Глава 4. Лето (часть 1)

Лето начинается с тишины. Первые дни каникул — пустота, которую нечем заполнить. Скука, звонок другу и неожиданное открытие: фотография. То, что началось как способ убить время, становится чем-то большим.

***

Первые дни лета обрушились на меня тишиной. Я не ожидала, что тишина может быть такой громкой. В Сан-Франциско лето всегда звучало: гудели машины, играла музыка из открытых окон, соседи перекрикивались через двор, где-то на пирсе кричали чайки. Там тишины не существовало — она была чем-то, что случалось только глубокой ночью, и то не всегда. Здесь, в Бикон-Хиллз, тишина была абсолютной. Она лежала на улицах, как пыль. Она заполняла комнаты, как запах. Она была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать рукой. Первые два дня я наслаждалась. Отсыпалась до девяти, а то и до десяти, варила кофе — уже почти не подгоревший, я наловчилась за лето, — и садилась на крыльцо с книгой. Солнце здесь было другим, не таким, как в городе. Более мягким. Более рассеянным. Оно пробивалось сквозь кроны сосен и ложилось на траву золотыми пятнами, которые медленно ползли по земле вместе с движением светила. Я сидела на ступеньках, поджав ноги, и читала часами, пока солнце не начинало припекать слишком сильно. Потом перебиралась в дом, включала радио — джаз, как у отца, — и читала дальше. На третий день я начала чувствовать, как тишина меняет свою природу. Из уютной она превращалась в гнетущую. Я поймала себя на том, что хожу по дому кругами: кухня — гостиная — моя комната — снова кухня. Как зверь в клетке. Открывала холодильник, хотя не была голодна. Смотрела в окно, хотя ничего не менялось. Брала книгу и откладывала, не прочитав ни страницы. Отец был на работе. Он уходил в семь утра и возвращался к шести вечера, иногда позже, если были ночные смены. Он выглядел лучше, чем в Сан-Франциско: меньше седины, меньше морщин, меньше той усталости, которая ничем не лечится. Больница в Бикон-Хиллз оказалась небольшой, но коллектив — хорошим. Мелисса Маккол, мама Скотта, взяла над ним что-то вроде шефства. «Она знает всех пациентов по именам, — рассказывал отец за ужином, накладывая себе макароны. — И помнит, кто какую таблетку принимает. Представляешь? Тридцать человек, и каждого — по имени. Это редкость. Я за двадцать лет работы такого не встречал». Я была рада за него. Правда, рада. Он заслужил хорошую работу, хороших коллег, хороший город. Но ему было чем заняться, а мне — нет. На четвёртый день я начала разбирать вещи, которые мы так и не распаковали после переезда. Коробки стояли в подвале с апреля — отец говорил: «Разберём на выходных», но выходные проходили, а коробки оставались. Я спустилась в подвал, вооружившись ножницами и пакетами для мусора, и принялась за работу. В первой коробке оказались старые счета и документы. Во второй — зимняя одежда, которая здесь, в мягком калифорнийском климате, была почти не нужна. В третьей — книги. Много книг. Те, что не поместились на полках в мансарде. Я перебирала их, стирая пыль с корешков, и вдруг наткнулась на старый фотоальбом. Я открыла его. Мама. Она на пляже — молодая, смеющаяся, с волосами, развевающимися на ветру. Она в больничном халате — уставшая, но счастливая, держит в руках диплом. Она на кухне — в фартуке, размешивает что-то в кастрюле и улыбается через плечо, как будто её окликнули. Я смотрела на эти фотографии и пыталась вспомнить её смех. Он ускользал. Я помнила его где-то глубоко, на границе памяти, но воспроизвести — не могла. Я закрыла альбом. Положила его обратно в коробку. Задвинула коробку подальше — туда, где уже стояла другая, с моими «коллекциями»: старыми записками, билетами из кино, фантиками от жвачки, засушенными цветами. Я не думала о том, зачем их храню. Просто знала, что они должны быть там. В порядке. На пятый день я перемыла всю посуду. Перебрала книги на полке — расставила их по алфавиту, потом по цвету обложек, потом обратно. Разобрала ящик стола. Написала письмо Кейт, которое никогда не отправлю. Посмотрела в окно. Лес стоял и смотрел в ответ. На шестой день я сдалась. Телефон лежал на тумбочке у кровати. Я взяла его в руки, повертела. Контактов было немного: отец, больница, Кейт — подруга из Сан-Франциско, с которой мы переписывались всё реже, потому что у неё была своя жизнь, а у меня — своя, — и несколько номеров, появившихся за последние месяцы. Скотт Маккол. Айзек Лейхи. Стайлз Стилински. Я нажала на имя раньше, чем успела передумать. Гудок. Второй. Третий. Я уже хотела сбросить, но тут в трубке раздался его голос — слегка запыхавшийся, как будто он бежал к телефону: — Маргарет? Привет. Что-то случилось? — Ничего, — сказала я. — Просто... мне скучно. В трубке повисла пауза. Я уже начала жалеть, что позвонила. Скука — это не повод для звонка. Скука — это не проблема, которую должен решать кто-то другой. Я должна справляться сама. Я всегда справлялась сама. — Ты позвонила мне, потому что тебе скучно? — переспросил он, и в его голосе появилась странная нотка — не насмешка, а скорее радость. Удивлённая радость. — Ты. Позвонила. Мне. Добровольно. Без напоминания. — Это плохо? — Это отлично! Это значит, что я — твой официальный поставщик развлечений. Я ждал этого момента всю жизнь. Ну, или неделю. — Ты драматизируешь. — Я — Стайлз. Это моя работа. — Он помолчал, и я буквально услышала, как в его голове крутятся шестерёнки. — Ладно, дай мне полчаса. Я придумаю план. Со Скоттом созвонюсь. Ты как относишься к долгим прогулкам? — Зависит от того, куда. — Никаких лесов, обещаю. Только цивилизация. Или что у нас тут за неё сходит. — Тогда положительно. — Отлично. Жди, я перезвоню. Он отключился. Я положила телефон на тумбочку и поймала себя на том, что улыбаюсь. Впервые за несколько дней. Скука, которая до этого сидела на диване и смотрела на меня укоризненно, чуть подвинулась.

