Картина Третья. «Полет»

«Любовь — это когда счастье другого человека становится необходимым условием твоего собственного.»

Роберт Хайнлайн

***

      Зима выдалась на удивление снежной, и тянулась по ощущениям Селин бесконечно. Теперь, когда каждый день был наполнен лишь отголосками боли от пережитой операции, а воспоминания о потерянном движении мелькали в голове, внутри стало совсем тоскливо и просто скучно. Она слышала как Жан возился на кухне, как ругался на сбежавший кофе, как звенела посуда, но подавать голос не хотелось. Через пару минут он сам придет сюда с подносом, и у нее не будет вариантов сбежать.       Она училась ходить заново, костыли натирали подмышки, оставляли синяки, бедро все еще болело, но теперь каждый день она делала небольшую зарядку, стараясь терпеть и слезть с обезболивающих таблеток, теперь за этим следил Жан. Он теперь за многим следил, за походами к врачу, за ее питанием, за тем чтобы она занималась, он мог пропадать в мастерской, но всегда торопился вернуться к Селин. Он не мог облажаться второй раз.       Она боялась, что не вернется, что что-то точно пойдет не так, а Жан всегда оказывался рядом, стараясь исправить все, что когда-то наговорил. В первую их совместную ночь после операции, они лежали молча. Никому не хотелось рушить эту хрупкую тишину между ними, и ощущение того, что все начинает налаживаться. А уже потом, разговоры стали занимать все больше места, сначала о какой-то ерунде, чем-то совсем неважном. А потом о любимом искусстве, философии, и обо всех тех вещах, о которых порой хочется говорить только тогда, когда солнце скрывается за горизонтом. Уже совсем скоро, когда снег все еще лежал на улицах, он снова во сне прижимал Селин к себе, утыкаясь носом в ее волосы, не желая отпускать больше никогда.       Жан сидел на бортике ванной, пенил шампунь в ее волосах, пока она жмурила глаза и слегка смеялась, рассказывая что-то. Было тепло, Жан массировал корни ее волос, и она плавилась от приятных ощущений. Селин нравилось принимать ванну вот так, когда он сидел на бортике и они о чем-то болтали, пусть он помогал ей залезать и вылезать, пусть это было из-за травмы, ощущать эту заботу было приятно. Он любовался тем как пена стекала вниз, как кожа покрывалась мурашками, и конечном тем, как она улыбалась. А потом Жан вытаскивал ее из ванной, вытирал полотенцем, сушил ее волосы, хотя она прекрасно справилась бы с этим сама, и нес до спальни, укутывая в одеяло. В остальное время, Жан заставлял ее вставать и ходить самой, это тоже была забота.       К третьей картине Жан пока не притрагивался. А время медленно утекало. Совсем скоро будет весна, а там и до диплома рукой подать. Руководитель прав, нужно учиться искать вдохновение в чем-то более тихом. И жан учится. Черпать его из их общего быта с Селин, ее рассуждений, и вечернего просмотра ее любимых балетов с ее же комментариями. Она не стеснялась критиковать самых именитых прим, и Жану это очень нравилось. Видеть задор и блеск в ее глазах, слышать веру и желание в ее словах.       Иногда к ним заходила и мама Жана. Долго разговаривала с Селин, стараясь накормить чем-то вкусным. Жан только улыбался видя это. Ему нравилось ощущать этот вес серьезности своих намерений. Миссис Кирштейн гордилась своим сыном, но вслух не говорила, только шире улыбалась когда видела их вдвоем и то, как трепетно Жан относился к этой хрупкой девушке. Это успокаивало женщину, она понимала, что воспитала достойного сына. Прощаясь, она всегда спрашивала, что принести в следующий раз, и уходя, смахивала слезы, одновременно радостные, но и тоска в них была, ей было жаль Селин, она также часто думала о том, каково родителям Селин, но упрямо верила в то, что все самое страшное уже позади.       Селин не осталась одна в этой тоске. Ей звонили педагоги, даже девочки спрашивали о ее самочувствие, кто-то даже заходил, ободряя и рассказывая самые свежие сплетни. Конечно та, что заняла место Селин в выпускном спектакле была на седьмом небе от счастья, но как говорят подружки, партнер жалуется и негодует. Что ж, это приятно. Все это вселяло надежду на то, что все будет хорошо, что в следующем году она утрет нос всем.       