Картина вторая. «Прикосновение»

«Тело говорит то, что словами сказать невозможно.»

Марта Грэм

***

      Постепенно они открыли еще одно место для встреч. У Селин дома. Большая кровать с хорошим матрасом, просторная ванная и полноценная кухня. Улица стала серой и невзрачной, как всегда бывало осенью до первого снега. Лужи на тротуарах становились почти непреодолимым препятствием, а водители то и дело портили кому-то день, обливая пешеходов с ног до головы грязью из луж. Селин проснулась раньше Жана, сразу отправляясь в ванную. Сонная, почти такая же невзрачная как поздняя осень, по крайней мере так казалось ей. Душ, чистка зубов, и как только она принялась за прическу, наконец проснулся Жан, он не торопился одеваться, сонно прижимался к ней со спины своей голой грудью, носом ведя линию от шеи до уха, пока волосы щекотали его лицо, а она ругалась на то что он мешает втыкать шпильки. Жан заваривал кофе, пока она собирала вещи в свою огромную сумку. Они наконец сели за стол, Селин как-то привычно запила обезболивающее чашкой кофе, заела парой шоколадных конфет, пока Жан ел свой омлет, который приготовил себе сам. Она отмахивалась что была не голодна, и вообще есть перед уроком классики почти самоубийство. Он мотал головой, поражаясь этой жертвенности: — У тебя вообще хоть что-то не болит? — Да, руки например, колени пока тоже держатся. — Уже неплохо.       Она сидела в метро, пока он стоял перед ней и наблюдал как она клюет носом. В танцевальный зал они зашли почти одновременно. Он занимал привычное место в углу, возле фортепиано, раскладывая все, что ему нужно. Ее однокурсницы, конечно обращали на него внимание, улыбались и старались с ним поговорить: — Ты опять с нами, Жан?       Селин закатывала глаза, продолжая массировать свое бедро, будто пальцами пытаясь разогнать что-то застрявшее под мышцами, двигала им в надежде, что то, все таки щелкнет и встанет обратно, а в голове все равно крутилось: «Вообще-то со мной, клуша». Жан же казалось не замечал ничего странного и только отвечал, слегка улыбаясь, глядя в сторону Селин сидящей на шпагате: — Как видишь.       Девушки часто просили показать что он успел набросать за урок, а потом разочарованно говорили что очень красиво, видя там одну Селин.       Постепенно Жан начал замечать вещи, которые раньше ускользали от него за красотой движения. Балет переставал быть только светом, линией и музыкой. Теперь он видел цену того, как давалась эта легкость. Селин почти никогда не жаловалась. Лишь короткое «бесит» сквозь зубы, если что-то особенно болело. Но Жан начал замечать как часто она касается одного и того же места. Ладонь снова и снова ложилась на внешнюю сторону бедра, чуть ниже таза, будто пыталась растереть глубоко спрятанную боль. Все чаще носила шерстянной пояс в надежде что это утолит ноющую боль в пояснице. Теперь от нее пахло еще и разогревающей мазью. Травяной запах вместе с ее духами и естественной усталостью заполз в легкие и поселился там.       Иногда по утрам она подолгу стояла у раковины, опираясь ладонями о край, прежде чем выпрямиться окончательно. Или слишком медленно натягивала джинсы, морщась так быстро, что любой другой человек этого бы даже не заметил, но Жан замечал. Он вообще теперь замечал в ней все. Как после долгих репетиций у нее начинали дрожать колени, когда она спускалась по лестнице метро. Как она ставила стопу на подъем, подворачивая пальцы, сидя на диване в его мастерской, а еще иногда терла поясницу, будто это могло вылечить ее. Уже в пятнадцать у нее нашли протрузию в пояснице, это не страшно, пока не начнет давить на нерв. По крайней мере она так об этом говорила.       Но самым пугающим было то, насколько привычно Селин к этому относилась. Она закидывала в себя обезболивающее почти не думая, будто это просто витамины. Таблетки всегда были с ней. В боковом кармане сумки среди влажных салфеток, блеска для губ и пары шпилек. Был блистер от боли в пояснице, отдельный для суставов и просто от головной боли. Иногда она пила обезболивающие в порошке, только не разбавляла его водой как нормальные люди. Селин просто вскрывала пакетик, высыпала его себе в рот и запивала водой. — Это ненормально. — тихо сказал он тогда, когда впервые это увидел.       Селин только пожала плечами, сидя на полу и пришивая ленты к новым пуантам. — У тебя постоянно что-то болит. — У всех постоянно что-то болит.       Она сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде за окном. Жан долго смотрел на нее в тишине. На голые колени, на обмотанные пластырем пальцы на ногах, на синяк, расплывшийся с внутренней стороны бедра. Потом опустился рядом на пол, осторожно кладя ладонь ей на ногу чуть выше колена: — И тебя это устраивает?       Селин подняла на него взгляд, слегка нахмурившись, будто вопрос был странным: — А что меня должно не устраивать? — она тихо усмехнулась. — Я танцую по шесть часов в день, Жан. Иногда больше, конечно у меня что-то болит, странно было бы если не болело…Да и сезон только начался, я все еще вхожу в форму, это нормально.       Он хотел возразить. Сказать что это неправильно. Что человеческое тело не должно жить через постоянное преодоление. Но промолчал, потому что в ее голосе не было жалобы. Только любовь. Пугающая, почти болезненная любовь к тому, что медленно ломало ее тело, но лечило душу.       На репетициях он начал видеть это еще отчетливее, замечал как Селин после прыжка едва заметно переносит вес с одной ноги на другую. Как сильнее стискивает зубы во время растяжки. Как во время паузы между комбинациями опускает голову и не просто тяжело дышит, как все в этом классе, а слегка жмурится, пока педагог что-то объясняет другим. А потом музыка включалась снова. И Селин будто оживала. Выпрямлялась, поднимала подбородок, улыбалась. Словно боли не существовало вообще. Это одновременно восхищало Жана и начинало пугать.       Дождь барабанил по стеклу, в мастерской у Жана было на удивление тепло. Маленький обогреватель старался на всю, прогревая воздух, возможно даже слишком сильно. Жан сидел у мольберта, дописывая очередную картину на заказ. Селин уставшая, и еще слегка влажная после душа лежала у него на диване, просматривая новостную ленту. Было скучно, она отложила телефон и взглянула на Жана, закатанные рукава, широкие штаны и босые ступни. Руки были в краске, как и его кофта, как все вокруг. Он был очаровательно сосредоточен, пока она маялась какой-то ерундой. Селин встала с дивана села рядом с ним, укладывая голову ему на бедро. Он уже привычным жестом зарылся пальцами ей в волосы, не отрываясь от холста. Она молчала, наслаждаясь лаской, прикрывая глаза, а потом взглянула на холст: — Любишь пейзажи?       Он слегка ухмыльнулся, опуская голову вниз чтобы взглянуть ей в глаза: — Смотреть да, писать ненавижу. — Зачем пишешь? — Чтобы я мог водить тебя куда-нибудь, покупать что-нибудь, и в конце концов, снимать это место. — Романтика, — она привстала на коленях и поцеловала его в губы.       Жан погладил ее по щеке, заглядывая в глаза, и опустился рядом снова целуя. Он чувствовал что она улыбалась, на душе стало легче. Он поцеловал ее в лоб, затем в висок и подбородок, она крепче сжимала ладони у него за спиной. Он снова увлек ее в поцелуй, она отвечала сразу, также медленно, его руки скользнули к ее бедрам, подталкивая Селин перекинуть ногу через него, и почувствовать то, о чем она предпочитала не думать последние месяцы. Она слегка покраснела спрятав лицо в сгибе его шеи. Жан взял ее лицо двумя пальцами за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза, а потом снова медленно поцеловал. В этом не было давления, просто он нуждался в ней, в ее поцелуях, прикосновениях, и она отвечала ему все увереннее, выдыхая в губы, сжимая отросшие пряди волос у него на затылке. А потом, наконец осмелев, провела кончиками пальцев по его груди, ниже, прямо к краю кофты и стянула ту с парня. Жан на секунду замер, и заглядывая в ее глаза спросил: — Ты точно уверена? — Да…       Дело было не в страхе близости, а просто в том, что из-за интересного графика, она ни с кем толком и не встречалась. А теперь появился Жан. Галантный, внимательный, терпеливый и до ужаса красивый. Она могла наконец сдаться этому юноше и ни о чем не сожалеть. Ей больше не хотелось казаться смелее и опытнее чем она есть на самом деле. Она внимательно слушала его руки и свою реакцию на эти прикосновения. Теплые большие ладони касались ее спины под майкой, медленно стягивая ту вверх. Жан оторвался от нее лишь на мгновение снова заглядывая в глаза, успокаивая, даря ощущение того, что все хорошо. Селин легко улыбнулась и кивнула, и тогда Жан впервые увидел ее грудь полностью обнаженной прямо перед собой. Он вздохнул тяжелее, он давно представлял себе этот момент, но в реальности все что было связано с ней, всегда оказывалось лучше. Селин восприняла его заминку как нечто плохое, словно он был чем-то разочарован, она слегка ссутулилась, почти прикрывая небольшую грудь руками. Жан остановил ее, и щекой прижался к мягкой коже, а потом расцеловал всю ее грудную клетку, не пропуская ни сантиметра, без слов стараясь выкинуть все ее ненужные комплексы.       Она быстро оказалась под ним, прямо на полу, среди красок, кистей и карандашных набросков, одежда больше была не нужна. Жан замер когда она выдохнула его имя ему в шею. Он был бесконечно нежен, медленно двигая бедрами, слушая каждый ее стон, вдох, всхлип. Мокрые после душа волосы, мягкими линиями облепили плечи Селин, и Жан тут же захотел это запечатлеть…Каждую родинку, каждую вену, которая просвечивала сквозь тонкую, бледную кожу.       Теперь он знал какая на вкус ее кожа, как она дрожит от его поцелуев, и как звучит когда ей особенно приятно.       Они лежали на холодном полу, Жан сразу потянулся за пледом, стараясь положить его под нее и укутать. Селин вырисовывала непонятные узоры кончиками пальцев на мужской груди, чувствуя как колотится его сердце. Жан гладил ее по спине, но вдруг его взгляд зацепился за едва заметное красное пятно, где-то ниже ребер, он коснулся его пальцами: — Это ты где так?       Она слегка задумалась прежде чем посмотреть вниз: — Ааа, — она улыбнулась, крепче прижимаясь к нему, — Неудачно схватили когда поднимали, бывает.       И пусть Жан внешне остался спокойным, внутри что-то грозило взорваться. Он и раньше осозновал что балет телесен. Что ее постоянно кто-то трогает, будь то педагог или партнер. Наблюдал за этим неоднократно, прекрасно это осозновал, но почему именно сейчас?       Именно сейчас он задумался сколько же парней каждый раз касаются его Селин. Не просто касаются, а смотрят ей в глаза, обнимают, прижимают ближе. Она что-то рассказывала ему, уже почти засыпая, а он смотрел на эти бледные следы на ее коже и ловил себя на неприятной мысли, ему хотелось, чтобы таких отпечатков не было, хотелось, чтобы никто не касался ее кроме него. Мысль была отвратительной и эгоистичной. Он прекрасно это понимал, но чувствовал совершенно другое. Боялся что больше никогда не посмотрит на нее прежними глазами. Поэтому только крепче прижал ее к себе и уткнулся носом в ее волосы, а Селин даже не заметила, как напряглись его плечи. Теперь он обрел ее не только как музу, но и как женщину.       Учеба продолжалась, они также ночевали вместе, Жан все также приходил на репетиции. Она пришивала ленты, чинила балетную обувь, он мыл кисти, набрасывал что-то в своем блокноте. Они стали меньше говорить, и раньше тишина была комфортной, сейчас же что-то поменялось. Не сильно чтобы Селин могла это заметить. Жан просматривал сотни набросков сделанных за все время его нахождения в балетном классе. На улице тем временем наступала зима, близился конец семестра, поэтому к обычному рутинному творчеству, прибавились конспекты по важным, и не очень дисциплинам.       