Картина первая: «Взгляд»

      

«Искусство — это не то, что ты видишь, а то, что ты позволяешь увидеть другим.»

 Эдгар Дега

***

      Жан выбрал искусство, когда был еще совсем маленьким, пока мама возилась на кухне, а он разглядывал картинки в случайной книге. На него смотрела девушка в странном головном уборе, с большой жемчужной серёжкой. Тогда он подумал, что она выглядит очень доброй. Тогда он конечно не понял, что девушки с этими добрыми глазами уже давно не существует с ним на одном свете. Так это и работает. Искусство открывает глаза на человеческие пороки, но ещё — на такое количество красоты, что становится дурно. Начинаешь замечать оттенки неба, вслушиваться в музыку иначе, и балерины вдруг становятся недосягаемым идеалом. Жан рано понял, что в основе абсолютно всего лежат несколько простых элементов: цвет, линия, ритм и конечно чувство и мысль. Посыл, который закладывает автор иногда остается загадкой для всех, но куда важнее если в итоге произведение задело что-то внутри всех, прикоснувшихся к великому таинству.       Искусство способно открывать глаза, заставлять чувствовать, объединять эпохи, людей, сердца и души. Оно многогранно, оно постоянно развивается, заставляя ценить себя всё большее количество людей. Не существует человека, который оказавшись перед Кёльнским собором, не посмотрит вверх, туда где шпили башен касаются неба, не остановится на мгновение, чтобы почувствовать его величие. Впрочем, это может быть и Колизей в Риме, и Мона Лиза в Лувре, и первый концерт Чайковского, услышанный где-то, а может даже граффити в не самом приличном районе родного города. У искусства много лиц, просто надо выбрать на какое приятнее смотреть.       Жан рано осознал то, как ему нравятся женские лица. В школе не мог определиться за какой девчонкой лучше увязаться…что-то про внутренний мир было осознавать рано, так что полагался на ту, что все таки была симпатичнее, и все они были красивыми. Он отмечал запоминающиеся черты, носы, родинки, цвет глаз, толщину губ, структуру волос и манеру одеваться. Мальчики любили дразнить его за увлечение женским платьем, но в этом была лишь странная одержимость деталями, и у девочек их было больше. Жан себя в обиду не давал, всегда находил что ответить, а иногда даже лез с кулаками. Когда стал старше, парни сразу поняли, что девочки любят его больше, чем их, и удивлялись почему. Это ведь Жан. Жан, который немного странно говорит, высокий, худой, немного угловатый, вечно где-то витает, но всегда провожает кого-то до дома. И как только у него это получалось?       Его мама сразу поняла, к чему лежит душа у её сына и только помогала в его творческом становлении, хотя конечно, мысли о том как же он будет зарабатывать на жизнь её посещали, она же все-таки мама. Жан легко поступил в институт, и уже на первом курсе понял, как ему нравятся балерины, которых он видит мелькающими в коридорах и редко, в открытых дверях классов. Они были очаровательно растрепаны, раскрасневшиеся, иногда плакали, иногда смеялись громче, чем казалось приличным. Они были живыми, а не холодными мраморными статуями, это рушило его представление о тайне балета. Он начал ходить в театры, интересоваться ещё и этим видом искусства, был подписан на известных балерин, читал биографии давно ушедших, и каждый раз находил в этом вдохновение. А что касалось деталей их костюмов…       Но вот в живописи балетом Жан удовлетворен не был. Много художников брались за эту работу. Он честно прошёл через всех. Дега с его синими тенями и репетиционными залами. Тулуз-Лотрека с усталыми девочками в розовом трико. Лауру Найт, Мане, даже Пикассо — хотя у того балерины были странноватыми даже для него. Красиво. Всё было красиво. Но ни одна из этих работ не давала того ощущения, которое давал живой танец…когда стоишь в дверях балетного класса и не можешь уйти, потому что если уйдёшь, пропустишь что-то важное. Жану все же захотелось прикоснуться к этому самому. Тем более, в одном с ним учебном заведении училась просто невероятной фактуры девушка. Талантливая, высокая, худая, яркая, всегда счастливая. Жан впервые увидел ее год назад, замер перед открытой дверью балетного класса. Ему казалось что она больше времени провела в воздухе, чем на полу. Стук пуантов доносился до его ушей сквозь музыку, а мягкий, золотой свет из окна подсвечивал ее кожу, каждую линию. Педагог что-то поправляла, и они вместе смеялись, ее энергии бы хватило, чтобы осветить целое здание. А как горели ее глаза…Именно в тот момент Жан понял что его диплом будет о ней. Она была в хороших отношениях со всеми. Его научный руководитель, услышав про замысел, сразу вспомнил о ней — конечно, Селин. Жан подошел к ее педагогу и просто спросил разрешения на реализацию. Стоит говорить что Жан очень обаятельный? Что его напоили чаем, угостили конфетами, поделились расписанием и открыли перед ним все двери.       