Жан и Селин лежали в темноте ее комнаты, на полу тянулась длинная полоса лунного света. Еще мгновение назад он целовал ее в губы, почти как раньше, вязко, медленно, вкладывая в это что-то большее, и она отвечала, гладила его по волосам, но он чувствовал какую-то недосказанность. он провел кончиками пальцев от уха до ключицы и тихо сказал: — Ты сегодня какая-то тихая… — Устала. — Выдохнула селин, потирая глаза. — Устала, или что-то не дает покоя твоей светлой головушке? — Голос слегка охрипший.              Она немного помолчала, глядя в темный потолок своей спальни, а потом повернулась к нему, приподнимаясь на локте: — А ты…когда-нибудь писал людей голыми, просто потому что хотел, не для учебы?       Жан замер, на секунду опешевший от ее прямого вопроса, но судя по выражению лица Селин, настроена она была серьезно. — Ну некоторые сами просили, как Розу из титаника, знаешь? — Жан прочистил горло, стараясь отшутиться. — Я вообще-то серьезно. — Ладно, и что именно ты хочешь знать? — Все.       Жан слегка рассмеялся, и снова попытался найти ее глаза в темноте: — Их было немного, может шесть? — И ты спал с каждой? — Ого, прямо в лоб, — Жан потер затылок, Селин же не сводила с него глаз, — нет, не с каждой. — Мне вытягивать из тебя слова, или что? Я понимаю что у тебя до меня была жизнь, и что ты высокий, симпатичный парень тоже понимаю. — Спасибо, — он улыбнулся, и сразу получил удар в плечо, — ну…первый раз был просто отвратительным, мы познакомились в баре, я тратил последние деньги на ее коктейли, сам не знаю зачем, я привел ее в мастерскую, она разделась сразу сама, — он вздохнул, что-то вспоминая, — и я так переволновался, я видел голых женщин и раньше, но никогда прежде они не были так раскованны, вообщем, я не смог сконцентрироваться, не получилось ни наброска, ни… — он осекся, не желая продолжать, — я тогда сильно расстроился, до самого поступления не трогал кисти и краски, даже к углю не притрагивался, думал я не художник и не мужик, хотя девушка была вроде довольна, поцеловала меня в щеку, и ушла. — А остальные? — Кто-то говорил, что это заводит, ну, меня тоже заводило, с кем-то спал, в ком-то видел больше чем тело, в ком-то нет, но я не мудак, я не давал ложных надежд, очень надеюсь, что никто из них не держит на меня обиды. — Ясно… — Селин, что тебе ясно? — Хочешь сказать, что я особенная? — Да. — Фу, какое клише.       Жан снова рассмеялся, прижимая Селин к себе. — Я просто немного боюсь. — И чего же? — Что ты сравниваешь, а мне все же не по себе, у тебя был опыт, тебе есть с чем сравнивать, а мне нет, будто это немного несправедливо. Я не жалею если что, просто был же кто-то и красивее, и умнее наерняка… — Мне не нравится то, к чему ты ведешь.       Она замерла, пытаясь спрятать глаза. — Может ты не первая кого я поцеловал, и не с тобой я потерял девственность, но Лин, есть вещи гораздо важнее, — он слегка отодвинулся, чтобы снова найти ее глаза. — Ты первая кого я познакомил с мамой, первая кому показывал подмалевки, и ты первая девушка которую я начал писать еще до того, как узнал твое имя, неужели этого недостаточно? Ты гораздо больше, чем сама думаешь. — Я просто боюсь, что та часть меня, которую ты полюбил не вернется, что балета теперь может и не быть… — Даже не думай об этом. — Но, Жан… — Все будет, но я люблю тебя не за это, а просто потому что это ты. — А ты хотел бы… — Да, но я сделал пару набросков по памяти, не удержался, прости. — Боже, это же почти нюдсы! и на сколько они подробны? И где они хранятся?       Жан рассмеялся, что-то принес из другой комнаты, и пол ночи слушал о том, что вообще-то грудь у нее чуть больше, и вот этой складки нет, по своим ладоням она, конечно, тоже прошлась. Вскоре они снова целовались, а она пообещала что попозирует ему без всего.       