Часть 30. Похищение

Утром после того страшного вечера Далия проснулась в своей постели. Сознание возвращалось медленно, толчками, как пламя свечи, которое никак не может разгореться. Первое, что она почувствовала, — слабость. Не та обычная усталость после тренировки, а глубокая, всепроникающая немощь, словно из неё выкачали всю вампирскую силу, оставив лишь оболочку. Она попыталась приподняться на локтях — и не смогла. Руки дрожали, как у столетней старухи. Тогда она просто повернула голову и увидела на прикроватном столике пустой пузырёк из-под крови, а рядом с ним — поднос с бульоном, к которому она не притронулась. Вчерашняя ночь всплыла в памяти обрывками: крик отца, холод земли, голос Люциана, кровь на губах. Дверь приоткрылась, и вошла Мара. Она несла в руках небольшую деревянную коробку, перевязанную простой бечёвкой. — Это стояло у дверей, — сказала вампирша, ставя коробку на столик. — Ни записки, ни карточки. Но я догадываюсь, от кого. Далия перевела взгляд на коробку. Мара открыла крышку: внутри, в специальных углублениях, обитых бархатом, лежали пять стеклянных колб с тёмно-алой жидкостью. Человеческая кровь. Чистая, свежая — она узнала запах даже сквозь стекло. — Люциан, — прошептала Далия. — Должно быть. — Мара вынула одну колбу и протянула ей. — Ты должна выпить. Хотя бы половину. — Я не хочу. — А придётся. Ты потеряла почти все силы, Далия. Если не будешь пить, восстановление займёт недели. Или не наступит вовсе. Далия взяла колбу дрожащей рукой и сделала глоток. Потом ещё один. Кровь потекла в неё, и слабость немного отступила — не исчезла, но перестала быть парализующей. Она смогла сесть. Смогла сама держать колбу. Смогла допить её до конца и не пролить ни капли. — Умница, — сказала Мара, забирая пустую колбу. — Теперь отдыхай. — Где папа? — Ушёл с Густавом по делам. Он скоро вернётся. Далия откинулась на подушки и закрыла глаза. Она не знала, что Эрик нашёл у дверей не только коробку, но и самого Люциана — тот стоял на крыльце, когда вампир вышел на рассвете. Между ними состоялся короткий, напряжённый разговор, смысл которого сводился к одному: «Уходите. И держитесь подальше от моей дочери». Люциан ушёл, но коробку оставил. И теперь Эрик сидел в гостиной, глядя на оставшиеся колбы, и пытался понять, как ему относиться к румынскому вампиру, который спас его дочь, но при этом был послан её убить. День тянулся медленно. Далия то просыпалась, то снова проваливалась в сон. Её тело требовало отдыха, и она не сопротивлялась. Но сны были неспокойными. Ей приснилась скала. Она стояла на вершине, и вокруг неё, на голом камне, лежали три тела. Кристина — с закрытыми глазами, бледная и неподвижная. Натаниэль — с раскинутыми руками, словно сломанная кукла. Густав — с выражением ужаса, застывшим на лице. Все трое были мертвы. С неба лил дождь, холодный и частый, и капли барабанили по камню, смешиваясь с кровью, которой был залит весь уступ. Далия попыталась закричать, но голос не слушался. Она посмотрела на свои руки — они были в крови. Провела пальцами по лицу — на губах и подбородке запеклась тёмная корка. Она отшатнулась, развернулась и увидела перед собой высокое зеркало в чёрной раме. Оттуда на неё смотрело её собственное отражение — с красными глазами, с окровавленным ртом и короной из чёрных алмазов на голове. Такой же короной, какую она видела во сне про армию под солнцем. — Нет, — прошептала она, отступая от зеркала. — Нет, это неправда! Она опустила взгляд вниз, на дождь, на камень, на тела — и вдруг поняла, что стоит не на скале. Она стояла на горе. Огромной горе из человеческих тел — мужчины, женщины, дети, сложенные друг на друга, как поленья. Гора росла, становилась всё выше, потому что там, далеко внизу, какие-то фигуры в тёмных плащах тащили новые и новые трупы к подножию. Древние вампиры. Пробуждённые. Присягнувшие ей. — Я не хотела... — прошептала она. — Я не хотела этого! И тогда сквозь тучи пробилось солнце. Яркое, ослепительное, смертельное. Оно коснулось её лица, её рук, её короны — но она не загорелась. Она стояла под солнцем, и оно не убивало её. А внизу вампиры, укрытые её тенью, продолжали свою страшную работу. Далия проснулась с криком. Она села на постели, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то у горла. Руки дрожали. Она оглядела комнату, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон. Но ощущение — липкое, тошнотворное, — осталось. За окном светило солнце. Редкое для декабрьского Парижа, яркое и чистое. Далия медленно, держась за стену, поднялась с постели. Ноги слушались плохо, голова кружилась, но она шла — шаг за шагом — к окну. Ей нужно было увидеть свет. Ей нужно было знать, что она не боится. Она протянула руку к оконной раме. — Нет! — раздался голос позади неё. Эрик стоял в дверях с подносом в руках. Он поставил поднос на столик и быстро подошёл к дочери, отводя её руку от окна. — Ты с ума сошла? Солнце! — Я не боюсь, — тихо сказала она. — А я боюсь. — Он закрыл окно и задёрнул штору. — Ты ещё слишком слаба. Не рискуй. Далия не стала спорить. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сон всё ещё стоял перед её мысленным взором: гора из тел, корона, солнце. Она не хотела становиться королевой мёртвых. Не хотела, чтобы её сила покупалась ценой чужих жизней. Но сон говорил ей, что именно это и случится. Или уже случилось? — Где мама? — спросила она. — Ушла в Оперу с Натаниэлем, — ответил Эрик. — Репетиция. Она хотела остаться с тобой, но я настоял. Ей нужно отвлечься. Далия кивнула. Но что-то внутри неё сжалось. Сон был слишком ярким. Слишком реальным. Она не могла отделаться от ощущения, что это было не просто сновидение, а предупреждение. В своей квартире у Оперы Люциан мерил шагами кабинет. Он не спал всю ночь. Коробка с колбами, которую он оставил у дверей дома на улице Скриба, была его единственной надеждой на то, что Далия получит необходимую кровь. Но Эрик не впустил его. Эрик смотрел на него с такой ненавистью и подозрением, что Люциану стоило огромных усилий не ответить тем же. Он хотел помочь. Хотел быть рядом. Хотел держать её за руку, когда она открывала глаза, и говорить, что всё будет хорошо. Но вместо этого он сидел в четырёх стенах, бесполезный и отверженный. В дверь постучали — резко, требовательно. Люциан обернулся. — Войдите. На пороге стоял вампир. Не его слуга — кто-то другой. Молодой с виду, с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, и бледно-голубыми глазами, в которых светилась насмешка. Одет он был в дорожный плащ, забрызганный грязью, и держал в руке конверт с печатью Ноблеменов. — Меня зовут Джереми, — произнёс он, не дожидаясь приглашения, и вошёл в комнату. — Я послан главой клана, чтобы... поторопить вас, месье Рациу. — Я не нуждаюсь в поторапливании, — холодно ответил Люциан. — Я работаю. — Работаете? — Джереми оглядел кабинет, задержался взглядом на опрокинутом бокале и засохшей лужице крови на столе. — Что-то незаметно. Девчонка всё ещё жива, вы всё ещё здесь, а Эдгар теряет терпение. Он дал вам два года — прошло уже несколько недель. Вы понимаете, что будет, если вы не справитесь? — Я не собираюсь справляться, — спокойно ответил Люциан. — Передайте Эдгару, что я выхожу из игры. Я не убью Далию. Более того — я буду защищать её от любого, кто попытается это сделать. Джереми перестал улыбаться. Его бледные глаза стали холодными и опасными. — Вы понимаете, что говорите, месье Рациу? Это объявление войны. — Это объявление моей позиции, — отрезал Люциан. — А теперь — убирайтесь. Джереми посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Затем поклонился — издевательски низко — и вышел, не сказав ни слова. Люциан остался один. Он знал, что этот разговор будет иметь последствия. Но не знал, какие именно. И не знал, что Джереми, выйдя из его квартиры, направился не обратно в Лондон, а прямиком в Оперу. Джереми знал, кто такие Кристина Даэ и Натаниэль. Эдгар снабдил его всей необходимой информацией: жена Призрака, мать дампира, смертная женщина, которую вампир любит больше собственной вечности. Идеальная мишень. Если Далию нельзя убить сразу, можно выманить её в Лондон, где Эдгар подготовил ловушку. А для этого нужно забрать тех, кого она любит. У Джереми было двое помощников — молодые вампиры, обращённые им лично. Втроём они вошли в Оперу через служебный вход и поднялись в зрительный зал. Репетиция уже заканчивалась: Кристина стояла на сцене, Натаниэль сидел на краю оркестровой ямы, болтая ногами, а музыканты собирали инструменты. Густава не было — он ушёл домой раньше. Охраны, способной остановить вампиров, не было вообще. Джереми не стал медлить. Он дал знак помощникам, и те, двигаясь с вампирской скоростью, перехватили Кристину и Натаниэля прежде, чем кто-то успел закричать. Один закрыл рот Кристине, второй подхватил мальчика. Джереми вышел на сцену, окинул взглядом опустевший зал и улыбнулся. — Передайте Эрику и его дочери, — сказал он замершим от ужаса музыкантам, — что семья Даэ приглашена в Лондон. Пусть поторопятся. Он бросил на пол конверт, запечатанный гербом Ноблеменов, и исчез в тенях вместе со своей добычей. Эрик и Густав вернулись в Оперу через час. Кристина должна была закончить