***

Стайлз перезвонил через тридцать семь минут — я засекла время машинально, по привычке, как засекала всё в последнее время. — Есть план, — объявил он, даже не поздоровавшись. — Скотт согласен. Встречаемся через час у моста. Знаешь, где мост через реку? — Знаю. Я там сто раз проходила. — Отлично. Одевайся по-походному. И возьми с собой что-нибудь... — Что «что-нибудь»? — переспросила я, потому что он замолчал на полуслове. — Увидишь. Это сюрприз. — Я не люблю сюрпризы. — Этот полюбишь. — И он повесил трубку, прежде чем я успела возразить. Я посмотрела на телефон с сомнением. Сюрпризы от Стайлза могли означать что угодно: от безобидной прогулки до чего-то, что потребует вмешательства его отца-шерифа. Я всё ещё помнила, как в мае он позвал нас «посмотреть на звёзды», и мы полночи просидели на крыше его дома, потому что он где-то вычитал, что будет метеорный поток. Метеорного потока не было. Зато была лекция о созвездиях на сорок минут. Но выбора не было. Скука вернулась на своё место и смотрела на меня с немым укором. Я пошла переодеваться. Через час я стояла у моста. Солнце припекало, вода в реке блестела, как расплавленное стекло. Пахло рекой и нагретыми камнями. На скамейке у моста уже сидел Скотт — в футболке с логотипом «Бикон-Хиллз Лакросс» и старых джинсах с протёртыми коленями. Он крутил в пальцах свой ингалятор — привычка, от которой он не мог избавиться, даже когда астма не беспокоила. Рядом с ним стоял Стайлз с рюкзаком. Рюкзак выглядел так, будто его собирали в темноте и в спешке: из него торчал край пледа в красно-синюю клетку, какой-то тубус, и ещё что-то, чего я не могла разглядеть. — Ты всё-таки пришла, — сказал Стайлз, и его лицо озарилось той самой улыбкой, которая появлялась у него каждый раз, когда что-то шло по плану. — Я думал, ты передумаешь. — Я думала, ты скажешь, куда мы идём. — Скоро узнаешь. Это недалеко. — Тогда пошли, — сказал Скотт, поднимаясь со скамейки и убирая ингалятор в карман. — Пока не началась жара. Мы двинулись по мосту. Река под нами шумела — быстрая и тёмная. На том берегу начинался лес, но здесь, у дороги, он отступал, оставляя место для лужка и пары скамеек. Мы свернули на Мейн-стрит. Город был тих и пуст — те немногие, кто остался в Бикон-Хиллз на лето, прятались от полуденного солнца. Витрина аптеки блестела начищенным стеклом. У пекарни пахло корицей и ванилью — там как раз вынимали утреннюю партию булочек. Книжный магазин был закрыт — на двери висела табличка «Вернусь в 12», и рыжий кот спал на подоконнике с внутренней стороны, свернувшись в клубок. — Так куда мы идём? — спросила я, когда мы миновали супермаркет. — В одно место, — уклончиво ответил Стайлз. — Очень информативно. — Я стараюсь. Терпение, Маргарет-викторианский-роман. Скоро всё узнаешь. Скотт шёл рядом и загадочно улыбался — явно знал больше моего, но не спешил делиться. Я пихнула его локтём, и он сделал вид, что ничего не заметил. Мы свернули с Мейн-стрит на Оук-авеню, прошли мимо церкви с белым шпилем и автомастерской, откуда пахло бензином и машинным маслом. Через несколько минут мы остановились у неприметного кирпичного здания на углу Линден-стрит. Оно было старым, но крепким, с большими окнами и выцветшей вывеской: «Бикон-Хиллз. Дом культуры. Основан в 1923». — Дом культуры? — удивилась я. — Мы идём в Дом культуры? — Не совсем. — Стайлз поправил рюкзак, который сползал с плеча. — В подвал. — В подвал Дома культуры? — Там фотокружок. Миссис Грин ведёт. Она знакомая моего отца. Я узнал про него ещё в мае, но думал — тебе пока не до того, с контрольными и всем таким. А теперь лето, ты свободна... — Он вдруг замолчал и посмотрел на меня с той особенной смесью надежды и готовности к отказу, которая появлялась у него каждый раз, когда он предлагал что-то личное. — Я подумал — тебе понравится. Ты же любишь наблюдать. Замечать детали. А фотография — это как наблюдение, только результат остаётся на бумаге. Навсегда. Я стояла на тротуаре и смотрела на него. Солнце било в глаза, и его лицо было чуть размытым по краям. Он запомнил. Он узнал. Он ждал мая, чтобы предложить. Всё это — ради меня. — Ты узнал про фотокружок. Для меня. — Ну да. — Он пожал плечами, будто это была самая обычная вещь в мире. — Ты говорила, что тебе скучно. А ещё ты всё время смотришь на вещи так, будто запоминаешь их. Я подумал — может, тебе понравится их не только запоминать, но и сохранять. Если нет — мы просто уйдём. Миссис Грин делает отличный чай с мятой. Ради него уже стоит зайти. Я перевела взгляд на Скотта. Тот пожал плечами с видом человека, который уже слышал эту речь. — Я просто за компанию, — сказал он. — У меня есть камера. Правда она похожа на игрушечную... Я посмотрела на Стайлза. Он переминался с ноги на ногу, крутил лямку рюкзака и смотрел на меня с ожиданием. — Ладно, — сказала я. — Пошли. — Серьёзно? — Серьёзно. Но если там будет скучно, ты мне должен мороженое. — По рукам! — Он просиял и рванул к двери так быстро, что чуть не споткнулся о порог. — Миссис Грин! Мы пришли!