Наступила календарная весна, хотя снег все еще не спешил таять. Селин делала первые свободные шаги без костылей. На улице было скользко, поэтому без Жана она старалась никуда не ходить. Она все же не могла доверять своим ногам как раньше, это печалило, но наконец избавиться от костылей было облегчением. Селин теперь три раза в неделю посещала физиотерапевта и занималась ЛФК, разбираясь и со своей спиной заодно. Ее зачем-то учили правильно отжиматься и качать пресс, а ей казалось, что они все время будут уделять ее бедру. Было просто ужасно ощущать себя такой слабой.       Жан придерживал ее за талию, целуя в макушку, когда они шли по улице. Селин и не догадывалась как соскучилась по обычным вещам. По походу за продуктами, за вечерними прогулками, даже по метро, которое утром в час-пик просто ненавидела.       Жан же наконец начал работать над третьей картиной. Селин снова появилась в его мастерской. Они снова стали спать на неудобном диване и мыться в тесном душе, целуясь под струями воды и прижимаясь к друг другу все ближе. Селин начало раздражать, что он относится к ней так, будто она сейчас рассыпется, поэтому она стала брать больше инициативы, крепче цеплялась за его волосы, кусалась, и отчаянно просила большего.       Жан все чаще работал по ночам, не способный оторваться от работы, иногда она просыпалась, подходила ближе, и в привычном жесте клала голову ему на бедро, а он лишь мягко поглаживал ее по волосам, не отрываясь от картины.       Когда асфальт высох, Селин вместе с Жаном шла в институт, конечно не танцевать, но показать всем что ее еще рано списывать со счетов. Она сидела в светлом балетном классе, смотря на уже бывших однокурсниц с тихой завистью. Педагог часто к ней поворачивалась и просила сказать, что она думает. Она улыбалась и успокаивала ту, говоря что все не так плохо как ей кажется. В перерыве между парами, они сидели у нее в кабинете и пили чай, Селин неоднократно здесь была, каждый раз, разговор был действительно о чем-то важном, что должно было скрыться от чужих ушей. Но сейчас, они болтали, кажется, совершенно ни о чем, напоследок была сказана такая фраза, которую Селин теперь держала около сердца и не отпустит никогда: — Не смей заканчивать, Вернье, мне без тебя тут так скучно…       О, вот теперь она точно не закончит, теперь точно найдет в себе силы продолжать. Жан ждал ее, она улыбалась и только тихо сказала: — Я обязательно вернусь. — Конечно.       Он поцеловал ее в лоб, и только крепче сжал в своих объятиях, как делал всегда.       Жан не показывал ей что получается с третьей картиной. Сказал только на защите, Селин долго возмущалась что это нечестно, но в итоге спокойно с этим смирилась.       Весна опаздывала в этом году. Но как только сошел последний снег, все быстро зазеленело, наполняя город красотой и сладким ароматом цветущих деревьев. Жан усиленно работал над дипломом, писал не только третью картину, но и речь. Вычеркивая слова, зарываясь руками в волосы и кусая ручку. Ноутбук портил атмосферу творчества, Жан к нему не притрагивался. Селин становилась краше с каждым днем. В ней появлялось больше уверенности, появились небольшие щечки, это было естественно, ведь нагрузка ушла, но больше всего Жана радовало то, что она сама не парилась по этому поводу, ведь снова исхудает как вернется в балетный класс.       В день защиты он встретил ее в холе, так как сам был в институте с самого утра. Все здание заполняла атмосфера чего-то важного. Куча студентов, неспавших последние пару ночей, запах кофе и суета. Жан же был спокоен. Она шла сама, без костылей, без трости, но все же немного осторожно. На ней было новое платье, цветочный принт, открытые плечи, распущенные волосы, она была очень красива. И она была его. Он не стеснялся целовать ее чуть дольше чем позволяли правила приличия, крепче держать за руку, и вести осторожно по ступеням к аудитории. Они сидели вместе, смотрели на работы его одногруппников. Жан что-то тихо комментировал ей на ухо, а Селин кивала и улыбалась.       Когда наконец очередь дошла и до Жана, она не могла сидеть спокойно, поддалась вперед, будто не веря, что это написал он. Золотая осень, темный класс, и триумфальное возвращение, которое пока не случилось. — Жан Кирштейн, — председатель комиссии, грузный мужчина с седой бородой и цепким взглядом, кивнул ему. — Мы готовы. Начинайте.       Жан выдохнул, шагнул к первому холсту. Дальше прозвучало такое количество непонятных для Селин слов, что она вдруг засомневалась в том, что они говорят на одном языке. Он выглядел уверенно, только небольшие паузы в речи выдавали то, что волнуется он больше, чем хочет показывать. Селин не могла оторвать взгляда от картин, просто не верила что она смотрит на саму себя. Это было красиво, на центральную она старалась не смотреть, а вот третья…внушала ей надежду и веру в лучшее. Она продолжала вслушиваться, сжимая хлопок платья в руках. В зале кто-то тихо кашлянул. Женщина из комиссии — сухая, строгая, в очках — подняла руку. — Жан, вы используете нетипичную для триптиха композиционную схему: центральная картина — самая темная и статичная, а крайние — более светлые. Обычно центр служит доминантой. Почему вы выбрали именно такое решение?       Жан кивнул, явно ожидая этого вопроса: — Центр в данной работе — это перелом, момент кризиса. Крайние картины — «до» и «после». Я сознательно сделал центр темным и статичным, чтобы усилить контраст с динамикой и светом третьей картины. Это работает на восприятие триптиха как целого.       Строгая женщина отвела взгляд и что-то записала. Председатель хмыкнул. — Последний вопрос, Жан. Вы сказали, что работали в технике многослойного масла. Какие пигменты вы использовали для передачи эффекта свечения на третьей картине? — В основном кадмий жёлтый, белила и немного золотой охры в лессировках. Свет софитов на сцене даёт холодноватый оттенок, поэтому я добавил каплю ультрамарина в подмалёвок, чтобы создать ощущение объёма и воздуха. — Спасибо, Жан. Мы закончили.       Жан выдохнул. Он не смотрел на Селин, но чувствовал, как она улыбается.       После защиты она нашла его в коридоре. Он стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и молчал. — Ты чего? — спросила она, подходя ближе. — Все. Закончил. — Да, ты молодец, правда я мало что поняла…все эти пигменты, доминанты, сложно…       Она подошла ближе, скользнув ладонями по лацканам его пиджака. Сегодня он был опрятнее, гладко выбрит, но пальцы все равно были слегка в краске, и пах он все равно своей мастерской. Селин заглянула ему в глаза, руки Жана крепче сжали ее талию, он поцеловал ее. Она постаралась возмутиться просто для вида…Ведь он может и закончил сегодня, а вот ей еще целый год. Совсем скоро она сидела на подоконнике, пока он целовал ее снова и снова, она громко смеялась между короткими поцелуями, которые сменяли более чуткие, проникновенные, влажные. Мимо проходили студенты, на их счастье ни одного преподавателя. Только в самом конце его научный руководитель, который только шире улыбнулся, глядя на то, как Селин быстро спрыгивает с подоконника, делая вид что совершенно не при чем: — Как ваше здоровье? — Высокий мужчина обратился к ней. — Все хорошо, врач говорит что скоро вернусь к занятиям, спасибо. — Она немного смущенно опустила глаза, сильнее прячась за спину Жана.       Жан улыбался, бесстыжий, и безумно гордый. — Не хочешь задержаться у нас? — Мужчина в очках теперь обратился к Жану. — Вы про магистратуру? — Да, твои мозги и способности нужны молодым людям в муках творчества. Комиссия в восторге только от одной мысли что ты задержишься с нами.       Жан почесал затылок, обдумывая свой ответ: — Я ведь могу подумать немного, прежде чем давать ответ? — Конечно, ты знаешь мой номер телефона.       Они кивнули друг другу на прощание и Селин с блеском в глазах смотрела на своего молодого человека. — О да, Жан, задержись тут! — Не знаю, Лин… — Только представь, еще целый год будешь кошмарить меня своими публичными проявлениями любви перед педагогами, затаскивать в пустые аудитории… — Только если ради этого.       Год для обоих пролетел незаметно. Жан быстро привык к новой роли, а Селин быстро восстанавливалась. От первых неуверенных плие, до выхода на сцену, это было приятно до дрожи. Снова чувствовать тепло софитов, то как от собственных движений создается ветерок, уверенные вскоки на самые кончики пальцев, и наконец абсолютное счастье. Стразы на пачке, диадема в волосах, запах лака, и поиск шпильки в пучке, которая давит особенно сильно. Она скучала по всему. Селин расправляла края пачки, слушая слова ректора. Пять прыжков до того, как заиграла музыка и тело наполнила знакомая дрожь от предвкушения и волнения одновременно.       Жан сидел на выпускном спекаткле в третьем ряду. Теребя ленту, слушая как жалуются люди вокруг на запах лилий, лежащих у него на коленях. Ему было все равно, ведь именно их так любит Селин, он научился слушать. Дыхание замерло, когда она легко выпорхнула из-за кулис, мгновенно приковывая внимание всего зала к себе. Будто не было месяца на костылях, мучительной реабилитации и моря слез. Он снова видел ту девушку, что однажды заметил в открытых дверях балетного класса.       Пользуясь некоторыми привелегиями, Жан пробрался за кулисы. Вокруг был хаос. Как всегда. Селин лежала на полу прямо в пачке, задрав ноги вверх. Он улыбнулся и подошел к ней, пока педагоги не успели перехватить ее. Он присел на корточки рядом с ней и она открыла глаза, широко ему улыбаясь. Жан поцеловал ее в губы, протягивая букет: — Спасибо, но я еще полежу…—Селин прикрыла глаза, прижимая охапку цветов к себе. — Конечно. — Тонкие пальцы скользнули к ее правой икре, слегка масируя. — Думаю, я еще час буду здесь. — Она наконец встала, поправляя костюм. — Нам надо послушать педагогов, сфотографироваться, собрать костюмы и привести себя в порядок…Ты ведь подождешь? — Конечно, и я забронировал столик. — Просто замечательно! — Она поцеловала его притянув к себе за шею и убежала слушать замечания.       Ужин закончился за полночь. Они возвращались пешком, наслаждаясь теплой летней ночью. Жан нес ее сумку, пока она вновь и вновь наклоянялась к цветам, наслаждаясь запахом лилий. На душе было спокойно, перед ними открывалась новая жизнь, полная успехов, новых картин и ролей. Селин уже получила пару приглашений, и сейчас раздумывала куда же лучше пойти. Картины Жана стали лучше продаваться, делиться опытом ему тоже нравилось. Ближайшее будущее было светлым. — А пойдем в мастерскую? — Вдруг сказала Селин. — Уже поздно, и ты наверняка устала, твое тело заслужило что-то лучше узкого дивана. — Может и так, но я хочу в мастерскую.       Спорить было бесполезно. Мастерская встретила их привычным запахом масла, скипидара и старого дерева. Селин поставила цветы в банку из-под кистей, посмотрела на Жана, и слегка улыбнулась. Пальцы развязали пояс легкого платья, и она стянула его через голову, оставаясь в одном белье. Он тяжело сглотнул, наблюдая за ней. Ее глаза сказали взять в руки кисти и краски. Белье она отправила к платью, оглядела мастерскую, взгляд зацепился за стол, на котором стояли Лилии. Жан наблюдал как она подходит к столу, как забирается сверху, как отодвигает вазу, чтобы ее было хорошо видно, как сама выстраивает композицию. В лунном свете мастерской, в этом интимном полумраке не хотелось ничего менять. Он молча взял чистый холст, который готовил совершенно для другой работы и сел напротив. Селин свесила ноги с края стола, и поставила руки чуть позади себя, откидывая голову, позволяя волосам лечь как надо ей, и снова взглянула на Жана. Его глаза скользили по линиям ее худого тела. Аккуратная грудь, плоский живот, острые ключицы и спокойная улыбка на лице. Она доверяла ему полностью, больше не стеснялась ничего. Жану хотелось просто встать и прикоснуться к ней, но он сделал первый мазок, не сводя с нее глаз. Они молчали. Воздух вокруг наполнился приятным напряжением, ночной прохладой и запахом лилий. За окном редко проезжали машины, в мастерской было слышно лишь движение кисти по холсту. Он встал только один раз. Подошел к Селин, встал между ее бедер, обхватывая те своими широкими ладонями, и поцеловал, давая ей перерыв, без слов говоря о том, что нет никого важнее и красивее. Впереди была целая июньская ночь. Лунная, прекрасная, наполненная любовью и тихим желанием. Кто знает, может впереди еще целая жизнь, в которой их глаза всегда будут говорить громче слов.