Глава 5. Лето (часть 2)

Всё началось с мелочей. Она не заметила, как он стал точной отсчёта. Как её день поделился на «до» и «после» после звонка. Это не было похоже на падение. Скорее — на медленный дрейф. Когда берег давно исчез, а земли всё нет.

***

Я продолжала ходить в фотокружок миссис Грин. Дважды в неделю — вторник и четверг — я спускалась в подвал Дома культуры, вдыхала знакомый запах химикатов и старой бумаги, брала старенький фотоаппарат и уходила бродить по городу. В фотокружке я забывала обо всём. О времени, о тревогах, о странном чувстве пустоты, которое появилось после сдачи контрольных. Когда я смотрела в видоискатель, мир становился проще. Он делился на кадры: вот этот стоит снять, а этот — нет. Вот этот свет падает правильно, а этот — слишком резкий. В фотографии были правила, и они мне нравились. Они давали ощущение контроля — того самого, которого мне так не хватало теперь, когда учёба кончилась. Миссис Грин была спокойной, как всегда. Она не давила, не требовала результатов, не читала лекций о композиции. Она просто показывала, как работать с увеличителем, как смешивать растворы, как ловить свет. Иногда она говорила что-то вроде: «Ты думаешь слишком много. Не думай — смотри». И я старалась. В тот четверг я задержалась дольше обычного. Проявляла плёнку, которую отсняла у озера в прошлые выходные. Мы ходили туда втроём — я, Стайлз и Скотт. Я не планировала их снимать. Я вообще редко снимала людей — пейзажи и предметы были проще, они не двигались, не корчили рожи, не требовали внимания. Но в тот день я взяла камеру и просто щёлкала всё подряд: воду, камыши, уток, Скотта, который кормил уток хлебом и смеялся, когда они выхватывали куски у него из рук. Когда плёнка была готова, я разложила негативы на световом столе и начала просматривать. Кадры с озером — хорошие, но ничего особенного. Кадры со Скоттом — смешные, он на них выглядел счастливым, почти детским. И кадры со Стайлзом. Я не заметила, как он попал в объектив. Но он попал — и не в одном кадре, а в каждом втором. Вот он сидит на берегу и что-то рассказывает, размахивая руками, и в его жесте — столько энергии, что кажется, будто снимок сейчас оживёт. Вот он поворачивается к камере — не заметил, что я снимаю, и на его лице то самое выражение, которое бывает, когда он забывает, что нужно шутить. Серьёзное. Тихое. Редкое. Я задержала взгляд на этом снимке чуть дольше, чем на остальных. Он хорошо получился. Свет упал удачно — мягкий, вечерний, он делал его черты резче, но в то же время как-то... теплее. Ничего больше. Просто хороший кадр. Убрала негативы в конверт и повесила пробный отпечаток на верёвку — тот самый, где Стайлз смотрит в объектив. Снимок медленно проявлялся на бумаге, и я смотрела, как из серой дымки проступают его черты. Вот глаза. Вот линия подбородка. Вот тени под скулами. Я не стала забирать этот снимок домой. Оставила его висеть в лаборатории — просто потому что он хорошо получился. Пусть миссис Грин использует его для выставки. Она говорила, что хочет повесить несколько работ учеников в коридоре Дома культуры. Вечером, уже лёжа в кровати, я вспомнила этот снимок. И его лицо. И то, как он смотрел в объектив — не заметив, что я снимаю. Я не специально вспоминала. Просто мысль сама всплыла перед сном. Как картинка. Как кадр. Ничего особенного.

