Глава 6. Последняя ночь лета

Есть ночи, которые не заканчиваются рассветом. Есть лес, который не просто смотрит — он ждёт. Есть тишина, которая громче слов. И есть последняя ночь лета — та, после которой всё становится другим.

***

Последний день лета выдался странным — душным и нервным, как будто сама природа чувствовала, что завтра всё изменится. Я проснулась поздно, почти в одиннадцать. Солнце уже стояло высоко и заливало мансарду белым, резким светом. За окном не было ветра. Сосны стояли неподвижно, и в их неподвижности было что-то тревожное — как будто они замерли в ожидании, затаили дыхание вместе со мной. Отец ушёл на работу в семь. На кухне меня ждал остывший кофе и традиционная записка на столе — жёлтый стикер, приклеенный к кофейнику: «Буду поздно. Ужин в холодильнике. Завтра в школу. Люблю. Папа». Я отклеила его, перечитала дважды — просто потому что он старался, мой папа, он всегда старался, даже в мелочах, — и убрала в ящик, где уже лежали другие его записки. Коллекция. У меня было много коллекций. Завтра в школу. Я смотрела на эти слова и не могла поверить, что прошло почти полгода. Казалось, только вчера я сидела на ступеньках в Сан-Франциско и смотрела, как грузчики выносят мою жизнь в картонных коробках. Казалось, только вчера я вошла в столовую школы Бикон-Хиллз с «Грозовым перевалом» под мышкой и села одна в углу. А теперь у меня были люди. Был фотокружок. Был Стайлз, который каждое утро писал мне дурацкие сообщения. Первое, что я сделала, допив кофе, — потянулась к телефону. За лето это стало автоматическим. Как дыхание. Как пульс. Рука сама находила телефон на тумбочке, палец сам скользил по экрану, открывая переписку. Сообщение от Стайлза уже ждало меня. Отправлено в 8:12 — он всегда вставал раньше, чем я, даже летом. «Последний день свободы. Ты как? Волнуешься? Я волнуюсь. Но это нормально. Наверное... Сегодня буду помогать отцу с перебором документов, так что завтра встретимся». Я перечитала его дважды — не потому что в нём было что-то особенное, а просто по привычке. За лето я привыкла перечитывать его сообщения. Они были как якорь. Как точка отсчёта, от которой начинался день. Если сообщение было — день обещал быть хорошим. Если нет — день был... никаким. Серым. Как будто кто-то выкрутил цветокоррекцию на минимум. Сегодня сообщение было. День будет хорошим. Я написала в ответ: «Не волнуюсь. Почти)?» — и отложила телефон.

***

День прошёл вяло. Я перебрала учебники — старые, потрёпанные, с чьими-то пометками на полях. Проверила рюкзак — всё на месте, тетради, ручки, карандаши. Погладила одежду — юбка и блузка. Всё было готово к завтрашнему дню. Делать было нечего. Я пыталась читать — открыла «Джейн Эйр» на закладке, но буквы расплывались. Перечитала один абзац трижды и всё равно не поняла, о чём он. Пыталась смотреть телевизор — там показывали какое-то старое кино, чёрно-белое, с плохим звуком. Выключила. Села на крыльцо. Встала. Прошлась по дому. Снова села. В воздухе висело то особенное предвкушение, которое бывает только в последний день каникул, — смесь тоски по уходящему лету и нервного любопытства перед тем, что ждёт впереди. И под всем этим — тихое, почти незаметное ожидание. К вечеру стало душно. Я открыла все окна, но ветер так и не появился. Сосны молчали — ни шороха, ни движения. Даже птицы притихли. В такой тишине мысли становятся громче, и мои мысли то и дело возвращались к одному и тому же. К завтрашнему дню. К школе. К нему. Изменится ли что-то с началом учёбы? Будет ли у нас общее расписание? Будем ли мы сидеть рядом на истории, как в прошлом году, — он через проход, я у окна? Будет ли он по-прежнему писать мне каждое утро? Я отогнала эти мысли. Они были глупыми. Легла в кровать в десять, но сон не шёл. Ворочалась с боку на бок, смотрела на выцветшие звёзды на балке и прислушивалась к тишине. Телефон лежал на тумбочке. Экран был тёмным. Я проверила его — просто так, без причины. Сообщений не было. Я положила его обратно. Перевернулась на другой бок. Закрыла глаза. Открыла. Снова проверила телефон. Ничего. В половине двенадцатого я сдалась. Села на кровати и посмотрела в окно. Луна висела над лесом — круглая, яркая, почти неестественно большая. Её свет заливал подоконник, делал его серебряным. Лес был другим — более резким, более чётким. Как будто кто-то навёл фокус. Я подумала о Скотте. Он, наверное, тоже не спит. Волнуется перед школой. Или перед тренировкой — завтра первый день сборов, о которых он говорил всё лето. Я вспомнила, как он рассказывал, что тренер наконец-то поставил его в основной состав. Он так гордился. Так ждал. Так боялся не оправдать. Я взяла телефон и, не давая себе времени на раздумья, нажала на его имя. Гудок. Второй. Третий. — Мэгги? — Голос у него был удивлённый и немного сонный. — Ты чего? Что-то случилось? — Ничего. Я просто не сплю. — Я тоже. — Пауза. Я услышала, как он перевернулся на кровати, что-то зашуршало — кажется, одеяло. — Уже час ворочаюсь. Думаю о завтра. — Я тоже. — Может... — он замялся, и я услышала в его голосе ту особую неуверенность, которая появлялась у него каждый раз, когда он предлагал что-то личное. — Может, хочешь прийти? Мама на ночной смене. Я один. Можем поговорить или просто посидеть. Я посмотрела в окно. Луна светила ярко. Улица была пуста. И где-то в груди — тихое, ноющее чувство, которое я не могла назвать. Не тоска и тревога. Что-то среднее. — Хорошо, — сказала я. — Буду через пятнадцать минут. Я накинула толстовку — старую, серую, с вытянутыми рукавами, — и тихо, чтобы не разбудить отца, выскользнула из дома. На секунду задержалась на крыльце, глядя на телефон. Написать Стайлзу? Сказать, что я иду к Скотту? Раньше я бы не подумала об этом. Но теперь — теперь я ловила себя на том, что хочу, чтобы он знал, где я. Не потому что должна. А потому что... Я не додумала эту мысль. Убрала телефон в карман и пошла по улице.

***

Ночной Бикон-Хиллз был другим. Улицы, которые днём казались сонными и безопасными, теперь выглядели иначе. Фонари горели через один, и между пятнами света лежали глубокие, почти осязаемые тени — такие густые, что в них могло прятаться что угодно. Где-то лаяла собака — низко, с подвыванием. Где-то скрипела вывеска, раскачиваемая ветром, которого я не чувствовала. Лес подступал к самым домам, и в темноте он казался ближе, чем обычно. Как будто делал шаг вперёд, пока никто не смотрит. Я шла быстро, засунув руки в карманы толстовки. Кроссовки мягко стучали по асфальту. Дорога до дома Скотта занимала минут десять — сначала по Оук-стрит, потом через мост, потом мимо церкви. На мосту я на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание. Вода в реке была чёрной, и в ней отражалась луна — дрожащая, разбитая на тысячу осколков. Красиво. И жутко. Я пошла дальше. Скотт ждал меня на крыльце. Он сидел на ступеньках в футболке и шортах, хотя ночь была не такой уж тёплой. На коленях у него лежал ингалятор — маленький белый баллончик, который он машинально крутил в пальцах. На ступеньке рядом стоял стакан с водой, уже наполовину пустой. Когда я подошла, он поднял голову и улыбнулся — чуть нервно, но искренне. — Ты пришла. — Мы же договорились. — Да. Просто... люди иногда не приходят. Я вспомнила, что эти же слова сказал Айзек, когда мы встретились за стадионом в первый раз. Интересно, сколько раз их подводили — и Айзека, и Скотта, — если они оба запомнили эту фразу? И почему они оба решили, что я — не из тех, кто подводит? Ночь была тихой — слишком тихой для города. Даже собака, лаявшая где-то вдалеке, перестала. Только ветер иногда шелестел в кронах старого дуба, росшего у дома Макколов. Мы зашли в дом и сели на диван. Скотт всё крутил в пальцах ингалятор — привычным, машинальным жестом. — Волнуешься перед завтра? — спросила я, кивая на баллончик. — Немного. — Он перехватил мой взгляд и усмехнулся. — Да нет, астма сейчас не сильно беспокоит. Летом вообще легче дышится, а это просто привычка. Когда нервничаю, всегда держу его в руке. — Помогает? — Не особо. Но я всё равно его таскаю. — Он убрал ингалятор в карман и повернулся ко мне. — Тренер сказал, что в этом году я в основном составе. Понимаешь? В основном. Не на скамейке. — Это же здорово. — Здорово. Но страшно. — Он потёр затылок — ещё один нервный жест. — А вдруг я не оправдаю? А вдруг я выйду и всё испорчу? А вдруг окажется, что я всё это время просто был недостаточно хорош, и тренер это поймёт, и меня опять посадят на скамейку? Я посмотрела на него. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в окно. Обычный парень. Добрый, немного неуверенный, мечтающий о большем. Он не был похож на капитана команды или звезду спорта. Он был похож на человека, который очень старается и очень боится, что стараний недостаточно. И именно за это я его ценила. — Ты справишься, — сказала я. — Ты тренировался всё лето. Стайлз говорил, что ты почти не вылезал с поля. — Стайлз преувеличивает. — Стайлз преувеличивает всё, кроме того, что касается тебя. В тебя он верит по-настоящему. Скотт улыбнулся — широко, открыто, и на секунду стал похож на того мальчика, которым был до всех тревог. — Это да. Даже когда я сам не верю. Он вообще умеет верить в людей. Это его суперсила. — Суперсила? — Я усмехнулась. — Ну да. У каждого есть суперсила. У Стайлза — вера в друзей. У тебя — умение слушать. У меня... — он задумался, — у меня, наверное, умение волноваться. Это тоже суперсила. Просто бесполезная. — Не бесполезная. Волнение значит, что тебе не всё равно. Он посмотрел на меня с благодарностью. Потом вдруг спросил: — А что ты думаешь о Стайлзе? Вопрос застал меня врасплох. Я моргнула. — В каком смысле? — Ну... — Скотт замялся, как будто сам не знал, зачем спросил. — Он тебе... он тебе нравится? Я почувствовала, как щёки теплеют. Не от смущения — от чего-то другого. От того, что вопрос попал в точку, которую я сама старалась не замечать. — Он мой друг, — сказала я ровно. — Хороший друг. — Просто друг? — А что ещё? Скотт посмотрел на меня долгим взглядом — не оценивающим, а скорее понимающим. Как будто он видел что-то, что я сама от себя прятала. — Не знаю, — сказал он наконец. Мы замолчали. Где-то на улице ухнула сова — низко, глухо. А потом мы услышали шорох.

***

Звук раздался откуда-то сверху — с крыши. Не ветер. Не ветка. Что-то живое. Что-то большое. Что-то, что двигалось осторожно, но недостаточно осторожно для полной тишины. Мы замерли одновременно. Скотт медленно поднял голову, его спина напряглась. Я сидела неподвижно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее — не паника, но что-то близкое. Пальцы сами сжались в кулаки. В голове пронеслось: «Кто это может быть в час ночи? Грабитель? Животное?» — Ты слышала? — шёпотом спросил он. — Да. — Сиди здесь. Он встал — осторожно, бесшумно, — и зашёл в свою комнату. Через несколько секунд — они показались мне вечностью — он вышел с бейсбольной битой в руках. Старая, потрёпанная, с надписью «McCall» на рукоятке, выцветшей от времени. В другой руке он сжимал ингалятор — то ли по привычке, то ли на случай, если астма всё-таки даст о себе знать от стресса. Он сжал биту обеими руками — костяшки побелели — и шагнул в темноту. — Скотт, — сказала я, поднимаясь. Сердце колотилось где-то в горле. — Может, не надо? — Это мой дом. Я должен проверить. Мы вышли из дома. Он обошёл крыльцо и остановился прямо под тем местом, откуда донёсся шорох — угол крыши над гостевым окном. Я встала у него за спиной, чувствуя себя бесполезной и напряжённой. В голове билась мысль: «Если это грабитель — что мы будем делать? У нас только бита и ингалятор. Этого недостаточно». И в этот момент с крыши свесилась голова. Вниз головой. В лунном свете, который делал лицо бледным и резким. С дурацкой, до ужаса знакомой ухмылкой на лице. — Привет, — сказал Стайлз. Я вскрикнула — коротко, сдавленно. Скотт взмахнул битой и чуть не запустил её в кусты. Он отшатнулся назад, споткнулся о край ступеньки и едва не упал. — Ты! — выдохнул он, и в его голосе было столько возмущения, что им можно было бы заполнить весь двор. — Ты вообще нормальный?! Я же чуть тебя не ударил! Битой! По голове! — Я решил зайти по-дружески, — сказал Стайлз, продолжая висеть вниз головой с таким видом, будто это было самым естественным положением в мире. Его подбородок покраснел от прилива крови, а глаза блестели в лунном свете — живые, хитрые, полные азарта. — А вы чего не спите? Первый учебный день завтра. Вам нужно отдыхать. — Мы... — Скотт опустил биту, уперев её в землю как трость. Свободной рукой он вытер лоб. — Ты нас чуть до инфаркта не довёл! — Я вас напугал? — Стайлз изобразил невинное удивление, которое абсолютно не сочеталось с его положением вниз головой. — Я думал, у вас крепкие нервы. Вы же пережили итоговые контрольные в прошлом году. Это было страшнее. — Что ты вообще делаешь на крыше?! — спросила я, всё ещё держась за сердце. Оно колотилось так, что я чувствовала пульс в кончиках пальцев. Но к страху уже примешивалось что-то ещё — раздражение, да, но и... облегчение? Радость? Он был здесь. Он был в порядке. Он висел вниз головой и улыбался. — Я звонил — и Скотту, и тебе. Никто не отвечал. — Он начал перебираться через край крыши, чтобы спрыгнуть. — Я решил, что вы либо умерли, либо игнорируете меня. В обоих случаях я должен был проверить. — Поэтому ты залез на крышу? Как... как ты вообще туда забрался? — По водосточной трубе. Она крепкая, я проверял. — Ты проверял водосточную трубу? — переспросил Скотт. — Зачем? — На всякий случай. Вдруг пригодится. И вот — пригодилась. — Он спрыгнул на землю, приземлился не очень удачно и чуть не упал, но удержал равновесие, схватившись за перила. — Видите? Я был прав. — Ты не был прав! Ты чуть не получил битой по голове! — Но не получил же. — Стайлз отряхнул джинсы и вдруг замер, глядя на нас по очереди. Его ухмылка стала шире и приобрела какое-то новое выражение — не просто весёлое, но и... оценивающее? — Кстати, а что вы тут делаете? Поздно ночью. Вдвоём. Без меня. Мы переглянулись. Я вдруг почувствовала, как щёки теплеют — не от смущения, а от странного чувства, будто нас застали за чем-то, чего мы не делали. Как будто мы были виноваты. Но в чём? — Мы разговаривали, — сказала я. — Разговаривали. В час ночи. — Он скрестил руки на груди. — Очень интересно. И о чём же, если не секрет? — О школе, — сказал Скотт. — О жизни. О том, что я волнуюсь перед завтрашним днём. — О жизни? — Стайлз приподнял бровь. — Ну, тогда у меня есть тема для разговора получше. Гораздо лучше. Можно сказать, тема всей ночи. Он выпрямился, и я заметила, что его обычная нервная весёлость куда-то исчезла. Он всё ещё улыбался, но глаза были серьёзными. Слишком серьёзными для двух часов ночи. У меня внутри что-то сжалось — предчувствие? Тревога за него? — Мой отец только что уехал на вызов, — сказал он. — В два часа ночи? — Скотт нахмурился. — Что могло случиться в два часа ночи? — Ага. И не только он. — Стайлз понизил голос, и это было так не похоже на него, что я невольно шагнула ближе. — Вызвали всех офицеров управления. И даже полицию штата. Всех. Я слышал, как он говорил по телефону. Он думал, я сплю. Мы замолчали. В воздухе повисло что-то тяжёлое, густое, как влажность перед грозой. Даже сверчки, кажется, притихли. Я посмотрела на Стайлза — на то, как он стоит, как сжимает руки в карманах, как бегают его глаза. Он был взволнован. Нет — возбуждён. Это было то самое состояние, которое появлялось у него, когда он натыкался на тайну. — Зачем? — спросила я. — Зачем вызывать всех в два часа ночи? Стайлз сделал драматическую паузу. Он всегда делал драматические паузы — это была его фишка, его способ удержать внимание. Но сейчас пауза не казалась театральной. Она казалась... зловещей. — Пара бегунов нашла тело в лесу, — сказал он. Холодок пробежал по спине — быстро, остро, как лезвие. Я посмотрела на Скотта. Он смотрел на Стайлза, и лицо у него стало бледным в лунном свете. — Трупак? — уточнил он. — Нет, живяк. — Стайлз закатил глаза. — Конечно, трупак. — Так это убийство? — Вот это без понятия. — Он прищурился. — Знаю только, что это девушка. Лет двадцать, может, чуть больше. И вот что самое интересное. Он сделал ещё одну паузу. Я почти физически чувствовала, как напряжение в воздухе сгущается, как перед первым раскатом грома. Мне хотелось, чтобы он перестал тянуть и просто сказал, — и в то же время хотелось, чтобы он замолчал и не говорил ничего страшного. — Погоди, — я нахмурилась, пытаясь уложить в голове услышанное. — Если они нашли тело... то что они ищут? Стайлз улыбнулся — но это была не его обычная улыбка. В ней было что-то азартное. Что-то острое и опасное. — Вот это самое интересное, — сказал он. — Они нашли половину. Значит, где-то там, в лесу, лежит вторая. И мы её найдём. — Мы? — переспросил Скотт. — Мы. Ты, я, Маргарет. Прямо сейчас. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Стайлз пожал плечами с таким видом, будто это было несущественной деталью. — Но разве это не повод для небольшого приключения? Последняя ночь лета. Завтра школа, тренировки, скука, учебники, домашка. А сегодня — сегодня в лесу происходит что-то настоящее. Что-то, о чём будут писать в газетах. Что-то, что встряхнёт этот город. — Или то, за что нас всех арестуют, — заметила я. — Не арестуют. Мой отец — шериф. В худшем случае — прочитает лекцию или отберёт джип. Но джип — это временно. — Твой отец нас уже ненавидит, — сказал Скотт, но в его голосе не было прежней уверенности. Он колебался. Мы оба колебались. — Он не ненавидит. Он... сдержанно не одобряет. Это другое. — Стайлз уже шагал к джипу, припаркованному у обочины. — Ну? Вы идёте или будете стоять тут до утра и гадать, что там в лесу? Мы переглянулись. У меня внутри боролись два желания. Первое — разумное, спокойное — говорило: «Ложись спать. Завтра школа. Это опасно. Это безумие». Второе — тихое, но настойчивое — говорило: «С ними может что-то случиться». — Ладно, — сказал Скотт, вздыхая. — Но если нас поймают, ты будешь говорить с отцом. — Договорились! Я молча кивнула и пошла к джипу. Сама не знаю почему. Может, потому что мне тоже хотелось узнать правду. Может, потому что я не могла отпустить их одних. А может — и это было самое честное, — потому что я не могла отпустить его одного. Мысль о том, что Стайлз полезет в ночной лес без меня, была... невыносимой. Я должна была быть рядом. Чтобы убедиться, что с ним всё будет в порядке. Мы сели в джип. Скотт на пассажирское сиденье, всё ещё сжимая биту и ингалятор. Я — на заднее, своё привычное место, где я могла смотреть в окно и украдкой — на его отражение в зеркале заднего вида. Стайлз повернул ключ, и двигатель заурчал — низко, глухо, с хрипотцой. Он улыбнулся мне в зеркале — коротко, ободряюще. — Не бойся, Маргарет-викторианский-роман. Всё будет хорошо. Я не боялась. Или боялась, но не за себя. Джип тронулся и покатил в темноту. Лес за окном был чёрным и молчаливым. Но теперь он не просто смотрел. Он ждал.

***

Дорога в лес была пустой и тёмной. Фары джипа выхватывали из темноты стволы сосен, которые стояли по обе стороны, как безмолвные стражи. Стайлз вёл быстро, но уверенно — он явно знал эту дорогу. Скотт сидел на пассажирском сиденье и нервно крутил в руках ингалятор. Я сидела сзади, вцепившись в ручку над дверью, и смотрела то в окно, то на затылок Стайлза. — Ты хоть знаешь, куда ехать? — спросил Скотт. — Примерно. Я слышал, как отец говорил про заповедник. Северная часть, у старого дуба. Там обычно бегают эти... бегуны. — Бегуны в два часа ночи? — Ну, не знаю. Может, у них был марафон. Или они тренировались. Или... — Стайлз, — перебила я, — ты везёшь нас в лес, где убили человека, и ты даже не знаешь точно куда? — Я знаю примерно. Примерно — это лучше, чем совсем не знать. — Это сомнительная логика. — Лучшая логика в мире. Джип подпрыгнул на ухабе, и я чуть не прикусила язык. Стайлз пробормотал извинения и сбавил скорость. За окнами мелькали стволы сосен — бесконечные, одинаковые. В свете фар они казались плоскими, как декорации. Через пятнадцать минут мы остановились у входа в заповедник. Здесь, на границе леса, висела старая деревянная табличка. Цепи, на которых она висела, позвякивали на ветру — тихо, монотонно, как колокольчик на заброшенном кладбище. Надпись была старая, облупившаяся, но всё ещё читаемая: ЗАПОВЕДНИК БИКОН-ХИЛЛЗ НЕ ВХОДИТЬ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ Стайлз заглушил мотор. В тишине, наступившей после рокота двигателя, было что-то почти оглушительное. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко ухала сова. Мы вышли из машины. Я поёжилась — здесь, у леса, было холоднее, чем в городе. Воздух пах прелыми листьями и чем-то ещё — влажным, земляным, древним. Как будто сам лес дышал нам в лицо. — Серьёзно, что мы тут делаем? — спросила я, глядя на табличку. — Тут написано «не входить». Большими буквами. — Вы же всё время ноете, что в этом городе ничего не происходит, — сказал Стайлз, доставая из багажника фонарик. — Вообще-то мы должны выспаться перед тренировкой, — заметил Скотт, засовывая ингалятор в карман. — Ага... Сидеть в запасе. Это так утомительно. Скотт резко повернулся к нему. — Нет же. В этом году я в основном составе! — Да, мечты — это хорошо. — Стайлз похлопал его по плечу. — Даже когда они несбыточны. Скотт сжал челюсти, но ничего не ответил. Я заметила, как он сжал биту, которую держал в руке. Стайлз иногда бывал слишком резок — он не хотел обидеть, но слова вылетали раньше, чем он успевал их обдумать. Я перехватила взгляд Скотта и чуть заметно покачала головой: «Не обращай внимания». Он выдохнул и кивнул. — Чисто из любопытства, — сказал Скотт, когда мы двинулись в лес, — какую именно часть тела мы ищем? Стайлз на секунду задумался. — Я даже не представляю. Честно. Отец не вдавался в подробности. Просто сказал: «Нашли тело, не хватает половины». А какая половина — не уточнил. — Прекрасно, — пробормотала я. — Мы ищем неизвестно что в тёмном лесу. — Именно! — Стайлз обернулся и улыбнулся. — Разве это не захватывающе? — Нет. Это пугающе. — Одно другому не мешает. Мы шли по тропе, поднимаясь вверх по склону. Лес был густым, и лунный свет почти не пробивался сквозь кроны. Ветки хрустели под ногами. Я держалась позади, освещая путь фонариком, который мне передал Скотт. — Отлично. — опять чуть не споткнулась. — Значит, у нас есть бита, фонарик и ингалятор. Против возможного убийцы с мачете. — Не нагнетай, — сказал Стайлз. — Это не я нагнетаю. Это ты притащил нас в лес. Вдруг мне в голову пришла мысль, от которой похолодели пальцы. — А что, если убийца всё ещё здесь? — спросила я тихо. Стайлз и Скотт остановились. — Не нагнетай, — повторил Стайлз и двинулся дальше. Мы продолжали подниматься. Тропа становилась круче, камни скользили под ногами. Я несколько раз чуть не упала, но ребята каждый раз протягивали руку и ловили меня за локоть. А потом Стайлз вдруг рухнул на землю. — Ложись! — прошипел он. Мы упали рядом с ним — инстинктивно, не раздумывая. Я прижалась к земле, чувствуя, как колотится сердце. Ветки впивались в ладони. Где-то хрустнула шишка под локтем. Холод от влажной земли просачивался сквозь толстовку. Впереди, метрах в пятидесяти, мелькали фонарики. Полицейские! Они двигались между деревьями, освещая землю. Где-то залаяла собака — низко, гулко. — Давайте пошли, — зашептал Стайлз. — Куда? — спросила я. — Вперёд. Только тихо. — Почему вперёд? Машина сзади! — Потому что там что-то есть. Я чувствую. Мы побежали — пригибаясь, прячась за деревьями. Я не понимала, зачем мы бежим вперёд, а не назад, к машине, но спорить было некогда. Ветки хлестали по лицу. Корни цеплялись за кроссовки. Стайлз нёсся впереди, Скотт за ним, я — последняя. И тут собака залаяла громче. Луч фонарика ударил прямо в лицо Стайлзу. Он замер, как олень в свете фар, и рухнул на землю. Мы со Скоттом метнулись за ближайшее дерево — огромную сосну с шершавой корой. Я прижалась спиной к стволу и затаила дыхание. Легкие горели. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь лес. Скотт стоял рядом, сжимая биту. В другой руке он держал ингалятор — кажется, даже не замечая этого. Из темноты раздался голос — спокойный, усталый, слишком знакомый: — Этот мелкий вредитель — мой. Я осторожно выглянула из-за дерева. Шериф Стилински стоял над своим сыном, уперев руки в бока. В свете фонариков его лицо выглядело уставшим и не очень удивлённым. Рядом с ним стояли несколько офицеров — кто-то с собакой, кто-то с фонарём. — Пап, — сказал Стайлз, поднимаясь с земли и отряхиваясь, — а ты откуда здесь? — Так ты подслушиваешь мои телефонные разговоры. — Нет. — Стайлз сделал невинное лицо. — Ну, кроме скучных. Шериф вздохнул — тем самым вздохом, который бывает только у родителей, чьи дети постоянно влипают в неприятности. Он был высоким, с уставшими глазами и ранней сединой на висках. Фонарик в его руке чуть дрожал — не от страха, от усталости. — И где твои напарники? — Их нет. Я один. Я переглянулась со Скоттом. Он стоял, прижавшись к дереву, и на его лице было написано: «Не высовывайся». Но я уже знала, что прятаться бессмысленно. Если шериф нас найдёт — будет хуже. Если мы выйдем сами — хотя бы сохраним достоинство. Я вышла из-за дерева. Фонарики тут же повернулись ко мне. Полицейские — человек пять или шесть — смотрели с удивлением. Один из них, молодой парень с рыжими усами, чуть не выронил рацию. Стайлз посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность и паника. Шериф Стилински перевёл взгляд с сына на меня и обратно. — А, мисс Коллинз, — сказал он. — И почему я не удивлён. — Добрый вечер, шериф, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я познакомилась с шерифом Стилински в начале лета, когда Стайлз впервые пригласил нас со Скоттом на ужин. Шериф оказался уставшим, но добрым человеком, который души не чаял в сыне, хоть и не всегда знал, как с ним справиться. Когда он узнал, что мой отец — врач в окружной больнице, то нашли общий язык почти сразу. «Хороший специалист, — сказал шериф. — Мы рады, что он здесь». С тех пор при встрече он всегда спрашивал, как у меня дела, и ни разу не упрекнул за то, что я слишком часто торчу у них дома. Но сейчас он не выглядел радушным. Он выглядел уставшим. — Я надеюсь, вы понимаете, что находиться здесь ночью — это не лучшая идея, — сказал он. — Понимаем, — ответила. — И что вы здесь делаете? — Мы... — я замялась, подбирая слова. — Мы просто гуляли. — Гуляли. В лесу. В два часа ночи. — Да. Шериф посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевёл его на Стайлза, который всё ещё отряхивал джинсы от хвои. — А где третий? — спросил он, оглядываясь. — Третий? — переспросил Стайлз. — Какой третий? — Маккол. Он ведь был с вами? Ты, она и Скотт. Вы всегда втроём. — Скотт? — Стайлз покачал головой. — Нет, Скотт не с нами. Он сказал, что хочет выспаться перед первым днём в школе. У него тренировка завтра. Он очень серьёзно относится к лакроссу в этом году. Я замерла. Стайлз врал — и врал убедительно. Но я знала правду. Скотт был здесь. Он прятался за деревом в двадцати метрах от нас. И если шериф решит проверить... Шериф посмотрел на Стайлза долгим взглядом, потом перевёл его на меня. Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица. — Что ж, — сказал он наконец, — значит, только вы двое. Ладно. — Он посветил фонариком в сторону деревьев — туда, где прятался Скотт. Луч скользнул по стволам, по кустам, по траве. Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле. Но шериф опустил фонарик. Луч упёрся в землю. Собака, сидевшая рядом с рыжим офицером, тихо заскулила, но не залаяла. — Ладно, дети, — сказал шериф. — Сейчас мы идём к машине, а потом я отвезу вас домой. И тогда мы поговорим. Он схватил Стайлза за ухо. Тот взвыл. — Пап! Ухо! Опять ухо! — Ты у меня ещё легко отделался. Шериф потащил Стайлза к тропе, не отпуская уха. Я пошла следом, но не могла удержаться от того, чтобы не обернуться. Там, за деревом, в темноте, остался Скотт. Я не видела его — только смутный силуэт, — но знала, что он там. Сидит. Ждёт. Смотрит нам вслед. Джип Стайлза мы нашли у входа в заповедник. Шериф покачал головой, увидев синий «Рэнглер» с облупившейся краской, и что-то пробормотал про «несовершеннолетних за рулём». Он велел одному из офицеров отогнать машину к участку. — Завтра заберёшь, — сказал он Стайлзу. — Если будешь хорошо себя вести. — Я всегда хорошо себя веду. Шериф красноречиво промолчал. Мы сели в полицейскую машину. Я — на заднее сиденье, Стайлз — на пассажирское, всё ещё потирая ухо. