороге стоял Люциан Рациу — без плаща, без цилиндра, в растерзанном сюртуке и с совершенно безумным выражением лица. Его красные очки были сбиты набок, волосы растрёпаны, а в глазах, видимых теперь поверх стёкол, горело отчаяние. — Я знаю, что вы меня не ждали, — выпалил он. — Я знаю, что вы меня, скорее всего, ненавидите. Но я почувствовал, что Далии плохо. Я не мог не прийти. — Вы, — процедил Эрик. — Это вы давали ей кровь. — Да. — Люциан не отвёл взгляда. — И она брала её. Добровольно. Взамен я не требовал ничего, что могло бы ей навредить. Я не враг, Эрик из клана Ноблеменов. Я тот, кто хочет спасти вашу дочь. Эрик колебался одно мгновение. Затем отступил в сторону. — Входите. Люциан вошёл в гостиную и, увидев Далию на диване, замер. Его лицо исказилось болью — почти такой же сильной, как в его видении. Он полез во внутренний карман сюртука и достал пузырёк с тёмно-алой кровью — тот самый, который, видимо, всегда носил с собой. — Вот, — сказал он, протягивая пузырёк Эрику. — Это человеческая кровь. Чистая. Я даю её вам. Отдайте ей. Эрик взял пузырёк. Посмотрел на Люциана долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались подозрение, гнев и — где-то глубоко — тень признательности. — Теперь уходите, — сказал он. — Но... — Уходите. Если то, что вы сказали, правда, я... — Эрик запнулся. — Я подумаю. Но сейчас вам лучше уйти. Люциан бросил последний взгляд на Далию — бледную, неподвижную, похожую на сломанную лилию, — и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась. Эрик опустился на колени у дивана, открыл пузырёк и приподнял голову дочери. — Пей, — прошептал он, поднося горлышко к её губам. — Пожалуйста, пей. Прошла секунда. Другая. Затем Далия вздрогнула, и её губы сомкнулись вокруг горлышка. Она сделала глоток, другой, третий. Кровь потекла в неё, и с каждым глотком на её щеках проступал слабый румянец, а дыхание становилось ровнее и глубже. Надир считал пульс. Мара держала её за руку. Эрик смотрел, боясь моргнуть. Наконец Далия открыла глаза. Они были красными и слабыми, но в них теплилась жизнь. — Папа? — прошептала она. — Я... что случилось? — Ты упала в обморок, — ответил Эрик, и его голос дрогнул. — Ты едва не умерла у меня на руках. — Я... я не хотела... — Знаю. — Он прижал её к груди — крепко, как никогда раньше. — Знаю. Прости меня. Я должен был заметить. Далия закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё, вместе с выпитой кровью, разливается тепло. Она всё ещё была слаба. Она всё ещё не знала, что будет дальше. Но она была жива. И где-то на улице, под холодным декабрьским небом, Люциан Рациу стоял, прислонившись спиной к стене дома, и ждал. Он не знал, примут ли его когда-нибудь в эту семью. Но он знал одно: пока Далия жива, у него есть надежда.