***

Магазин назывался «Скобяные товары Гаррисона», но местные звали его просто «У Гарри». Это было длинное одноэтажное здание на углу Мейн-стрит и Второй авеню, с выцветшей вывеской и пыльными витринами. Внутри было прохладно и сумрачно — свет проникал только через грязные окна и одну-единственную лампочку над кассой, которая всё время мигала. Пахло металлом, воском для пола и старой бумагой. Я зашла сюда по дороге из фотокружка. Отец ещё вчера попросил купить батарейки для старого фонарика, с которым он ходил проверять подвал, а заодно — средство от комаров. Комары в Бикон-Хиллз были не просто комарами. Они были размером с небольших птиц, летали бесшумно и отличались редкостным упорством. После одной ночи с открытым окном я проснулась с пятью укусами на левой руке, которые чесались так, что я готова была содрать кожу. В магазине было пусто. Продавец — пожилой мужчина в клетчатой рубашке — дремал за кассой, сложив руки на животе и чуть приоткрыв рот. Он не проснулся, даже когда я прошла мимо него к стеллажам. Я взяла батарейки и уже направлялась к кассе, когда увидела знакомую фигуру в проходе между стеллажами. — Айзек? Он обернулся. Всё та же серая толстовка с вытянутыми рукавами, которые он натягивал почти до пальцев, — несмотря на жару, несмотря на то что на улице было под тридцать градусов. Светлые кудрявые волосы падали на глаза, и он машинально откинул их тыльной стороной ладони. В одной руке он держал пластиковую корзинку, в другой — упаковку лампочек. — Маргарет, — сказал он без особого удивления, как будто мы договорились встретиться здесь и я просто пришла чуть раньше. — Привет. — Я тебя не сразу узнала. Ты всегда в этой толстовке. — Мне нравится эта толстовка. Она удобная. — На улице тридцать градусов. — И что? — Он сказал это без вызова, просто констатируя факт. Ему нравилась толстовка, и жара не была для него аргументом. Я усмехнулась. С Айзеком было легко — он не требовал разговоров, не заполнял паузы словами. Мы стояли в проходе между стеллажами с лампочками и садовыми шлангами, и молчание не было неловким. Оно было... правильным. — Лампочки? — спросила я, кивая на его корзинку. — У нас дома старые светильники. Ещё с тех времён, когда дом строили. К ним нужны специальные лампочки, такие уже не выпускают. Только у Гарри остались запасы. Я скупаю их, когда появляются. — А если они закончатся? — Тогда будем сидеть в темноте. — Он чуть усмехнулся — уголками губ, почти незаметно. — Или купим новые светильники. Но отец говорит, что старые лучше. Я заметила, как он чуть напрягся при слове «отец» — едва уловимо, плечи дёрнулись и тут же расслабились. Я не стала комментировать. С Айзеком я давно поняла: есть темы, на которые он говорит, и есть темы, на которые он молчит. Отец был из вторых. — А ты зачем здесь? — спросил он, переводя разговор. — Батарейки и средство от комаров. — Я показала свою корзинку. — Комары — это серьёзно, — сказал он с лёгкой усмешкой. — В прошлом году меня искусали так, что я неделю ходил как в крапивнице. Мы вместе пошли к кассе. Айзек пропустил меня вперёд — он всегда так делал, и я уже перестала удивляться. Продавец — тот самый Гарри — открыл один глаз, пробил мои покупки и снова задремал, даже не спросив, нужен ли мне пакет. Мы вышли на улицу вместе. Солнце ударило в глаза, и я зажмурилась, прикрывая лицо ладонью. Над асфальтом дрожало марево. Где-то вдалеке стрекотали цикады. — Как лето? — спросила я, когда мы остановились у входа, не зная, расходиться или продолжать разговор. — Работаю. В автомастерской отца. Масло, шины, фильтры. Ничего интересного. — Платят? — Немного. На карманные расходы хватает. — Он пожал плечами. — Можно было бы найти что-то получше, но отец говорит, что я должен учиться семейному делу. — А ты не хочешь? — Ненавижу машины. — Он сказал это без злобы, просто как факт. — Но выбора пока нет. — Понимаю. Мой отец тоже хотел, чтобы я работала в больнице. Помогала с бумагами. — И ты отказалась. — Откуда ты знаешь? — Ты бы не стояла здесь в четверг днём, если бы работала в больнице. Я усмехнулась. — Логично. Мы помолчали. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как солнце припекает макушку. Айзек стоял, засунув руки в карманы толстовки, и щурился от света. Он был странный — молчаливый, закрытый, но в нём чувствовалось что-то настоящее. Может, поэтому с ним было легко. Он не требовал ничего. Не ждал, что я буду развлекать его разговорами. Просто был рядом — и этого достаточно. — Слушай, — сказала я вдруг, — а ты не хочешь как-нибудь... ну, встретиться? Погулять. Я тут исследую город, но одной скучно. Он посмотрел на меня — пристально, оценивающе, как будто решал в уме какую-то задачу. Потом кивнул. — Можно. В воскресенье я свободен. Утром, пока не жарко. — Тогда в воскресенье. — До воскресенья, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл по улице — быстрым шагом, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Я смотрела ему вслед. Странный. Очень странный. Но было в нём что-то, что заставляло меня думать: мы похожи. Не внешне — внутри. Где-то глубоко, где слова не нужны. Я пошла домой. И только у самого крыльца поймала себя на мысли: «Надо рассказать Стайлзу». Я не рассказала. Почему-то это показалось странным — сообщать ему о каждой мелочи.