Он был один, когда начал работать над второй картиной, выбрал скетч, на который будет опираться. Одинокая Селин после класса, совершенно разобранная, мокрая, растрепанная. Сгорбленная спина, закрытая поза, полуспущенный купальник. Она была бесподобна в своей тоске и сломленности, которая еще не сформировалась до конца. Это была грань. Лезвие бритвы, по которому Селин шагала слишком легко и легкомысленно, закидывая прямо на ходу еще обезболивающего. Он провел целую ночь чтобы сделать несчастный подмалевок, и был собой доволен, а такое бывало крайне редко.       Они по-прежнему оставались молодыми людьми, которые наконец открыли для себя еще одну форму близости. Селин становилась раскованнее, а Жан просто наслаждался этим, открывая новые грани удовольствия для нее. Он наслаждался тем, что дольше просит остаться ее в кровати по утрам, что Селин сама подходит к нему вечерами, кладя руки на шею и увлекает в длинный, наполненный желанием поцелуй. Даже утренний секс был приятен, но приносил множество проблем, утренний класс становился кошмаром, ноги не слушались, но она находила много приятного в преодолении, мысли были где-то далеко, там где его руки, губы, и это крепкое тело. Бедро переставало ее мучить и она искренне улыбалась на протяжении всего экзерсиса.       В воскресенье, она затащила его в балетный магазин, выбирая очередной купальник, и покупая новую пару трико, Жан не помнит какую за этот семестр, рвалось оно постоянно. Она красовалась перед ним в примерочной, а он замечал все новые следы, уже не от чужих рук, но теперь синяки на ее теле постоянно возвращали его память к тому моменту, когда они впервые стали близки не только душами. Она грустно смотрела на цену, особенно ей понравившегося, уже вешая обратно, когда Жан забрал его у нее и просто пошел к кассе. Селин улыбнулась и просто пошла следом, а потом шла вприпрыжку по улице с пакетом, каждую минуту целуя его то в щеку, то в губы и повторяла какой он у нее все таки молодец. Они наконец зашли и в магазин с каким-то необъятным количеством всего для живописи. Жан между полок двигался уверенно, сразу брал то что нужно, и шел дальше, и как-то подозрительно притих, Селин просто спросила, пока тот выбирал цвет краски: — Ты какой-то тихий, что-то случилось? — Нет, все хорошо. — Он слегка улыбнулся, и поцеловал ее в лоб, однако сомнения у Селин не исчезли. — Мама звала на ужин, зайдем? — Да! — Селин активно закивала, уже представляя как вкусно ей будет.       Миссис Кирштейн встретила их как обычно очень приветливо. Поцеловала Селин в щеку: — Ты совсем исхудала! — Это вам кажется, я хорошо ем.       Она покачала головой, уводя ту на кухню, рассказывая что приготовила, Жан только поднял брови и пошел следом: — Я вообще-то тоже здесь, мама.       Селин рассмеялась, а мама Жана обняла сына, потрепав того по волосам. Он не ревновал, ему было даже приятно, что маме она так нравится. Она задавала Селин кучу вопросов о балете, и Жан знал, в следующий раз на концерт он пойдет с мамой, потому что она была большей фанаткой Селин, чем он сам. Аромат чая наполнял небольшую кухню, Селин ела конфеты, Жан просто пил чай. Она первая, кого Жан познакомил с мамой, надеялся, что последняя.       Он полюбил Селин. Ему нравился ее смех, привычка сжимать губы и накручивать мелкие волосы выбивающиеся из прически на палец. Нравилось как она отдается любимому делу, как внимательно слушает, как задает ему вопросы о его ремесле, как искренне восхищается его работами. Он любил целовать ее руки, грея своим дыханием, потому что перчатки она не носила, даже носить ее сумку любил. И когда в воспоминаниях всплывали чужие руки у нее на талии, ее влюбленный взгляд, направленный не на него, становилось больно.       Но хорошего все равно было больше.       Она была неземной, слишком хорошей чтобы существовать в реальном мире и быть с ним. Они занимались любовью и он забывал обо всем. Было только ее тело и удовольствие которое он хотел ей подарить. Он шире раскрывал ее тонкие бедра, когда из последних сил двигался, а затем обмякая, услышал тихое шипение. Нахмуренные брови, и ее рука у собственного бедра мгновенно нагнали страха: — Боже… я сделал тебе больно? Прости я… — Успокойся, Жан, это не из-за тебя, — она коснулась его щеки, заглядывая в глаза, — просто что-то потянула недавно, ничего страшного.       Он не верил ей, это не звучало как «ничего страшного». Но он почему-то позволял себе просто согласиться с ее словами, ведь она же танцует большую часть жизни, правда ведь?       Когда улица покрылась тонким слоем пушистого снега, а лужи наконец замерзли, они почти полностью перебрались к Селин. Писал Жан все еще у себя, но ночевал в тепле ее квартиры. Поздно вечером, после особенно выматывающего дня, они сидели в горячей ванне, Селин прижатая спиной к его груди, играла с пеной и что-то оживленно ему рассказывала. А Жан только смотрел вниз, туда, где видел отчетливые следы чужих прикосновений. Разум то и дело подкидывал картинки, где чужие мужские руки трогают ее там, где не должны. Что-то уродливое поселилось внутри. Он больше не слышал, что она говорит, касался пальцами едва заметных красных пятен на выступающих ребрах, Жан понимал, как неправильны его чувства, его сжирало чувство вины, но терпеть он больше не мог. Сдавленно, явно сдерживаясь он вдруг сказал, перебив ее: — И тебе правда это нравится? — Он уронил голову ей на плечо. — О чем это ты? — Она слегка обернулась к нему. — О чужих парнях, и их руках на твоем теле… — Ты чего, Жан? — Ее голос дрогнул. — Это же просто моя работа, я никогда ни с кем… — Да знаю я! Знаю, но просто больше не могу думать об этом! Они смотрят тебе в глаза, целуют руки, обнимают…а ты просто улыбаешься в ответ… — он слегка повысил голос, но Селин хватило и этого.       