репетицию и привести Натаниэля домой, но прошло слишком много времени. У входа их встретил бледный скрипач из оркестра и дрожащим голосом сообщил: мадам Даэ и мальчика похитили. Густав побледнел так, что его лицо стало почти вампирски-белым. Эрик молчал, но его молчание было страшнее любых криков. Они обыскали зал, нашли конверт, прочитали короткую записку от Джереми и переглянулись. — Это тот, кого послал Эдгар, — сказал Эрик. — Чтобы выманить Далию. — Или чтобы наказать Люциана, — добавил Густав. — Ты говорил, он отказался убивать нашу девочку. — Тогда это моя вина, — сквозь зубы проговорил Эрик. — Я должен был понять, что они не остановятся. Они вышли из Оперы и направились к квартире Люциана. Если румынский вампир знает что-то, он расскажет. И если он причастен — он умрёт. Люциан встретил их на пороге. Одного взгляда на лица Эрика и Густава было достаточно, чтобы он всё понял. — Что случилось? — Кристину и Натаниэля похитили, — коротко сказал Эрик. — Мы нашли это. — Он бросил конверт на стол. Люциан развернул письмо. Его лицо окаменело. — Это Джереми, — сказал он. — Один из слуг Эдгара. Он приходил ко мне час назад, требовал, чтобы я убил Далию. Я отказался. Он... он, должно быть, решил действовать сам. — Значит, это из-за вас, — процедил Густав, сжимая кулак. — Да, — не стал отрицать Люциан. — И я исправлю это. — Как? — Я поеду в Лондон. Я найду Джереми, Эдгара, кого угодно. Я верну их. Эрик долго смотрел на него — тем самым взглядом, который заставлял дрожать даже Древних. Затем сказал: — Мы едем с вами. И если с ними что-то случится, я убью вас первым. — Если с ними что-то случится, — тихо ответил Люциан, — я убью себя сам. Когда они вернулись домой, чтобы собраться в дорогу, то застали пустую гостиную и записку на столе. Почерк Далии — торопливый, неровный. «Я знаю, что случилось. Я слышала ваш разговор с Люцианом через дверь. Мы с Марой уехали в Лондон. Не ищите нас — мы будем быстрее. Простите. Я верну их. Далия». Эрик скомкал записку в кулаке. — Она слаба! Она едва ходит! Куда она... — Она — рождённый вампир, — перебил его Люциан. — И она не одна. Мара — опытный воин. Если они сядут на поезд, то будут в Лондоне раньше нас. — Тогда не будем терять время, — сказал Густав, застёгивая плащ. — Я знаю короткий путь через Руан и порт. Если мы выедем сейчас, то будем в Лондоне к утру. — Я с вами, — твёрдо сказал Люциан. Эрик посмотрел на него долгим взглядом и кивнул. В это время поезд на Лондон мчался сквозь ночную французскую равнину. В купе первого класса сидели две женщины — одна с длинной алой прядью в чёрных волосах, вторая — бледная, с тёмными глазами и старым шрамом на боку. Далия смотрела в окно на проплывающие огни деревень и молчала. Мара сидела рядом и держала в руках колбу с кровью — вторую из тех, что оставил Люциан. — Выпей ещё, — сказала вампирша. — Нам понадобятся силы. — Я уже выпила две. — Выпей третью. Ты всё ещё слаба, а впереди — бой. Далия взяла колбу и сделала глоток. Потом ещё один. Кровь помогала, но слабость уходила медленно. Она всё ещё чувствовала себя опустошённой. Но мысль о матери и брате, о том, что они сейчас в руках врага, придавала ей сил больше, чем любая кровь. Дверь купе отворилась, и вошёл пассажир. Высокий мужчина в дорожном костюме, с тростью и небольшим саквояжем. У него было открытое, приятное лицо, рыжеватые волосы и бакенбарды — такие носили в Англии. Он поклонился дамам и сел напротив. — Прошу прощения за вторжение, — сказал он с лёгким акцентом, который Далия не сразу узнала. — Остальные купе заняты. Позвольте представиться: Георг Вайсс, путешественник. — Мы не расположены к беседе, — холодно ответила Мара. — Понимаю. — Георг улыбнулся. — Но я не обычный попутчик. Я, видите ли, вампир. И я знаю, кто вы. Далия и Мара напряглись одновременно. Когти Далии выдвинулись под столом, но Георг поднял руки: — Я не враг! Я — путешественник, учёный, если угодно. Изучаю вампирские кланы Европы. Был в Лондоне две недели назад. Знаю, где находится логово Ноблеменов. И могу провести вас туда коротким путём. — Почему мы должны вам верить? — спросила Далия. — Потому что я ненавижу Эдгара, — просто ответил Георг. — Он разрушил мой род, когда я был ещё смертным. И потому, что вы — Далия, дочь Дейры. Я помню вашу мать. Она была великой. Далия смотрела на него, пытаясь уловить ложь. Но вампирское чутьё молчало. Этот человек — вампир — говорил правду. — Хорошо, — сказала она. — Рассказывайте. Георг достал из саквояжа потрёпанную карту Лондона и начал объяснять. А поезд мчался дальше, унося их к месту, где решится судьба всей семьи.