***

Подвал Дома культуры оказался совсем не таким, как я ожидала. Я думала — пыльное помещение с парой стульев и скучающим преподавателем. Вместо этого я попала в настоящую фотолабораторию. Большое помещение с низким потолком и кирпичными стенами, выкрашенными в тёмно-серый. Окна были заклеены плотной чёрной бумагой в несколько слоёв, и единственным источником света служили красные лампы, развешанные по углам. Они заливали комнату густым, почти осязаемым багровым свечением, в котором все лица казались таинственными и немного незнакомыми. Даже лицо Стайлза — я посмотрела на него и не сразу узнала: красный свет сделал его черты резче, старше. Пахло химикатами — проявителем, закрепителем, чем-то ещё, чему я не знала названия, но запах был резким и в то же время приятным, как в аптеке или в больничной лаборатории. Вдоль стен стояли столы с ванночками для реактивов. На дальней стене висели верёвки с прищепками, и на них, как бельё, сушились готовые снимки — пейзажи, портреты, уличные сцены. Я прошла вдоль них, разглядывая. Вот старый дуб у церкви — тот самый, мимо которого я ходила в школу. Вот кот на подоконнике — кажется, тот самый, из книжного магазина. Вот закат над озером, и вода на снимке была как расплавленное золото. Посреди комнаты стояла миссис Грин — невысокая женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке. На ней была вязаная жилетка поверх светлого платья и очки на тонкой цепочке. У неё было лицо человека, который много улыбается, — сеточка морщинок у глаз, мягкие складки у рта. От неё веяло спокойствием — тем самым, которое не показное, а настоящее, глубокое. — А, Стайлз! — сказала она, отрываясь от каких-то бумаг. — Ты всё-таки пришёл. И друзей привёл. — Миссис Грин, это Маргарет, — Стайлз чуть подтолкнул меня вперёд. — Та самая, о которой я говорил. И Скотт. — Очень приятно. — Она протянула мне руку, и её пожатие было тёплым и крепким, не формальным. — Стайлз сказал, ты наблюдательная. — Он так сказал? — Я сказал «она умеет смотреть», — поправил Стайлз. — Это немного другое. — Это именно то, что нужно фотографу, — сказала миссис Грин, не обращая внимания на его поправку. — Умение видеть то, что другие пропускают. Камера — это всего лишь инструмент. Главное — глаз. И сердце. — Она обвела комнату рукой. — У нас сегодня открытое занятие. Никакой теории — просто практика. Хотите попробовать? Она выдала нам камеры. — Это нечестно, — сказал Скотт, разглядывая свою камеру. — Она какая-то ненастоящая. — Она очень даже настоящая, — возразила миссис Грин. — Для первого раза — то, что нужно. Не суди по размеру. — Ладно. — Скотт повертел камеру в руках. — Если что, я в случае провала сошлюсь на аппарат. — А я — на освещение, — сказал Стайлз. — А я — на то, что меня никто не предупредил, — добавила я. Миссис Грин рассмеялась — мягко, как будто мы были не первыми, кто так шутит. — Посмотрим, кто из вас лучший ученик. Но сначала — небольшой инструктаж. Следующие десять минут она объясняла азы: как заряжать плёнку, как выставлять выдержку и диафрагму, как наводить фокус. Я слушала и записывала в блокнот — старую привычку, от которой не могла избавиться. Стайлз слушал вполуха — он, кажется, уже знал теорию и теперь нетерпеливо крутил колёсико на своей камере. Скотт хмурился и переспрашивал. — А если я ошибусь с выдержкой? — Кадр будет пересвечен или недосвечен, — сказала миссис Грин. — Но это не страшно. Ошибки — часть процесса. Иногда лучшие снимки получаются именно из ошибок. Главное — не бояться ошибаться. — У меня всё равно будет лучший снимок, — заявил Стайлз. — Посмотрим, — сказал Скотт. — Я уже придумал, что сниму. — Что? — Секрет. — Да ладно! — Нет. Пусть будет сюрприз. Я слушала их перепалку и чувствовала, как внутри что-то расслабляется. Что-то, что было сжато все последние дни — недели? — понемногу отпускало. — Ну что ж, — сказала миссис Грин, хлопнув в ладоши. — Теория закончена. Теперь практика. У вас есть час. Снимайте всё, что покажется интересным. Потом возвращайтесь — будем проявлять. Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза, и я зажмурилась. — Куда пойдём? — спросил Скотт, подбрасывая камеру в руке. — Предлагаю разделиться, — сказал Стайлз. — Так интереснее. Каждый пойдёт в свою сторону. Через час встретимся здесь. — А ты куда? — спросила я. — На Мейн-стрит. Хочу поснимать витрины. Они старые, с отражениями. Может, что-то получится. — А я к озеру, — сказал Скотт. — Там утки. И свет хороший. — Утки? — переспросил Стайлз. — Утки — это круто. Никто не снимает уток. А я сниму. Я усмехнулась. — Удачи вам обоим. — И тебе, — сказал Скотт и зашагал в сторону озера, всё ещё сжимая в руке ингалятор, который машинально достал из кармана. Стайлз махнул рукой и скрылся за углом. Я осталась одна — с целым городом, который нужно было как-то уместить в тридцать шесть кадров.