Горло сдавило, она быстро встала, вылезла из ванны слегка нахмурившись от боли в бедре, замоталась в полотенце. Селин была напугана его гневом, и той болью в его глазах. — Балет же важнее, да?       Она не выдерживает, хлопает дверью ванной комнаты и запирается в спальне. Жана окружает звенящая, гулкая тишина, понимает что наговорил ерунды, но понимает также то, что был искренен.       С этого момента все начало сыпаться. Эти чувства дали трещину. Оба закрыли зимнюю сессию, Жан, конечно, извинился, но что-то внутри них поменялось. Он обнимал ее по утрам, носил ее сумку, ждал после репетиций. Она также улыбалась и позировала на холодном полу в его мастерской. Картина получалась мрачной. Селин почти не смотрела на нее, становилось тоскливо. Просто в очередной вечер он был слишком увлечен: — Просто сядь на пол, спиной ко мне. — Жан... — Пожалуйста, Лин, и вытяни ногу.       Она подчинилась, устало, без прежнего задора. Опустилась на холодный деревянный пол мастерской, Селин ссутулилась, придерживая лямки купальника, но он попросил спустить их. — Покажи лопатки… и спину.       В его голосе не было желания. Только странный, голодный блеск в глазах, который она приняла за творческий азарт. Ладно, он согнула одну ногу в колене, вытянула вторую не дотягивая стопы. Прямо как на том наброске, что показывал ей Жан. Она была в репетиционной пачке, и купальнике с открытой спиной, теперь еще и спущенными бретелями, под которыми красовались следы от резинок. Она похудела, стала почти прозрачной…       Она сидела неподвижно, пока он обходил мольберт. Ей было холодно. Позвоночник проступал под тонкой кожей, а на ребре, прямо под левой лопаткой, наливался фиолетовым синяк. Жан замер. Он смотрел на этот след, и мир сужался до размеров холста. Он сделал первый мазок, тёмный, красный с фиолетовым. И от этого мазка по телу пробежала дрожь наслаждения и отвращения к себе. — Долго ещё? — её голос дрогнул. Она чувствовала спиной его пристальный, обжигающий взгляд, и явно не того влюбленного парня к которому так привыкла… — Нет, — соврал он, растирая краску кистью. — Почти всё, потерпи, ты... прекрасна.       «Прекрасна в своей сломленности», — закончил он про себя. И его чуть не вырвало от этой мысли. Он рисовал её потухшей, с опущенной головой, и он ненавидел того ублюдка, каким становился рядом с ней прямо сейчас. Ему нужны были ее страдания, их ссора, и все эти негативные чувства что он испытывал. Потому что с ними он писал по настоящему хорошо, живо, эмоционально. Она должна дышать его больной, извращённой любовью, его одержимостью и стыдом. Сейчас он видит в ней жертву балета, и отчасти жертву своих чувств, потому что он заставляет её застыть в этой уязвимости, чтобы выплеснуть свою собственную боль на холст. Он эгоист. Жуткий эгоист, он видит что ей больно, что она тяжело переживает все внутри них, но не может от этого отказаться.       Она уехала домой, Жан остался в мастерской. Она долго плакала, когда вернулась домой, то, чего она боялась в отношениях, наконец настигло. Она не узнавала своего Жана. Нежного, чуткого, сегодня перед ней сидел незнакомец. Он писал ей о том, что переборщил, что он не хочет ничего ломать, она тоже не хотела, но все как-то получалось само.       Утром она одна ехала в метро, и это тоже ощущалось слишком болезненно, она привыкла к нему, к тому, что он всегда рядом. Что его теплые руки всегда обнимают перед сном, дарят спокойствие. Он поймал ее на обеде, утаскивая в пустую аудиторию и долго перед ней извинялся, она простила, на самом деле, даже не обижалась. Просто поцеловала его, чувствуя привкус своих слез и прошептала: — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, очень люблю. — Он крепко прижал ее к себе, гладя по голове.       Он снова поцеловал ее, прижимая бедрами к столу, выпивая дыхание, стараясь забрать боль, и снова стать для нее тем Жаном, которого она так любит.       Этой ночью они снова засыпали вместе, но секс был странным. Селин видела что-то в его лице и не могла разобрать что именно. Но он касался ее осторожней, чаще хмурился и отводил взгляд. Он уснул, а она еще очень долго смотрела в темноту. И прежняя тишина между ними стала…напряженной, тяжелой.       На репетиции адажио она чувствовала себя мешком с картошкой. Ее тоже начало раздражать что ее кто-то трогает. Чужие потные ладони, мокрая футболка, и стоял он как-то близко. Она клала свою кисть в руку партнера, поднимала ногу и сразу теряла баланс, потом ругалась что он ее не держит. Педагог строго отчитывала ее, говоря что это ее вина: — Думаешь он обязан тебя удержать? Где твоя ось? Он не подставка.       Обводки и пируэты не задались. О высоких поддержках можно было не говорить. Она не могла толкнуться, бедро болело, таблетки перестали помогать, мысли были не о том. И она сама не поняла как летит с двух метров вниз головой. Благо она выставила руки, и партнер ее все же удержал, стаскивая с нее юбку, порвав пару швов. Небольшая цена за целые кости и голову. Но педагог терпеть не стала, мужчина который работал с ней в паре, попытался успокоить коллегу, но не смог: — Селин! Ты вообще думаешь что делаешь? — Она кричала на нее. — Да не могу я по другому! — Селин вдруг ответила, слегка повысив голос, все еще сидя на коленях, хотя привыкла молчать, голос дрожал. — Если тебе, себя дуру не жалко, то его спину пожалей.       Она фыркнула и встала на ноги, отошла к окну стараясь сдержать подступающие слезы, протерла лоб и шею полотенцем. Педагоги расспрашивали партнера, что случилось и что именно пошло не так. Он лишь пожимал плечами. Селин пришла в себя почти сразу, снова шаг, толчок, и полет вниз. Она ударила ладонью по полу и услышала только: — Корова.       Зал опустел. Репетицию решили не продолжать, партнер попытался с ней поговорить, но она остановила его вытянув ладонь перед собой.       