***

Джип Стайлз получил в середине июня. Я помню этот день в деталях, хотя в нём не было ничего особенного. Просто один из тех дней, которые почему-то врезаются в память — солнечный, жаркий, с запахом нагретого асфальта и скошенной травы. Я сидела на крыльце с книгой, — когда телефон пиликнул. Я отложила книгу быстрее, чем обычно, и взяла телефон. Сообщение от Стайлза. «СВЕРШИЛОСЬ. ДЖИП МОЙ. ОТЕЦ СДАЛСЯ. Я КОРОЛЬ МИРА. ПРИХОДИ ЧЕРЕЗ ЧАС». Я закрыла книгу и пошла переодеваться. По дороге поймала себя на том, что улыбаюсь — просто так, без причины. День вдруг перестал быть обычным. Он стал... многообещающим. Через час мы стояли перед домом Стилински. Я, Скотт и Стайлз, который обходил синий «Рэнглер» по кругу, касаясь его капота так, будто это был музейный экспонат. Джип был старый, восьмидесятого года, с облупившейся краской на капоте и помутневшими фарами. Одно зеркало заднего вида висело на изоленте. На заднем бампере красовалась выцветшая наклейка «Бикон-Хиллз Лакросс». Но для Стайлза это был не джип. Это была победа. — Три года, — сказал он, и в его голосе звучала гордость, смешанная с недоверием. — Три года этот красавец пылился в гараже. Отец говорил: «Не время, ты слишком молод, ты разобьёшься, нет, нет и нет». А теперь — смотрите! Он сдался. Я победил. — У тебя есть права? — спросил Скотт, складывая руки на груди. — Это технический вопрос. — Стайлз. — Я знаю теорию. — Он похлопал джип по капоту. — И машина уже здесь. А права — это бюрократия. Неважно. — Это важно, если нас остановят, — заметила я. — Не остановят. Я осторожный водитель. — Ты ещё ни разу не водил. — Вот сейчас и попробуем. Мы всё равно поехали. Скотт сел на пассажирское сиденье, всем своим видом выражая сомнение, и нервно крутил в руках ингалятор. Я села сзади, пристегнулась и приготовилась к худшему. Но Стайлз, вопреки ожиданиям, вёл осторожно. Сжимал руль обеими руками, включал поворотники за триста метров до перекрёстка и ни разу не превысил скорость. Только на пустой дороге за городом он позволил себе чуть прибавить — и тут же сбросил, когда я сзади кашлянула. Мы проехали по Мейн-стрит, мимо аптеки, пекарни и книжного магазина. Потом — мимо моего дома. Потом — к озеру. Ветер из открытых окон трепал волосы, и музыка из колонок — что-то гитарное, что поставил Скотт — смешивалась с шумом сосен. — А ты неплохо водишь, — признал Скотт, когда мы остановились у смотровой площадки. — Я же говорил. Я прирождённый водитель. — У тебя даже прав нет. — Я прирождённый водитель с временными бюрократическими трудностями. Я слушала их перепалку и улыбалась. Это было знакомо. Уютно. Как старое одеяло. Как джаз на кухне. А потом я поймала взгляд Стайлза в зеркале заднего вида. Он смотрел на меня — коротко, буквально секунду, — и в его глазах было что-то, чего я не успела расшифровать. Он тут же отвёл взгляд и заговорил о чём-то ещё — о том, что надо бы починить зеркало, и что бензин на этой неделе подорожал, и что тренер Финсток опять орал на команду. Но этот взгляд я запомнила. Не специально. Просто он отложился в памяти — как снимок. Вечером, уже лёжа в кровати, я перечитывала нашу переписку за день. Начала с утреннего сообщения про джип, пролистнула до вечернего: «Завтра ещё покатаемся? Обещаю не нарушать правила. Почти». Я улыбнулась. И только потом, уже засыпая, подумала: я помню его взгляд в зеркале. Помню, как он смотрел — всего секунду. Помню, как солнце падало на его лицо, когда мы ехали к озеру. Я не анализировала это. Не делала выводов. Просто... запомнила.