***

Я бродила по городу около часа. Сначала не знала, что снимать. Всё казалось либо слишком обычным, либо недостаточно красивым. Я наводила объектив на витрину аптеки — опускала. На скамейку в парке — опускала. На вывеску пекарни — то же самое. Чего-то не хватало. Какого-то чувства. Какой-то правильности. А потом — щёлкнуло. Я пошла по Оук-стрит, сама не зная куда. Ноги сами привели меня к дому. Старый дуб у крыльца качал ветвями. Я подняла камеру и посмотрела на него через видоискатель. В объективе он выглядел иначе. Я вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания: как свет дробится в листьях, как тень ложится на ствол, как корни уходят в землю — глубоко, цепко. Я нажала на спуск. Щелчок затвора прозвучал как выстрел — громкий и окончательный. Дальше пошло легче. Я снимала почтовый ящик на углу — ржавый, покосившийся, с облупившейся краской. Голубятню за церковью — старую, заброшенную, но всё ещё населённую: из окошка выглядывал белый голубь, и я успела поймать его в кадр. Вывеску книжного — буквы облупились, но всё ещё читались. А потом я вышла к лесу. Он стоял в конце улицы — тёмный, молчаливый, как всегда. Я остановилась. Лес смотрел на меня. Я смотрела на него. Медленно, почти не дыша, я подняла камеру. В видоискателе лес был ещё темнее, ещё глубже. Линия между стволами, куда падал свет. Мох на камне. Тень, которая не двигалась. Я нажала на спуск. Раз. Два. Три. Лес остался на плёнке. Я опустила камеру и вдруг поняла, что сердце бьётся быстрее обычного. Не от страха — от чего-то другого. От чувства, что я сделала что-то важное. Что-то, что нельзя отменить. Я развернулась и пошла обратно к Дому культуры.