Жан ждал ее возле зала, хотел позвать попозировать, но увидел только разгневанную женщину, и немного обеспокоенного мужчину, заметив Жана, она направилась к нему: — Ты выбрал просто отвратительную эгоистку! — Простите, а что случилось? — У нее и узнай.       Женщина ушла вдаль по коридору, оставляя его одного. Селин вышла почти сразу после, она слышала их разговор, и даже не обратила внимание на Жана. Просто направилась в сторону раздевалок, на ходу натягивая кофту: — Лин, что случилось? — Он мягко коснулся ее плеча, но она лишь дернулась. — Правда хочешь знать? Я теряю форму, концентрацию, я… — Что? — он слегка сжал ее плечо, вглядываясь в ее лицо. — Я и тебя теряю, Жан. — Глупости. — Нет, думаешь я не замечаю? Я боюсь, до смерти боюсь, — она остановилась, прикрывая глаза, — боюсь сидеть в гримерке на закате карьеры и видеть тебя счастливого, с другой женщиной и ребенком…Но и другого боюсь, лишиться сцены…как можно выбрать, скажи? — Я не прошу тебя выбирать. — Ооо, нет, Жан, именно это ты и просишь сделать, только не говоришь об этом вслух. — Он попытался возразить, но она не позволила. — Я хочу чтобы ты восхищался мной, когда видишь меня на сцене, гордился, а не думал о том, чьи руки трогают меня и где. Не обрывай мои крылья, Жан.       Она захлопнула дверь раздевалки прямо перед его лицом. Он постучал, но не дождался ответа. Жан простоял так еще пару минут, с эхом слов, надрыва в голосе, и огромных, мокрых глаз, которые показались ему еще красивее. Что же это такое…       Следующие дни он не появлялся в институте вообще. Работа захлестнула с головой, огромное вдохновение, которое родилось из оглушающей тишины между ними, и это болезненное чувство не давало ему ни есть, ни спать. Под его кистью оживало мгновение боли, отчаяния и страха. Эта Селин совсем отличалась от той, что смотрела слегка вдаль на первой картине. Желто-красная листва сменилась плохо освещенным залом. Окно было самой яркой и светлой частью картины, свет рассеивался, оставляя Селин в полумраке. Он писал слегка небрежно, широкими мазками, но ей уделял особое внимание, особенно ее выражению лица. Она не нужна была ему здесь, чтобы вспомнить. Да и вряд ли сейчас она бы согласилась, Жан даже не попытался ей написать или позвонить. Он смотрел на холст и понял, что для того, чтобы создать что-то действительно стоящее, надо причинить боль не только себе, но еще и той, которую любишь? Он чудовище.       Селин ждала хотя бы какой-то новости от Жана. Звонка, да просто сообщения, неужели это все? Подобные мысли бесчисленное количество раз приходили ей в голову за последние дни. А потом она успокаивала себя тем, что он наверное сказал бы. Почему он не пытается говорить, было загадкой для нее, но ответ прост, он был слишком увлечен ее копией, которая выходила из под его руки. Селин не выдержала первой, написав короткое «как ты?». Она ждала восемь часов, чтобы просто получить ответ «норм, а ты?». Слез больше не было, возможно и другого тоже не осталось, может они оба влюбились не в те версии друг друга? Придуманные, удобные, идеализированные. Он красиво говорил о живописи, она также красиво говорила своим телом. Но она не хотела расставаться с ним, оставаться с этой тишиной, с этими воспоминаниями о том, как он смотрел на нее, словно других девушек и не существует. А для него действительно не существует, в мыслях только Селин, ее тень на полу, блик на коже, тонкие запястья, и грустный взгляд. Ее эмоциональное состояние расшатывало еще и бедро, которое не собиралось проходить. К душевной боли присоединилась вполне ощутимая, физическая, которую стало труднее игнорировать. Сложно даже подниматься по лестнице, вставать с кровати и надевать джинсы. Селин все еще надеялась что это пройдет, всегда ведь проходило.       Жан трет веки, смотрит на часы, время пять утра, ложиться уже было рано. Он собрался в институт, захватив с собой картину, сегодня встреча с научным руководителем. Кофе не помог, были ли вообще люди которым этот напиток дарил обещанную бодрость? Он брел по коридору, внутри все же надеясь что встретит ее. Жан мог прийти к кабинету, знал расписание, но не мог сделать этого так прямо. Он знал, что виноват, но теперь просто не понимал как сделать шаг к тому, чтобы все наладить. Руководитель долго смотрел на холст. Жан был талантлив, бессмысленно было говорить ему о композиции, цвете, о том как падает свет, о бликах. Мужчина снял очки и наконец сказал: — Честно, Жан… — Это очень эмоционально, я смотрю на это и мне хочется пожалеть эту девушку, кажется что она обречена на что-то, — он помолчал, подбирая слова, — от нее веет такой тоской и безысходностью, что мне становится трудно дышать. — Да, так и задумано. — Вижу, но ты уверен? Думаешь, Селин готова чтобы ее видели такой? Даже если бы она позировала тебе обнаженной, это получилось бы менее откровенно.       Жан отводит глаза, не в силах выдержать этого взгляда, также как не в силах подобрать верных слов. Что подумает Селин когда увидит? Она наверняка возненавидет его, пожалеет что вообще связалась. Он вдруг вспомнил ее в тот момент, когда она сидела на полу в его мастерской, Селин была напугана. И это с ней сделал Жан. А как она была рада когда первый раз услышала о его планах, как светились ее глаза, и как горели щеки, он бы многое отдал чтобы еще раз увидеть ее такой. Но этот холст был лучшим из того, что он писал. Он протер глаза, устало выдохнул и сказал лишь: — Уверен. — Вижу ты вдохновлен, но ты должен понимать, — мужчина положил руку ему на плечо, — меня мало волнует что между вами, по холсту вижу что все сложно, но это настроение, запал не продлится долго, — он потер переносицу, сдвигая очки. — Ты должен научиться черпать настроение из чего-то менее личного, музы приходят быстро, исчезают еще быстрее.       Мужчина слегка улыбнулся, возможно, вспоминая что-то из своего прошлого, и вышел из мастерской. Жан задумался, глядя на холст.       Селин лежала на коврике в зале, пока девочки громко что-то обсуждали. И обычно, она была в курсе всего происходящего, всех сплетен и новостей. Сейчас же ноющее бедро здорово отвлекало даже от мыслей о Жане. Она уже превысила норму лекарств на сегодня, еще одна таблетка не была хорошей идеей, Селин все же потянулась к сумке. — А где твой художник? Что-то давненько его не видели. — Спросила одна из однокурсниц. — Пойди и спроси, я без понятия. — Вы поссорились, что ли? — Нет.       Селин сказала это так, что ни у кого больше не возникло желание говорить с ней этим утром. Она закинула еще одну таблетку, запивая ту колой без сахара.       И когда сил больше не осталось ни на что, а солнце давно село, перед институтом мелькнул знакомый силуэт. В начале ей казалось, что она обозналась, но он шел к ней, держал в руках белые эустомы, без упаковки, цветы явно умирали в этой зиме. Сердце сжалось, хотелось броситься ему на шею, но она остановилась, ожидая его действий. — Привет. — Жан начал просто, целуя ее в губы. — Привет.       Снова эта тишина, которую терпеть было невозможно. Она больше не пыталась рассказать про репетиции, про то, как педагоги озверели, отчитывая их за какую-то ерунду, а Жан больше не успокаивал ту, говоря что она права в каждом своем слове. Было пусто. Некрасиво и неудобно пусто. Как в квартире, из которой убрали всю мебель и содрали обои со стен. — Знаешь, — голос дрогнул, она сделала паузу, продолжая идти, крепче кутаясь в шарф, — я вчера думала не поторопились ли мы. — Она вдруг взглянула на него, в глазах плескалась печаль, которую теперь, не было смысла скрывать. — Может нам не стоило начинать? — В смысле? — Жан звучал растерянно, тихо. — Может если бы мы просто остались друзьями, ты бы спокойно дописал диплом, а я…спокойно бы танцевала.       Он остановился, впервые серьезно испугавшись. О, Жану не должно было быть спокойно. — Что? Нет! Лин, я не хочу быть другом. Думаешь мы сможем находиться в одном помещении и просто…Дружить? — Я…я не знаю, Жан, я тоже не хочу, — они дошли до метро, — но пока у нас просто не получается.       Жан притянул ее к себе, целуя в губы, держа за обе щеки, она не шевелилась вообще, только горькие слезы снова текли по ее щекам. Тихо, безвучно. Она не отвечала, но и не отталкивала. — Я не смогу без тебя. — Прошептал Жан, касаясь ее лба своим. — Но целых четыре дня ты прекрасно справлялся без меня. — Она сжала губы, отводя глаза. — Почему эустомы, Жан? Я помню ты говорил что они похожи на меня…но спрашивал ли ты, какие нравятся мне, а не тебе самому?       Жан замер. Он так долго романтизировал ее схожесть с этими хрупкими цветами, что совсем забыл о самых простых вещах, так восхищался ее образом, что давно потерял ее саму. Она смотрела ему в глаза в поисках ответа, надеялась на что-то, но он просто застыл. — Вот о чем я и говорила, Жан.       Она ушла, заходя в метро, на щеках застыли слезы, которые она быстро стерла рукавом теплой куртки. Он остался стоять, провожая ее взглядом. Надо было догнать, схватить за локоть, прижать к себе и не позволить уйти. Но он остался стоять неподвижно, сжимая стебли цветов. Сквозь стеклянные двери метро он видел как она остановилась у турникетов, ища в огромной сумке карту, казалось, еще один шанс от вселенной, только сделай шаг. Жан его не сделал. Только наблюдал как ее фигура спускается все ниже.       Разговор с Жаном не дал долгожданного облегчения, напротив, сделал все сложнее. Обезболивающее уже не могло утолить боль в бедре, но обратиться к врачу значило признать то, что что-то идет не так. Позволить себе Селин этого не могла. Врач запретит ей танцевать, но она все равно продолжит. Это было бесполезно. Если не помогла одна таблетка, значит надо выпить еще одну, а если уж и вторая не справилась, у нее была третья, и четвертая. Это помогло, принеся с собой долгожданное облегчение. Это была зависимость, самая настоящая. Но Селин все же не ощущала себе наркоманкой, ее же не ломало, да и слишком громкое это слово. Она просто…не хотела чтобы было больно. Поэтому на репетицию она шла легко, даже в каком-то слегка приподнятом настроении. Ее охватывало чувство абсолютного блаженства когда боль наконец отступает, уступая место приятной пустоте хоть и всего на мгновение, еще один вздох перед мучительной агонией, но как же он сладок…       Педагог наконец говорила ей что-то кроме оскорблений. Жизнь начала налаживаться, Селин вернулась в ряды любимиц, ее снова гладили по голове, обнимали после уроков, и говорили что несмотря на все свои слова, она самая лучшая и любимая. Селин охотно в это верила, прижимаясь ближе, иногда сидя прямо на коленях у своей танцевальной мамы, словно снова была ребенком и улыбалась.       Пятиминутный перерыв, только для того чтобы репетиторы налили себе еще одну кружку чая. Боль начала возвращаться. Она стояла лицом к окну, потирая бедро, сегодня отдавало еще и в поясницу, Селин умоляла кого-то, чтобы просто отпустило, чтобы позволило протанцевать еще день. Снова таблетка, Лин не уверена, какая за день, давно сбилась со счета. Пальцы вжимались в то самое место под тазовой косточкой, казалось, если надавить чуть сильнее, то все пройдет. Не проходило, даже как-то пульсировало, усиливаясь с каждым круговым движением бедра. Тошнотворная тяжесть, не получалось даже толком собрать ноги, осталось чуть-чуть, она дотерпит. — Давайте с диагонали. — Голос одного из педагогов прозвучал мягко, приветливо. Перерыв пошел им на пользу.       Мужские руки привычно легли ей на талию, зазвучала музыка. Шаг назад, чтобы дать себе хороший толчок наверх, чтобы не быть эгоисткой, чтобы быть легче. Не получилось. Она не может сказать что точно пошло не так, просто щелчок, правое бедро в руке партнера, и холодный пол под ее лопаткой. Она повисла на пару секунд, вскрикивая, когда он догадался ее отпустить. Острая боль прострелила пах с такой силой, что на мгновение она перестала видеть вообще. Все запульсировало, дыхание сбилось, Селин думала, что ей нужно пару секунд, над ней стояло три человека пытаясь узнать что случилось. Она только выдохнула, сжала губы, по щеке катилась слеза: — Все в порядке, дайте минутку.       Она пыталась пошевелиться, встать, но отдавало болью так, что становилось трудно дышать. Партнер дал ей руку, чтобы помочь, она попыталась опереться, но только взвыла уже не сдерживаясь. Атмосфера накалилась, женщина звонила в скорую, юноша ушел за вещами, пока второй репетитор пытался успокоить и все же узнать в чем дело. Селин только бормотала о своем бедре, и что ей очень больно и что нужно позвонить маме. Селин быстро пришла в себя, когда крепкие руки несли ее до машины. Дальше был разговор с мамой по телефону, теперь успокаивать пришлось ее. Ходить сама не могла, поэтому даже до кабинета хирурга ее донесли. Слез не было, боль стало возможным перетерпеть. Расспросы врача, рентген, чтобы исключить перелом, но она прекрасно знала, что впереди еще МРТ. Ужасная процедура, которую она делала лишь один раз, и предпочла бы больше никогда не залезать в этот огромный, громкий аппарат.       Гул аппарата Селин раскладывала на ритм, просчитывая его словно мелодию, стараясь не думать ни о чем, кроме этого. Вся ситуация помогла не думать о Жане вообще. Отлично.       На следующий день она сидела в светлом, стерильном кабинете. На стене висели медицинские плакаты, на столе позади стоял макет тазобедренного сустава, и Селин почему-то не могла оторвать взгляд от этого идеального шара, вставленного в такую же идеальную впадину. У неё внутри, кажется, такой гармонии больше не было.       Врач — немолодой мужчина с усталыми, но цепкими глазами, держал в руках снимок МРТ и хмурился. Он не спешил. Прокрутил снимок еще и на экране компьютера, увеличил какой-то фрагмент, снова уменьшил. Селин смотрела на его затылок и считала секунды. Наконец он развернулся к ней вместе со стулом на колесиках: — Ну что, Селин. Давайте смотреть правде в глаза. — Он указал кончиком ручки на маленькую, едва заметную полоску на снимке. — Вот здесь, разрыв вертлужной губы.       Слова падали, как камни в воду. Она слышала их, но смысл ускользал, будто говорили на чужом языке. — Вертлужной… губы? — повторила она, пробуя термин на вкус. Он был незнакомым и звучал почти неприлично. — Это хрящевое кольцо, которое окружает вертлужную впадину. Своего рода амортизатор, без него сустав теряет стабильность, а любое движение вызывает трение кости о кость.       Селин смотрела на снимок. Там, в черно-белых разводах, была спрятана вся её жизнь. Она чувствовала только ощущение недавнего прыжка, но не могла приземлиться, падала все дальше и дальше, не находя твердого пола под собой. — Но как? Я просто… Мы просто делали поддержку. Я толкнулась, а он меня развернул, и…       Врач кивнул: — Это был последний толчок, но не причина. Хрящ не так просто порвать. Судя по состоянию тканей вокруг разрыва, у вас уже давно были микротравмы. Вы, наверное, давно чувствовали дискомфорт? Щелчки? Боль после нагрузок?       Она вспомнила свои ладони, растирающие бедро по утрам. Пакетики с обезболивающим, которые она высыпала в рот, и зависимость от обезболивающего. — Да… Но я думала… это просто усталость, все так говорят. — Все так говорят, — согласился врач, откладывая снимок. — Вам повезло, что мы успели до того, как оторванный фрагмент зажался между суставными поверхностями.       Она подняла на него глаза. В горле пересохло. Разве такое могло быть? — Я смогу танцевать?       Врач помолчал. Он явно знал, что его следующие слова изменят чью-то судьбу, это не первая танцовщица у него на приеме. — Я не люблю давать гарантий. Но скажу так, если сделать операцию, а затем пройти правильную, полную реабилитацию, шансы вернуться на сцену высоки. Ваш возраст на вашей стороне, мышцы помнят, а связки можно укрепить. — А если не делать? — Она почти прошептала это, будто надеясь на лазейку. — Может, само?.. — Нет. — Врач покачал головой. — Само не зарастет, хрящ не срастается, как кожа или кость, ему нужно хорошее кровоснабжение, нам остается только надеяться, что вы порвали его в таком месте. Будь это небольшой кусоек, если бы мы могли назвать это «надрывом», можно было бы попытаться лечить консервативно. Но через несколько лет вы бы все равно пришли к нам, но уже с совсем другой картиной и гораздо худшим прогнозом.       Она смотрела на свои руки. На пальцы, которые столько раз сжимали станок, на ладони, которые никогда не выглядели «балетными», и сейчас это все было такой ерундой. Они дрожали. — Какая операция? — Артроскопия. Три маленьких прокола, камера и инструменты, никаких больших разрезов. Якорными нитями мы пришьем оторванный фрагмент обратно к кости. Если отрыв слишком сложный для шва — удалим поврежденную часть и сгладим края. Но будем стремиться сохранить, это продлит срок службы суставу, месяц на костылях, затем постепенная нагрузка. Возвращение к полноценным танцам через шесть, а может восемь месяцев.       Полгода. Она услышала это и зажмурилась. Полгода без движения, без полета, без воздуха, без жизни. — А экзамены? — вырвалось у нее совсем жалобно, по-детски. — У меня в конце семестра государственный…       Врач вздохнул: — Селин, я понимаю, что это звучит жестоко. Но если вы выйдете сейчас, следующей остановкой будет инвалидность. Вы должны выбрать: несколько месяцев терпения и дисциплины сейчас — или вся жизнь без балета потом.       Она открыла глаза. В них стояли слезы, но не проливались, замерли на полпути. — Сколько это стоит? Операция?       Он назвал сумму. Она была большой, но не астрономической. Селин подумала о родителях, которые и так платят за ее квартиру. О своих сбережениях, которых хватит только на часть. О Жане, который…       Она оборвала мысль. Жан был где-то далеко, в другой вселенной, где еще существовала краска на холсте и любовь без боли. — Спасибо, — сказала она, поднимаясь на костыли. — Я… подумаю.       