Поэтому спустя день после этого разговора, после третьей пары он стоял возле балетного класса, разглядывая какой-то стенд с историей создания кафедры классического танца. В начале вышла ее преподавательница, красивая, уже седая женщина, но все еще на каблуках, все еще стильно одетая. Он поздоровался, широко улыбаясь, та поздоровалась в ответ и кивнула, все же очарованная этим высоким, романтичным юношей. Сама вчера угощала его конфетами, обсуждая искусство. Следом вышел и концертмейстер. Она, конечно, вышла последняя. На ходу натягивая мягкую обувь, из сумки торчали ленты пуантов и кусок ее кофты. Она все еще была в репетиционной пачке, ее края задели дверной проем, когда она выходила, уже явно куда-то спешащая. Жан мягко остановил ее, коснувшись плеча. Теплая, слегка влажная кожа, растрепанные волосы и слегка потерянные, темно-серые глаза, напомнили, что она все же человек: — Селин? Верно? Я хочу позвать тебя попозировать для моей дипломной работы и… — Да, а тебя как зовут? — она перебила его, но сделала это не специально. — Я Жан, четвертый курс, художник. — Ух ты! Я получается твоя муза? —Селин была польщена таким вниманием, это было приятно. — Просто круто, но у меня сейчас ещё лекция, и я очень тороплюсь.       Она протянула ладонь, Жан на секунду задумался, явно не понимая ее. Потом быстро протянул ей свой телефон, сообразив. Та быстро ввела свой номер телефона и убежала дальше по коридору, пачка забавно покачивалась на каждом шагу, а Жан долго всматривался в ее линии. Длинные ноги и руки, лебединая шея и красивая спина с острыми лопатками, вырез купальника демонстрировал почти все выступающие позвонки. Селин оставила за собой только свежесть духов и прекрасное первое впечатление. Жан не ошибся когда выбрал ее. Выразительные глаза, прямой нос, острые скулы и тонкие губы. В это лицо хотелось вглядываться. Его хотелось написать. Он быстро отправил сообщение с предложением встретиться после ее лекции и обсудить детали. Получил лишь краткое «ок». Конечно, хорошая студентка сидела на паре и конечно конспектировала все. Телефон был помехой.       Спустя два часа он встретил ее у входа в институт. Большое черное пальто прятало все то совершенство, что открылось ему в коридоре, а грубая обувь и большая спортивная сумка, придавали ей чего-то земного. Темные волосы трепал ветер, она улыбалась ему и спускалась по ступеням, перепрыгивая через одну. Жан не был собой, если бы не предложил понести ее сумку. Она немного настороженно взглянула на него, нахмурив густые брови, но согласилась. Осень была теплой, учебный год начался совсем недавно. Золотые листья устилали дороги, приятно шурша под ногами. Зелень все еще сохранялась в кронах деревьев, но медленно умирала. Они шли до кофейни болтая ни о чем — тишине между ними сейчас было не место.       Жан придержал дверь, впуская ее внутрь, она поблагодарила и сразу заняла место в углу у окна. Тихое, чуть удаленное от чужих глаз и ушей. — Мне кажется, я видела твои работы у нас в холле, да? — Вполне возможно. — Он улыбнулся, ставя перед ней десерт и зеленый чай. — Ну так, и что в твоей голове, Жан? — Она съела кусочек торта и удовлетворенно выдохнула. — Триптих. — Спокойно сказал он. — Триптих? — Да, три произведения… — Жан, — Селин с громким стуком положила ложку на блюдце, перебив его и как-то немного грозно взглянув на него. — Я знаю, что такое триптих, я не дура. Я спрашиваю скорее о том, осилишь ли ты?       Жан провел ладонью по затылку, зарываясь в уже успевшие отрасти волосы и спокойно ответил: — Дорогу осилит идущий, — он улыбнулся ей уголками губ, — сама же знаешь сколько может человек, если сильно хочет. — А ты сильно хочешь? — Сильно. Но если ты не согласишься, придется искать другой вариант.       Они на секунду замолчали, она перестала жевать, он улыбаться. Сердце забилось быстрее. Он был уверен в себе, непоколебим, давно уже все для себя решил. Селин обомлела от такого заявления, возможно впервые в жизни она так важна кому-то. В балете могли заменить, в любовных делах находились девушки поинтереснее и с менее сложным графиком. Но Жан откажется от идеи, если она скажет нет, с ума сойти можно. Дело было даже не в симпатии. В балете её постоянно сравнивали с другими. Всегда находилась девочка с более высоким прыжком, более чистым вращением или более удобными пропорциями. А Жан просто выбрал её. Как же это приятно. Она слегка кашлянула, стараясь вернуть голосу уверенность: — Если не заставишь позировать меня голой, то у меня нет причин отказываться. — Такого в моих планах не было, но теперь звучит заманчиво. — Она вспыхнула, покраснела до кончиков ушей, а он мягко рассмеялся. — Шучу, мне нужно немного, обычная жизнь, репетиция, и я с удовольствием бы написал тебя на сцене, пока не представляю как…но мы до этого дойдем. Три аспекта твоей жизни, если кратко.       Она кивала, ковыряясь ложкой в десерте, а Жан не мог оторвать взгляда от ее рук. Селин их ненавидела — широкие ладони, совсем неподходящие для балета, это был самый большой изъян в ее теле. — Почему именно я, Жан? У меня на курсе учится столько красивых девушек. — Она сделала глоток чая, слегка обжигая губы. — Красота очень относительна. Просто ты запоминаешься, ты фактурная, я обожаю твой нос, и сегодня полюбил твои лопатки. — Он прикусил себя за язык, когда она сузила глаза взглянув на него. — Я не хочу показаться маньяком, но…       Парень вдруг полез в свою сумку, доставая оттуда небольшой блокнот и протянул ей: — Ты сейчас прикасаешься к чему-то очень личному, так что поаккуратнее с моими чувствами.       Селин открыла блокнот и на первой же странице обнаружила себя в профиль, быстро запечатленную синей шариковой ручкой. Она забыла про вкусный торт, про чай, про все, о чем они болтали с Жаном. Пальцы пробежались по наброску, как люди могут рисовать такое? Она перевернула страницу, карандаш, ее ноги, кисти, бюст, она в полный рост. Таких набросков было много. Она подняла глаза на него, и застыла немного шокированная: — Как? — Я вообще-то подписан на тебя, но то, что ты видишь здесь, скорее по памяти. — А у тебя есть девушка? — Она умрет на месте здесь, если да. — Нет, но думаешь это странно? Встречаться с кем-то, а вдохновляться другой? — Возможно немного…       Он ухмыльнулся, сделав глоток кофе. Возможно она и права. Но искусство как-то стирало эти границы. — Можно я тебя сфотографирую? — Вдруг спросил Жан. — Да, конечно.       Жан достал телефон, протер камеру, свет из окна падал на нее сзади, она сидела неподвижно, просто глядя в камеру. Невероятная девушка. А потом улыбнулась и засунула ложку с десертом в рот, прикрывая глаза от наслаждения. Жан быстро просмотрел фотографии, удалил неудачные и протянул телефон ей. Она листала, вглядываясь в свое собственное лицо, на первой спокойная, вдумчивая, на второй живая, наслаждающаяся сахаром. — Красиво, не думал о фотографии? Это наверняка прибыльнее. — Да, но не хочу, разве ты шла в искусство ради денег?       Она фыркнула, закатывая глаза: — Нет, конечно, но я планирую быть успешной. — Как и я, — тихо сказал он.       Жан целую неделю блуждал по городу, в поисках идеального места для первой картины, и нашел его совсем недалеко от их института. Оживленный сквер, с раскидистыми дубами и просто прекрасным светом. Он поймал Селин за руку, когда та выходила из института и на ходу рассказывал обо всем, что собирается делать. Ему нужна была именно такая она, уставшая, растрепанная, не накрашенная. Она долго ныла что совсем голодная, что хочет картошки фри и домой, Жан пообещал, что покормит ее как они закончат, и она смирилась. — Я понимаю что ты устала, но нам надо успеть, пока солнце не село.       Она только кивала и ускорялась, в этот раз сумку она несла сама, Жан был слишком возбужден, чтобы вспомнить об этом, и к тому же тащил кучу всего, что возможно ему и не понадобится.       Воздух холодил кожу, но солнце все еще цеплялось за верхушки деревьев. Жан поставил ее прямо по центру тропинки и сказал не шевелиться, пока он быстро раскладывал стул, и какие-то принадлежности возле своих ног. Пару человек уже нашипели на нее, говоря о том, что она вообще-то могла бы и сдвинуться: — Ты издеваешься. — Селин стояла, придерживая ворот пальто. — Я всем мешаю! Тут ходят люди! — Ага, забей на них, и просто говори со мной. — О чем?       Жан смотрел на нее, закрепляя лист, готовясь сделать пару набросков. — О том, как прошел твой день, например.       Селин глубоко вздохнула, и скрестила руки под грудью. Он явно над ней издевался. Но она быстро увлеклась историей о сегодняшней репетиции, и через пару минут ветер распахнул ее пальто и Жан понял, это то что ему надо, он быстро сделал фотографию, чтобы потом посмотреть, как падает свет, как развеваются волосы и пальто. Он прервал ее: — А вот теперь замри.       Селин застыла, стараясь быть при этом естественной. Он быстро водил карандашом по бумаге, иногда хмурился и снова внимательно вглядывался в ее фигуру. — На меня все пялятся. — Пусть. — Он не отрывался от процесса. — Легко тебе говорить, не тебя же выставили посреди улицы. — Я бы выставил тебя и на центральной площади, если бы захотел.       Жан чуть прищурился, разглядывая как свет ложится на ее лицо. Солнце цеплялось за скулы, подсвечивало ресницы и делало серые глаза почти серебряными. Снова сделал фотографию. Что-то черканул у себя на листке и отложил карандаш в сторону, позволив себе немного полюбоваться. На сегодня они закончили: — Мы все. — Правда? Все? — Да.       Она подошла к нему, он встал со своего складного стула, когда она заглядывала в его наброски. Он чувствовал ее тепло, волосы, щекотали шею, а ее запах заполнил пространство вокруг них. Пальцы Жана стали серыми от карандаша, а Селин не могла перестать смотреть на себя в карандаше у него на бумаге. Без четкого лица, только ощущение момента, позы, атмосферы. — Боже мой, — она вдруг прошептала, — это правда я? — Угу, — слегка хмыкнул Жан. — Я тут такая красивая. — Ты всегда красивая.       Она сжала губы, когда они встретились взглядами: — Ты замечала, что когда нервничаешь, сильнее сжимаешь губы? — Нет? — А я вот теперь, — он сделал паузу, взгляд скользнул к ее губам, понизив голос он продолжил, — вижу это постоянно.       Он слегка наклонился ближе, но в последнюю секунду остановился, позволяя ей самой решать, хочет ли она этого. Селин выдохнула, сокращая последнее расстояние между ними, и аккуратно поцеловала его, крепче сжимая лямку своей сумки двумя руками. Жан слегка углубил поцелуй, заправив волосы ей за ухо. Вокруг были обрывки чужих разговоров, звук шагов и обычный гул улицы. На мгновение им стало все равно. Всего лишь два человека влюбленных в искусство, которые эмоционально открыты к красоте и чувствующие порой, слишком интенсивно.       Он отстранился мягко, заглядывая ей в глаза, трепетно, нежно, на девичьих щеках разыгрался румянец. Селин молчала, пока тот собирал вещи. Потом забрал у нее сумку и они пошли в ближайшее кафе в котором можно было найти картошку фри.       Теперь они много молчали, оба обдумывали, что же это такое было. Она сидела на высоком стуле, слегка покачивая ногами, и ела свою долгожданную картошку макая ее в ванильный молочный коктейль: — И каков следующий шаг? — Приглашу тебя на свидание в свою мастерскую, будем совмещать приятное с полезным.       Она снова густо покраснела, думая о том, что он имел в виду под приятным, а он лишь шире улыбнулся, она старалась спрятать это за обычными вопросами: — У тебя есть мастерская? — Ага, я работаю, чтобы платить за нее аренду. — Успеваешь совмещать с учебой? — С трудом.       Она кивнула, что-то обдумывая. Потом вновь сказала: — Когда?       Жан пожал плечами: — Не знаю, на днях, наверное.       Внутри них все снова стало тише. Он проводил ее до дома, целуя в лоб на прощание. И только когда подъездная дверь закрылась за ней, развернулся и побрел домой. В метро смотрел на наброски, что-то обдумывая. Внутри притаилось что-то прекрасное и громкое. Селин Вернье. Даже имя звучало красиво, приятно прокатывалось на языке и сулило успех. Жан уже был влюблен в ощущение, которое эта девушка оставляла после себя.       На следующий день Жан не пошел на пары. Был слишком занят распечатыванием фотографий Селин, покупкой подрамников нужного размера и эскизом будущей работы. Он превратил свою мастерскую в музей посвященный только ей. Это было почти странно. На стене висели ее фотографии, наброски сделанные пару дней назад, и все, что могло вдохновить. Он вновь и вновь смотрел на них, пытаясь выстроить композицию. Набросал в скетчбуке и ушел домой, заказчик уже требовал выполненную работу, за которую Жан и не брался.       Следующим вечером мастерская встретила его привычным холодом, запахом старого дерева, кофе и растворителя, въевшегося, кажется, уже даже в стены, и Жан, захлопнув за собой дверь, на несколько секунд просто замер посреди помещения, позволяя наступившей тишине наконец осесть внутри после шумного дня, чужих голосов, скрипа трамваев и бесконечного гула института, где Селин пробегала мимо, смеялась и кокетливо ему подмигивала.       Подрамники стояли у стены еще пустые, прислоненные друг к другу так небрежно, будто были просто кусками дерева, а не основой для чего-то, что уже несколько недель не давало ему нормально спать. Он опустился на корточки, раскатывая на полу плотный лен, и тихо выругался себе под нос, прижимая ткань коленом, пока искал степлер среди заваленного стола, где вперемешку лежали тюбики краски, засохшие кисти, фотографии Селин и кружка с давно остывшим кофе.       Свет единственной настольной лампы падал слишком резко, выхватывая из полумрака только его руки, когда он начал натягивать холст на подрамник. Холст постепенно становился тугим под его руками. Жан проверял натяжение, коротко стуча по ткани. Звук выходил почти музыкальным. Белый грунт ложился на холст широкими влажными полосами. Первый слой высох ближе к полуночи, Жан провел ладонью по холсту и потянулся за наждачкой. Второй слой высохнет только к утру. Жан работал быстро только в набросках. Все, что касалось холста, требовало от него почти болезненного терпения. Возможно впервые в жизни, ему так не терпелось начать работать с цветом. Ему хотелось видеть здесь Селин.       Утро было полно недосыпа и при этом огромного вдохновения. Зевая он снова шкурил холст, покрывая новым слоем грунта, пачкая руки и свою рубашку, в которой собирался в институт, переодеваться перед грунтовкой было лень. Он только вздохнул и решил что это не так страшно. Сегодня в институте он обедал вместо с Селин. Тонкие бретели купальника и кофта спущенная с плеч приковывали его взгляд, россыпь родинок на молочной коже, не позволяла оторваться. Он вдруг коснулся каждой кончиками пальцев, все еще немного измазанными в грунте. Она покрылась мурашками: — Ты меня вообще слушаешь? — Да. — Его пальцы провели линию от плеча, к ключицам и зацепились за небольшую жемчужную подвеску на тонкой серебряной цепочке.       Она схватила его за запястье и он все же посмотрел ей в глаза. Селин не была зла, напротив, как-то весело улыбалась: — Врешь, да? — Да… — Он наклонился через стол и поцеловал ее в губы, коротко, почти целомудренно.       Она толкнула его в плечо, шипя о том, что тут есть преподаватели и как это неприлично. Боже, как же Жану все равно.        Вечером Жан снова был в мастерской, нанося финальный слой грунта. Пил кофе, делая очередной набросок, завтра утром наконец начнется самое интересное. А вечером увидит ее среди этих стен.       Жан до утра думал о расположении фигуры. На всех фотографиях она стояла с руками в карманах, кошмар. Как можно было спрятать от него такие кисти? В рассветной тишине, разбавленной маслом, Жан делал первый черновой набросок. Фон, линия горизонта, ее поза. Пока было страшно и грязно. Жан давно перестал этого боятся. Из этих пятен потом родится что-то интересное. Когда закончил набросок, вышел позавтракать, давая маслу высохнуть. Сегодня было холодно, воздух казался тяжелым, а небо висело совсем низко. Но даже это не портило настроения.        Сначала на холсте появилась только грубая тень будущей фигуры, несколько размашистых линий и темное пятно пальто, в котором пока невозможно было узнать Селин. Жан работал быстро, широкими мазками, пальцами втирая краску в загрунтованную поверхность, будто пытался не написать ее, а вытащить из белизны холста. Подмалевок был завершен. И конечно, возможно стоило вернуться обратно на сквер, чтобы завершить фон, еще раз уделить внимание листьям, но на природу вдохновения не было, будет толкаться от центральной фигуры.        Она была после репетиции, непривычно тихая, немного загруженная, где-то далеко в своих мыслях. Он открыл перед ней дверь и пропустил вперед. Селин прошла внутрь оглядываясь по сторонам, оставляя сумку сразу у входа. Глаза сразу зацепились за холст у окна, что-то коричнево-серое, пока совсем невнятное, а потом глаза скользнули по стенам, она нашла кучу карандшных набросков, и свои фотографии. Стол был испачкан маслом, пара тряпок с застывшими красками, такая же палитра. Она сняла пальто и бросила на спинку стула. Жан закрыл за ними дверь и давал ей время осмотреться. Потом подошел к куче своих вещей, стянув с себя рубашку, Селин делала вид, что ее сильно интересуют старые работы, а не его голый торс. Хотя краем глаза все же зацепила, как красиво косые мышцы живота завлекают посмотреть ниже, где край его белья торчит из под низко-сидящих джинсов. Она снова сжала губы, Жан конечно, это заметил. — Это всегда работает? — О чем ты? — Ну… — Она развернулась к нему лицом, когда тот уже натянул рабочие штаны, и уперлась руками в стол позади себя. — Привести сюда девушку, напеть ей о том, какая она красивая, необычная, томно посмотреть в глаза, а потом залезть не только в душу? — Ты такого обо мне мнения? Какое клише, — он закатил глаза, пряча руки в карманах, — это наверняка сработало бы, но я предпочитаю другие способы. — И какие же? — Она слегка наклонила голову, позволяя темным волосам спуститься ниже левого плеча. — Начну с того, что мне не нужен секс ради секса. — Я поняла, уже работает. — Она слегка рассмеялась. — Нет, я вообще-то серьезно, это скучно, а вот терзаться в любовной агонии, то что надо.       Она прищурилась, и оттолкнулась от стола, делая шаг к нему, пальцы скользнули по пятнам краски на его свободной футболке, он встретил ее взгляд уверенно. — В твоих планах на сегодня только искусство? — Я говорил о свидании, так что возможно еще немного вина и сладких булочек, — он заправил прядь волос ей за ухо, — но если тебе сильно захочется чего-то еще, я только за.       Она слегка толкнула его в грудь, резко увеличивая расстояние между ними: — Так, и что мне делать? — Для начала надеть пальто. — Я думала ты поспешишь меня раздеть… — Я непредсказуемый.       Он поставил мольберт подальше от окна, на столик выложил все что ему понадобится. Масло, палитра, скипидар, банка с кистями и пару тряпок. Поставил ее к окну и попросил вытащить руки из карманов. — Селин. — Он устало вздохнул, —вытаскивай. — Нет! Ты же это увековечишь. — Да, поэтому вытаскивай, они мне нужны. — Я скорее разденусь!       Он закатил глаза и встал со своего места, подошел ближе и залез в ее карманы обхватывая ее ладони своими пальцами. — Не упрямься…       Она все же поддалась, и Жан поднес ее руки к своим губами, поцеловав каждую костяшку, заглядывая глубоко в глаза. Ее «не балетные» кисти могут кому-то нравиться. — Такие руки нельзя прятать.       Она стояла неподвижно, его вкрадчивый голос заставил ноги ослабеть, а уши покраснеть. — Ладно…       Она стояла уже расслабленнее, в три четверти к нему, сжимая сумку, и теребя кончики волос. Жан не позволял на себя даже посмотреть. Все время говоря, чтобы она не шевелилась, да, это было совсем не романтично. Ноги устали, руки уже не могли держаться так, как он их поставил, а он все вытирал кисти, набирая новую краску. Казалось, нахмуренные брови никогда не расслабяться, а руки не остановятся. Но тут, когда на ее лице, появилось что-то совсем жалостливое, Жан наконец отложил кисть в сторону и посмотрел на нее: — На сегодня хватит.       Она тут же бросила сумку на пол и сняла пальто. Разминая затекшие мышцы, она подошла к нему, вновь глядя на холст. Пока выглядело так себе, Жан даже не попытался оправдаться, лишь скользнул ладонью к ее коленкам подтягивая Селин ближе к себе, заставляя сесть сверху, свесив ноги с правой стороны от него. Теперь их лица были на одном уровне. Он указал пальцем на темное пятно в центре: — Это ты. — Другой рукой он массировал ее икры. — Очень, — она сжала губы, наклонила голову стараясь рассмотреть получше, — симпатично. — Не пугайся, так всегда в начале, кажется грязным, но я вычищу, положив сверху еще десяток слоев. — Мы тоже когда беремся за новую постановку развозим грязь. — Она зарылась рукой в его волосы, продолжая всматриваться в холст. — А потом чистим до посинения. Сколько это займет времени? — Ну, тебе придется прийти сюда еще раз десять, если не больше.       Она понимающе кивнула и наконец прикрыла глаза, щекой опираясь на его макушку. Жан гладил ее по спине, давая отдохнуть: — Хочешь вина? — Да, и сладкую булку.       Он мягко снял ее с себя и ушел за бутылкой и парой бокалов, что предусмотрительно принес заранее. Поставил все на свой единственный стол, разлил белое полусладкое по бокалам, протягивая один ей. Они долго болтали ни о чем, и обо всем одновременно, постепенно сползли на пол опираясь спинами на стену, вытягивая ноги вперед. Жан показывал ей старые работы, обсуждал технику, она внимательно слушала, задавая уточняющие вопросы. А она рассказывала, как первый раз оказалась на сцене, а после долго плакала за кулисами так, что мама не могла ее успокоить, а маленькая Селин божилась больше не зайти в балетный класс. — И как это решилось? — Мама купила мне киндер и новую барби-балерину. — И все? — Ага, и никакой драмы.       Жан тихо рассмеялся, она сделала еще глоток и поставила пустой бокал рядом. На двоих была одна бутылка, это ничтожно мало, чтобы перестать себя контролировать, но достаточно, чтобы в глазах появился блеск. Жан не спал почти сутки, но все еще держался. Селин, может, и поспала, но сегодняшний день вытряхнул из нее все силы. Она смотрела на тени под его глазами и вдруг спросила: — Ты вообще спал? — Неа.       Он устало откинул голову назад, прикрывая глаза. Волосы растрепались ещё сильнее, под глазами залегли тени, а пальцы всё ещё были испачканы краской, несмотря на то, что он несколько раз мыл руки. Красивый, очень красивый. Они молча смотрели друг на друга, она коснулась его щеки первой, провела большим пальцем возле скулы, он сразу накрыл её ладонь своей, прикрывая глаза на секунду. Жан медленно наклонился к ней, целуя в губы. Вязко, с языком, прикусывая нижнюю губу, зарываясь пальцами в ее волосы, притягивая Селин ближе к себе. Она поддалась легко, углубляя поцелуй, тихо выдыхая ему в губы. Целовался Жан просто великолепно. Девушка плавилась в его руках, крепче сжимая его футболку. — Останешься со мной?       Она лишь кивнула. Жан улыбнулся, открывая окно, впуская свежий, прохладный воздух с улицы. Он наблюдал, как она стягивает свитер, оставаясь в тонкой темной майке, свои штаны она тоже сняла, потом молча убрал с дивана какие-то альбомы и бросил их на пол. Жан разделся, Селин тем временем быстро собрала волосы в свободную косу и устало выдохнула, разминая шею. — У тебя тут ужасно неудобный диван. — Жалобная книга вон там. — Он кивнул куда-то в сторону холста.       Она тихо фыркнула, забираясь с ногами на диван. Жан выключил верхний свет, и мастерская сразу стала совсем тихой, только лампа возле картины оставляла теплое пятно света у окна.       Места действительно оказалось мало. Селин попыталась лечь отдельно, но почти сразу недовольно заерзала, упираясь локтем в стену. Жан молча притянул ее к себе под бок, накрывая их пледом.       Она устроилась головой у него на груди: — От тебя пахнет краской. — Сонно пробормотала Селин. — От тебя уже тоже — Кошмар.       Он тихо усмехнулся, лениво поглаживая ее спину через тонкую ткань майки. За окном шумел город. Холст темным силуэтом стоял у окна, в банке мутно поблескивали кисти, а Жан чувствовал как усталость наконец тянет вниз, но Селин уснула первой. Он понял это по тому, как расслабились ее плечи и замедлилось дыхание. Еще несколько минут просто смотрел в потолок, прижимая ее ближе к себе, а потом тоже закрыл глаза.       На следующий день Жан затащил ее в местный музей. Даже в воскресенье здесь было безлюдно. Пара туристов, и несколько пожилых женщин, которые приходят посмотреть на картины как на старых знакомых. Жан взял билеты не спрашивая, куда она хочет. Селин решила не возражать. — Ты часто сюда ходишь? — она шла чуть позади, оглядываясь на высокие потолки, снимая шарф со своей шеи. — Когда совсем плохо думается и взгляд замыливается. — Он придержал её за локоть, сворачивая в боковой зал.       Зал был небольшой, немного душноватый, пах деревом, пылью и чем-то неуловимо торжественным. Мягкий направленный свет, несколько полотен вдоль стен. Жан остановился перед одним из них. Женщина у окна, спиной к зрителю, размытый свет, почти монохромный фон. Селин встала рядом, и честно старалась увидеть то, что видел он. — И что я должна здесь увидеть? — Селин, — он прищурился, покачав головой, — ты не должна видеть, не должна пытаться разобраться, загляни внутрь себя и скажи, откликается тебе или нет. Но если тебе сильно интересно…Смотри как падает свет, как естественна ее поза, и как начинаешь думать о том, в каком настроении эта женщина.       Селин молчала, что-то обдумывая: — То есть, весь смысл в том, чего я не могу увидеть? — Почти всегда, хотя ты говоришь об этом как-то грустно, — Жан провел рукой по затылку, — простой зритель ведь и балет не всегда понимает, верно? — Да. — Она кивнула, уставившись на полотно. — Но при этом люди ходят в театр и наслаждаются красотой, не обязательно понимать, чтобы что-то чувствовать. Вермеер всю жизнь работал со светом из одного окна, одного, понимаешь? И ему этого хватало. Потому что он писал не предметы, он писал воздух и свет.       Они прошли дальше и остановились перед небольшим полотном. Несколько женских фигур в движении и что-то неуловимо лёгкое в манере письма. Жан молчал, разглядывая, будто не видел эту картину сотню раз до этого. Селин молчала рядом, потом покосилась на него: — И что ты думаешь про всё это? Дега, Ренуар, все, кто брались за балет, у тебя же сто процентов есть мнение? — Есть, — он не сразу ответил, продолжая смотреть на полотно, — Дега был честным. Может даже слишком. Его не интересовал спектакль, его интересовало то, что за кулисами, он ходил на репетиции десятилетиями, делал тысячи набросков, и просто наблюдал, не влюблялся. — А Ренуар влюблялся? — Ренуар влюблялся во все, — Жан чуть усмехнулся, — у него все нежное, все светится. Его балерина красивая, свежая, слишком юная, современники раскритиковали его, назвав эту картину посредственной. Влюбленный в жизнь Ренуар написал красиво, но немного неправдиво. Селин фыркнула: — Немного. — Про Ренуара забудь, его балерина правда ни о чем, у него много другого хорошо получалось. Я бы противопоставил Дега, Карье-Беллезу, у того балерины даже поправляли костюм красиво. Но это сложно объяснить, столько ведь бралось за эту тему, мы не закончим к утру, если я начну рассказывать о каждом… — А ты? Есть же хоть кто-то, кого ты считаешь максимально интересным? — Есть художница, — сказал он немного погодя, — Зинаида Серебрякова. Русская, начало двадцатого века, она писала балерин в гримёрках, за кулисами, в момент когда они просто переодеваются, поправляют макияж, сюжет не новый, но ощущается тепло, будто…она видела их людьми, а не символами. — И тебе это ближе? Хочешь писать меня как Серебрякова? — Мне ближе всё сразу, — он пожал плечом, — Хочу написать тебя как я, Жан Кирштейн, поэтому три картины. Селин тихо спросила: — А тебе не страшно, что не получится? — Страшно, — сразу ответил Жан, — всегда страшно. Но Моне писал один и тот же стог сена двадцать раз, просто чтобы поймать свет в нужный момент. Я готов столько же раз писать тебя.       Она развернулась и пошла дальше по залу, чтобы он не увидел, как она улыбается. Он догнал её в два шага, взял за руку не спрашивая, и они вышли в следующий зал, где было светлее и пахло кофе из буфета за стеклянной перегородкой. — Хочешь кофе? — спросил Жан. — Хочу. И расскажи мне про импрессионистов, я кажется пропустила эту лекцию. — Прогуляла? — Проспала.       Он покачал головой с видом человека глубоко разочарованного, и она снова спрятала улыбку за широкой ладонью.       Они стали проводить очень много времени вместе. Иногда вместо обеда, она позировала ему прямо в институте, ругалась, что не поест, а он извинялся, долго целуя ее в пустой аудитории. Она крепче сжимала его плечи, прятала глаза, а потом убегала на свою танцевальную пару, улыбаясь уже в дверях. Работа шла медленно, Жан все-таки вернулся в тот сквер и наслаждался природой, хотя пленэртерпеть не мог. Жан любил масло, за фактуру, мягкость, пластичность, ненавидел лессировку, но знал, не обойтись без нее. Так что работа превращалась в изматывающее ожидание высыхания слоев. Селин уже восхищалась тем, что получается, Жану же нужно было не просто «красиво». Хотелось передать все грани ее характера в этой картине.       Она стала частым гостем в его мастерской, а ему только в радость. Она что-то рассказывала пока он занимался чем-то скучным и монотонным. Их кафедра готовилась к какому-то концерту в честь начала учебного года, хотя был уже октябрь, и до ноября было рукой подать. Но она сидела все еще с собранными волосами на его диване. Вокруг были стразы, резинки и ленты. Она держала в зубах иголку, ища подходящего цвета нитку. Жан изредка поглядывал на нее. Она прикусывала язык, пока аккуратными стежками пришивала очередной камень к лифу пачки. Он пугался, когда она вскрикивала уколов палец, но она совершенно ему не мешала. Было в ее присутствии что-то успокаивающее. Иногда они заказывали пиццу, иногда мама Жана слишком о нем заботилась, и вечно занятые студенты питались тем, что она передала.       Селин любила подходить к нему сзади и смотреть на то, что получается, садилась рядом, иногда клала голову ему на бедро и прикрывала глаза. — Что говорит твой руководитель? — Он доволен, наверное, впервые мне не придется начинать с начала, потому что ему вдруг захотелось подвинуть что-то вправо.       Когда он оставался один в мастерской, постоянно наступал на стразы, они больно впивались в пятку… Жан не говорил об этом Селин, потому что та ползала на коленях, собирая их, и бесконечно извинялась за то, какая она неуклюжая.       Жан не мог завершить картину, просто не понимал, чего не хватает, на него будто смотрела не она. Времени хватало, но ждать, пока его наконец осенит, он не хотел.       В день концерта Жан долго стоял в цветочном магазине, мучая флористку вопросами о том, какие цветы дольше стоят. Он внимательно рассматривал то, что предлагала витрина, и в итоге остановился на белой эустоме, нежной, немного растрепанной, очень похожей на саму Селин. Попросил добавить зелени и сам перевязал букет светлой лентой, оставшись недовольным тем, как лег узел в руках флористки. В небольшом зале института было душно и шумно. Жан сидел, сцепив ладони между коленей, и время от времени ловил себя на том, что нервно оглядывается по сторонам, будто мог пропустить ее выход. На сцене мелькали дуэты, соло, а блеск костюмов завораживал. Жану нравился балет. Правда нравился. Но сегодня он ждал только Селин. И вот наконец она. Легкая, вытянутая, почти неземная в своем движении. С длинными линиями рук и ног, и выражением абсолютного удовольствия на лице. Она не играла счастье, она действительно проживала его внутри танца, Селин светилась. Жан сразу узнал пачку, которую она последние недели таскала с собой в метро, раздраженно поправляя чехол на плече и жалуясь, что опять задевает людей. Он поймал себя на том, что перестал дышать. Одно дело любить Селин, знать ее растрепанной, сонной, уставшей после репетиций, видеть, как она сидит у него в мастерской пришивая камни к костюму и ворчит на криво легшую тесьму. И совсем другое, вдруг осознать масштаб ее таланта. В ее теле действительно жил танец, она точно благославлена Терпсихорой. Он аплодировал ей громче всех, не в силах отвести взгляд. И где-то глубоко внутри вдруг болезненно понял: Селин не будет принадлежать только ему.       После концерта Жан поднялся за кулисы. Там было тесно и шумно. Преподаватели уже разбирали ошибки, кто-то поздравлял знакомых, младшие курсы бегали туда-сюда с пакетами и костюмами. Селин стояла чуть в стороне рядом со своим педагогом и внимательно слушала замечания, периодически кивая и что-то поправляя в костюме. Она явно устала. На виске застыла капля пота, кожа слегка поблескивала в теплом свете софитов. Жан замер, просто наблюдая за ней. Потом подошли ее родители. Селин сразу обняла маму, а отец мягко погладил ее по голове, и Жан вдруг подумал о том, как же они, наверное, гордятся своей дочерью.       А потом Селин заметила его, и сразу улыбнулась. Она почти бегом направилась к нему, пачка забавно подпрыгивала при каждом шаге, а потом обвила руками его шею, вставая на пальцы, чтобы быть выше и прижаться ближе. Жан обнял ее, крепко прижимая к себе и слегка отрывая от пола. Жесткая ткань пачки смялась у него под руками, а от самой Селин пахло пудрой, усталостью и сладковатыми духами. Она быстро поцеловала его в щеку, оставляя след розовой помады. — Ты была невероятной, — тихо сказал он, протягивая ей букет.       Улыбка у нее стала еще шире. Селин прижала цветы к груди так осторожно, будто они были чем-то очень ценным. Жан наклонился ближе к ее уху: — Ты самая красивая. Всегда и везде.       Она тут же вспыхнула до кончиков ушей и снова прижалась к нему, пряча лицо где-то у него на шее. Впервые в этом учебном году она снова вышла на сцену и только сейчас поняла, как сильно скучала по этому ощущению. По волнению за кулисами, по музыке, по проверке лент на пуантах и поправлению диадемы дрожащими руками. По моменту, когда делаешь первый шаг под тепло софитов и все волнение сразу исчезает. Сцена всегда давала ей чувство полета. Но сегодня все ощущалось иначе, потому что впервые кто-то ждал ее за кулисами кроме педагога и родителей. Жан просто был рядом, обнимал ее, целовал в лоб и смотрел на нее так внимательно, словно все еще не мог прийти в себя после увиденного.       Они вместе вышли из института в прохладный осенний вечер. Жан снова нес ее тяжелую сумку, уже даже не удивляясь этому. Селин держала его за руку и время от времени опускала взгляд на букет, улыбаясь каким-то своим мыслям. После сцены внутри осталось теплое, звенящее послевкусие. Некоторое время они шли молча, им этого вполне хватало. Потом Жан вдруг спросил: — Голодная?       Селин задумчиво качнула букетом в руке. — Мм… немного. — Что хочешь? — Мяса… — Как-то мечтательно пробормотала Селин. Жан тихо рассмеялся, но в голове все же прикинул, хватит ли ему на стейк. Потом вздохнул и решил, что как-нибудь разберется, если она хочет мяса, так оно и будет. Видеть ее глаза, когда перед ней поставили тарелку и она отправила первый кусочек себе в рот, было дороже любых денег. На ней все еще был слой лака и аплодисментов, но она уже была здесь с ним, он мечтательно смотрел на нее и понял, что влип по уши.       Поздним вечером они снова были в его мастерской, это было желание Селин. Она стояла в маленьком душе в его мастерской ожидая, когда же польется горячая вода. Напор был отвратительным, запах растворителя, краски и его шампуня смешивался с паром оседая где-то в ее легких. Селин была неприхотлива, вытиралась его же полотенцем, выходила к нему, босиком ступая по холодной плитке. Краем глаза Жан видел голые ноги, по которым все еще стекали капли воды, и старался не думать ни о чем. Она надевала майку, шорты, которые оставила у него уже давно. Жан видел то, как она переодевается в отражении окна, делал вид, что не замечает и дает ей пространство. А сам уже думал о том, что скоро попросит попозировать ему обнаженной. Пошлет ли она его, удивится? Может вообще перестанет с ним встречаться…       Все это было неважно, пока она теплая лежала рядом с ним на узком диване в пропахшей творчеством мастерской. Она давно сопела, пока Жан вглядывался в потолок, гоняя мысли по кругу. Потом аккуратно встал, стараясь не потревожить ее сон. Включил лампу, взял кисть в руки, смешал краску и сел за финальный слой, пока она заняла весь диван, наверняка смотря уже десятый сон. На столе стояли белые эустомы в импровизированной вазе, а ночь была тихой.       На холсте наконец появилась настоящяя Селин.