***

Когда я вернулась, Стайлз и Скотт уже ждали у входа. Оба выглядели довольными. — Как успехи? — спросил Стайлз. — Посмотрим после проявки. А у вас? — Я снял витрину аптеки, вывеску пекарни и голубя, — отрапортовал он. — Голубь сидел на фонаре и смотрел на меня. Я подумал — это судьба. — А я снял уток, — сказал Скотт. — Озеро. А и камень. Камень был очень фотогеничный. — Камень? — Да. Он лежал у воды и блестел. Я не мог пройти мимо. Я рассмеялась — легко, свободно, впервые за несколько дней. — Ладно, пойдёмте проявлять. Хочу увидеть ваших уток и голубя. Мы спустились в подвал. Миссис Грин уже ждала — она подготовила бачки для проявки и три набора реактивов, расставленных в идеальном порядке на столе. — Ну что, фотографы, — сказала она. — Готовы увидеть свои шедевры? Проявка оказалась магией. Чистой, неразбавленной магией. Миссис Грин провела нас в тёмную комнату — крошечное помещение без окон, освещённое только красным фонарём. Здесь пахло ещё сильнее: проявитель, закрепитель, что-то уксусное. Она показала, как заряжать плёнку в бачок, как смешивать растворы, как отсчитывать минуты. Её движения были точными и уверенными — было видно, что она делала это тысячи раз. Первой была плёнка Скотта. Мы склонились над ней втроём. На негативе проступали кадры: озеро, утки, камень, ещё раз утки. Один из кадров был смазан — видимо, Скотт дёрнул рукой. Но другой, с озером, получился на удивление хорошим: ровный горизонт, мягкий свет, отражение сосен в воде. — Ого, — сказал Скотт. — Это реально мои снимки? Они... получились! — Конечно, получились, — сказала миссис Грин. — И очень неплохо для первого раза. Вот этот кадр с озером — хорошая композиция. И свет пойман удачно. Скотт просиял. Следующей была плёнка Стайлза. Витрина аптеки — и в стекле отражалась улица, фигура прохожего, край вывески. Вывеска пекарни, снятая снизу, так что она казалась огромной и величественной, почти как небоскрёб. Голубь на фонаре — он действительно смотрел в объектив, и в его глазу отражалось небо. — Ух ты, — сказала я. — Это реально круто. — Я знаю, — сказал Стайлз, но без обычной бравады. Он смотрел на свои снимки с каким-то странным выражением — будто сам не ожидал, что они получатся такими. — А теперь твоя очередь, — сказала миссис Грин и взяла мою плёнку. Я затаила дыхание. Она опустила плёнку в проявитель, и мы ждали — минуту, две, три. Время в красном свете текло иначе — медленнее, гуще. Потом она вытащила плёнку и поднесла к лампе. Кадры проступали медленно. Вот дуб у дома — ветви, листья, тень на стволе. Вот почтовый ящик — ржавый бок, трещина в металле. Вот голубятня — старая, заброшенная, но с белым голубем в окошке. Вот вывеска книжного. А вот лес. Три кадра подряд. Первый — общий план: стена деревьев, тёмная и непроницаемая. Второй — свет между стволами, пробивающийся косыми лучами. Третий — тень, глубокая и неподвижная, как