***

В конце июня я заметила за собой странность. Было воскресенье. Я сидела на крыльце с книгой — «Джейн Эйр», которую я перечитывала уже второй раз за лето, — и ждала. Не специально. Просто сидела и читала, а телефон лежал рядом, и каждые несколько минут мой взгляд соскальзывал со страницы на экран. Экран был тёмным. Стайлз не писал с утра. Последнее сообщение от него пришло вчера, в 23:14 — он всегда писал мне перед сном, и я уже привыкла к этому. «Спокойной ночи, Маргарет-викторианский-роман. Завтра будет отличный день». С тех пор прошло уже почти двенадцать часов. Я сказала себе: он занят. У него дела. Может, помогает отцу в участке — он говорил, что по выходным иногда разбирает бумаги и подшивает старые дела. Может, спит до полудня — он мало спал по ночам и иногда отсыпался днём. Может, просто не хочет писать. Это нормально. Мы не обязаны переписываться каждый день. У него есть своя жизнь, у меня — своя. Я перевернула страницу. Буквы расплывались. Я перечитала один и тот же абзац трижды и всё равно не могла понять, о чём он. Джейн спорила с Рочестером, или шла по вересковой пустоши, или стояла у окна — я не вникала. Мысли были где-то в другом месте. Телефон молчал. Я взяла его в руку. Открыла переписку. Последнее сообщение — вчерашнее, 23:14. Я перечитала его. Потом пролистнула выше. К началу недели. К началу месяца. К маю. Я знала эти сообщения почти наизусть — не потому что заучивала, а потому что перечитывала их слишком часто. Знала, что по ночам он пишет длиннее и серьёзнее, а днём — короче и смешнее. Знала, что если он ставит точку в конце предложения — он устал или расстроен. Знала, что смайлик с подмигивающим лицом означает, что он шутит, а восклицательный знак после «спокойной ночи» — что у него был хороший день. Откуда я это знала? Я не запоминала специально. Оно само отложилось. Как таблица Менделеева. Как формулы по химии. Просто факты, которые мозг собирает и хранит без видимой причины. Я закрыла переписку и отложила телефон. Экран погас. Я попыталась читать дальше — и не смогла. Телефон пиликнул. Я схватила его быстрее, чем следовало. Сообщение от Стайлза: «Проспал. Ты уже встала? Едешь кататься? Скотт занят, помогает маме, так что только ты и я. Давай через час у моста?» Я выдохнула — и только в этот момент заметила, что до этого сидела, чуть сжав зубы. Плечи, которые я не замечала напряжёнными, опустились. День вдруг снова стал цветным — не серым, не тусклым, а полным. Как будто кто-то навёл фокус. Я написала: «Поехали. Буду через час». И пошла переодеваться. Уже потом, позже, когда мы катались по городу и Стайлз рассказывал мне о новой теории про Бермудский треугольник, я вспомнила этот момент. Вспомнила, как сидела на крыльце и ждала. Как не могла читать. Как схватила телефон при первом же звуке. «Это странно», — подумала я. И тут же отогнала мысль. Ничего странного. Я просто ждала сообщения от друга. Это нормально. Все ждут сообщений от друзей. Правда?

***

Июль начался жарой, грозами и странным чувством, которое я не могла описать словами. Мы по-прежнему катались на джипе — теперь почти каждый день. По-прежнему сидели на трибунах после тренировок Скотта — я с книгой, Стайлз с комментариями. По-прежнему собирались у него дома по вечерам — он включал старые фильмы, а мы смотрели и спорили о сюжете. Иногда к нам присоединялся Айзек — он тихо садился в углу дивана, почти ничего не говорил, но было видно, что ему нравится просто быть рядом. Он стал приходить чаще — не каждую неделю, но раза два в месяц точно. Я заметила, что мои дни изменились. У них появилась структура — не та, которую я создавала искусственно, с графиками и расписаниями, а естественная. Утро: кофе, книга, ожидание сообщения. День: прогулка, фотокружок, встречи. Вечер: Стайлз. Не то чтобы я видела его каждый вечер. Но даже когда мы не встречались, он был частью моего дня — через сообщения, через звонки, через мысли. Я ловила себя на том, что, читая книгу, думаю: «Ему бы это понравилось». Или: «Он бы оценил эту фразу». Или: «Надо рассказать ему об этом». Раньше, в Сан-Франциско, я ни с кем не делилась мыслями. Держала их при себе. Теперь у меня появился кто-то, кому я могла рассказать что угодно — и он бы не посмеялся. Не осудил. Не отвернулся. Это было странно. И немного пугающе.

***

Август подкрался незаметно. Лето катилось к концу, как поезд, который замедляется перед станцией, но ещё не остановился. Дни стали чуть короче, ночи — чуть прохладнее, и в воздухе уже появился тот особенный сентябрьский оттенок, который предвещает осень. Я сидела в мансарде и смотрела на снимки, развешанные над столом. За лето их стало больше. Озеро. Утки. Скотт с хлебом. Стайлз на смотровой площадке — тот самый кадр, где он смотрит вдаль. Лес — тёмный, молчаливый, с тенями между стволами. И новый снимок: Айзек на скамейке у озера, снятый со спины, — он смотрит на воду, и в этом кадре было столько одиночества, что мне становилось больно каждый раз, когда я на него смотрела. Скоро школа. Я не знала, изменится ли что-то. Будет ли расписание другим. Будут ли у нас общие уроки — у меня, Стайлза, Скотта. Будет ли Айзек сидеть со мной на химии или его переведут в другую группу. Я думала об этом — и тревожилась. Не сильно, но достаточно, чтобы заметить. Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Кейт». Я замерла. Кейт. Моя лучшая подруга из Сан-Франциско. Та самая, с которой мы дружили с пятого класса. Которая знала меня до переезда. До смерти мамы. До того, как всё изменилось. Мы переписывались всё реже — её жизнь текла своим чередом, моя — своим. Но звонки всё ещё были особенными. Я нажала «Ответить». — Маргарет! — Её голос был громким и радостным, как всегда. Я почти увидела её — рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, футболка с каким-нибудь дурацким принтом, широкая улыбка. — Ты не поверишь, сколько времени я собиралась тебе позвонить! Но у меня эти дурацкие курсы, и мама записала меня ещё и на теннис, и ещё я помогала в приюте для животных... — Привет, Кейт, — сказала я. Мой голос прозвучал тише, чем её, но она не заметила. Она никогда не замечала таких мелочей. — Как ты? — спросила она, переведя дыхание. — Как Бикон-Хиллз? Ты ещё не сошла с ума от скуки? Там вообще есть что-то, кроме леса? — Лес и озеро, — сказала я. — И аптека. И пекарня. — Ого. Прямо мегаполис. — Она хмыкнула. — Ладно, а серьёзно? Как ты? Как отец? — Отец в порядке. Работает. Много смен берёт. Больница хорошая, ему нравится. — А ты? Ты сама? Я задумалась. Как я? Этот вопрос был сложнее, чем казалось. — Нормально, — сказала я. — Завела друзей. Занимаюсь фотографией. — Фотографией? Круто! Ты мне не рассказывала. — Ты не спрашивала. — Ну да, я вообще редко звоню. Прости. — Она помолчала. — А как твоё... ну, состояние? — В смысле? — В смысле — твоя голова. Ты помнишь, что тебе говорил доктор Маркус? Про тревожность, про эти твои ритуалы, про... как это называется? Обсессивно-компульсивные черты. Ты всё ещё переписываешь конспекты по три раза? Я замолчала. Доктор Маркус. Школьный психолог в Сан-Франциско, к которому меня записали после смерти мамы. Я ходила к нему полгода — каждую среду в три часа. Он был спокойным, лысеющим, с аккуратной бородкой и мягким голосом. Он говорил, что моё стремление к контролю и порядку — это способ справиться с тревогой. Что ритуалы дают мне ощущение безопасности. Что я использую их, чтобы не чувствовать боль. Я ненавидела эти слова. Они звучали как приговор. Как будто я была сломана. Как будто мне нужно было чиниться. — Я больше не переписываю конспекты, — сказала я. — Это... прошло. — Прошло? Совсем? — Почти. Кейт помолчала. Я слышала, как она дышит в трубку. — А что насчёт... ну, ты говорила, что у тебя бывает такое — ты на чём-то зацикливаешься. На книгах, на оценках. Помнишь, год читала только «Грозовой перевал» и больше ничего? Или когда ты считала шаги от дома до школы? — Я не считаю шаги, — перебила. — Уже давно. — А что вместо этого? — Ничего. Всё нормально. — Точно? Я посмотрела на телефон в своей руке. На переписку, которая была открыта на заднем плане. На последнее сообщение от Стайлза: «До завтра, Маргарет-викторианский-роман». Я перечитывала его перед звонком. И до этого. И, кажется, ещё утром. — Точно, — сказала я. — Ну ладно. — Кейт, кажется, не поверила, но не стала давить. — Слушай, если что — звони. Ты же знаешь, я всегда на связи. Даже если ты в своей глуши с озером и аптекой. — Знаю. — И Маргарет? — Что? — Береги себя. Ты иногда слишком глубоко уходишь в свои мысли. Я помню. Я не ответила. Мы попрощались, и я отключилась. В трубке повисла тишина. Я сидела на кровати и смотрела на телефон. «Слишком глубоко уходишь в свои мысли». «Твои ритуалы». «Ты на чём-то зацикливаешься». Кейт помнила. Доктор Маркус помнил. Я сама почти забыла — или убедила себя, что забыла. Я посмотрела на переписку со Стайлзом. Пролистнула вверх — к началу лета, к маю, к первым сообщениям. Сколько раз я перечитывала их? Я не считала. Может, десятки. Может, сотни. Я помнила их наизусть. Я ждала их каждое утро. Я строила день вокруг них — незаметно для себя, но строила. «Ты на чём-то зацикливаешься». Нет. Это другое. Нормально ждать сообщений от друга. Нормально помнить его слова. Нормально перечитывать их перед сном. Нормально? Я убрала телефон под подушку и легла. За окном шумели сосны. Где-то вдалеке лаяла собака. Я закрыла глаза и подумала: завтра я увижу его. Завтра он улыбнётся мне. Завтра всё будет хорошо. И эта мысль была единственным, что помогало уснуть. Коллекция росла. Я не замечала этого. Или не хотела замечать.