Врач тоже встал: — Думайте, но недолго. Чем раньше сделаем операцию, тем лучше. И, Селин… — она обернулась у двери. — Я видел сотни таких травм, и поверьте, на этом жизнь не заканчивается. У вас будет сцена, и жизнь после.       Она кивнула и вышла в коридор, где мама сразу вскочила со стула, а папа отложил телефон. Они ждали ее вердикта, ее слез, ее мужества.       А она думала о том, что врачи всегда так говорят — «будет, только потерпите». Но никто не рассказывает, как прожить эти полгода пустоты. Особенно когда тот, кого ты любишь, возможно, уже не любит тебя в ответ.       Жан не мог найти Селин нигде, поймав ее одногруппницу в коридоре, он просто не поверил ее словам. Он поехал к Селин в ту же минуту, на ходу натягивая куртку, забыв обо всем, что планировал на день. Его встретила ее мама, из квартиры тянуло ароматом домашней еды: — Привет, Жан, — она мягко улыбнулась, пропуская его внутрь. — Здравствуйте, Селин в комнате? — Мама, кто там? — Послышался знакомый голос.       Женщина лишь кивнула ему, и Жан пошел к ней. Селин замерла. Не в силах сказать ни слова. — Почему не сказала? — Зачем? — Боже, Лин, ты серьезно?       Она лишь закатила глаза, натягивая одеяло повыше, стараясь выглядеть равнодушно, он сел на колени рядом с ее кроватью. Взял ее за руку, прислонился щекой к ладони. Селин не шевелилась. Только гулко бьющееся сердце выдавало ее настоящие чувства. Костыли у кровати, таблетки на тумбочке, сумка с вещами брошенная где-то в углу. Так не должно быть. — Теперь у тебя есть я без балета, доволен? — Она вдруг заговорила, но голос ее дрогнул.       Жан дернулся, как от пощечины. Она сказала это почти спокойно, без злости, но именно это спокойствие резануло сильнее всего. Он смотрел на нее — на бледные щеки, на волосы, небрежно стянутые в хвост, на костыли у изголовья. Только сейчас заметил, как она похудела, она стала не просто звонкой, а действительно пугающе худой. Ее мама тихо закрыла дверь в кухню, оставляя их одних.       Он хотел сказать «нет», хотел сказать «ты не понимаешь», но слова застряли в горле. Потому что часть его, та самая, темная и эгоистичная, которую он ненавидел, действительно чувствовала что-то похожее на облегчение. И от этого было тошно. — Врач сказал, я вернусь, — продолжила Селин, глядя в потолок. — Представляешь? Он так и сказал: «Вы будете танцевать». Только перед этим операция, месяц на костылях, потом еще месяцы реабилитации. Полгода, Жан, я не знаю, что делать с учебой…       Ее голос больше не дрожал, но в нем было что-то хуже дрожи — усталость. — Я должна радоваться, наверное, что вообще вернусь.       Жан молчал. Он не знал, что говорить. Он художник, он работает с образами, но сейчас все метафоры казались фальшивыми. — Знаешь, что самое дурацкое? — Селин наконец перевела взгляд на него. — Я все время думала: «Нельзя выбирать между ним и сценой, нельзя, он не должен заставлять меня выбирать». А потом я сама себе устроила этот выбор. Потому что не могла перестать думать о тебе. Даже на репетициях, даже когда меня поднимали над головой, я просто…не могла собраться.       Она кивнула на свою зафиксированную ногу. — Это не ты меня сломал, Жан, я сама.       Он хотел возразить, но она покачала головой: — Ты просто хотел, чтобы я была только твоей. Это нормально — хотеть. Но я не могу быть только твоей, я всегда буду принадлежать еще и сцене, если ты не готов делить меня с ней… — она не договорила, просто сглотнула и отвернулась к окну.       Он сидел на полу у ее кровати и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые писали ее сломленной. Которые создали ту жуткую вторую картину. Он вдруг понял, что эта картина — не искусство, это улика. — Третья картина, — сказал он вдруг, и голос прозвучал хрипло. — Я думал, она будет с натуры, на сцене, в пачке со стразами.       Селин не обернулась, лишь тихо пробормотала: — Не будет, Жан. Посмотри на меня, какая пачка? — Я напишу ее по памяти. — Он сам не верил в то, что говорил, пока не произнес это вслух. — Я напишу тебя такой, какой видел на концерте. Я помню каждую линию, каждый блик на твоей коже. Я не могу ждать полгода — мне выпускаться. Я напишу тебя… как мечту.       Она медленно повернула голову: — Ты будешь писать меня по воображению? — По вере. — Он встал с колен и сел на край ее кровати. — Я не знаю, сколько будет стоить операция, у меня нет таких денег, — он погладил ее по волосам, заглядывая ей в глаза, — я возьму заказы, много заказов. Я буду рисовать дурацкие пейзажи и портреты чужих кошек, пока не соберу нужную сумму. И еще я буду здесь, каждый день, приносить тебе еду, которую приготовит моя мама, научусь готовить сам, и я буду следить, чтобы ты не забывала делать упражнения, я буду рядом.       Селин моргнула: — Ты не обязан… — Обязан. — Он взял ее за руку, на этот раз крепко, без колебаний. —Потому что я хочу увидеть тебя на сцене, это единственное, чего я хочу.       Она долго смотрела на него. А потом уголок ее губ чуть дрогнул: — Ты же ненавидишь пейзажи. — Но я люблю тебя, так что придется потерпеть.       Он улыбнулся, наклонился ниже, чтобы поцеловать ее в губы. — Прости меня, Лин, я полный придурок, я так увлекся своей ревностью… — Жан, просто помолчи…       Жан собирал вещи в мастерской, глядя на то, что написал сам. В груди стало тесно, неужели это сделал он. С тихим вздохом, он взял картину, и снимая ту с мольберта, отвернул к стене, поставив на ее место новый, чистый холст. Белый цвет был символом. Это было новое начало.       Этим же вечером, он спал с ней в ее кровати, долго вслушиваясь в тишину и мирное дыхание Селин. Ее теплое дыхание щекотало кожу на шее, и Жан думал лишь о том, что вернет ей крылья, которые сам же чуть не забрал.