будто там кто-то стоял. Я смотрела на них и чувствовала, как по спине бегут мурашки. — Это то, что я думаю? — тихо спросил Стайлз. — Лес, — сказала я. — Вижу. Миссис Грин поднесла плёнку к красной лампе и долго разглядывала. Потом повернулась ко мне, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видела. Уважение? Признание? — У тебя глаз, — сказала она. — Серьёзно. Это не комплимент, это диагноз. — Что это значит? — Это значит, что ты видишь то, что другие пропускают. Вот этот кадр — тень между стволами. Ты сняла не лес. Ты сняла то, что в лесу. Почувствовала разницу? Я кивнула. — Хорошо. — Она вернула мне плёнку. — Приходи во вторник. Будем учиться печатать. Настоящие снимки начинаются не с плёнки, а с бумаги. Мы сняли по одному отпечатку. Скотт выбрал озеро, Стайлз — голубя, я — лес. Миссис Грин помогала нам по очереди: проявлять, закреплять, промывать. Когда готовые снимки повисли на верёвке, мы встали в ряд и смотрели на них. Три снимка. Три взгляда на мир. Три человека, которые ещё утром не знали, что умеют фотографировать. — Это лучший день за всё лето, — сказал Скотт. — Лето только началось, — заметил Стайлз. — Значит, дальше будет ещё лучше. Я чувствую. Мы попрощались с миссис Грин. Она дала нам визитки — старомодные, бумажные, с адресом и телефоном, — и сказала приходить в любое время. Кружок работает всё лето по вторникам и четвергам. На улице нас встретил вечер. Солнце уже клонилось к закату, и тени стали длинными и синими. Мы шли по Линден-стрит медленно, не торопясь, разглядывая свои снимки. — У меня реально крутой голубь, — сказал Стайлз. — У меня утки. — Утки — это не голубь. — Но они тоже птицы. А птицы — это круто. — Птицы разные бывают. Голубь — символ мира. Утки — просто утки. — Утки — символ озера. Озеро — это красиво. Я слушала их перепалку и улыбалась. В конверте у меня лежал снимок леса — тёмный, глубокий, живой. И визитка миссис Грин. У моста мы остановились. Скотт сказал, что ему пора домой — мама ждала к ужину, и он обещал помочь с готовкой. Он попрощался и убежал, всё ещё сжимая в руке свой снимок с утками. Стайлз вызвался проводить меня до дома. Мы пошли по Оук-стрит, и вечерний свет лежал на дороге, как растопленное масло. Где-то пахло скошенной травой. Где-то лаяла собака. Всё было тихо и мирно. У крыльца я остановилась. — Знаешь, — сказала я, — я думала, лето будет скучным. — А оно? — Пока нет. — Это только начало, Маргарет-викторианский-роман. — Он улыбнулся — тепло, открыто. — Только начало. Он махнул рукой и пошёл обратно по улице — быстрым, чуть дёрганым шагом. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом вошла в дом. Отец ещё не вернулся. Я поднялась на мансарду, достала снимок леса из конверта и приколола его к стене над письменным столом. Он смотрел на меня — тёмный, глубокий, живой. Но теперь это было не страшно. Теперь это было красиво.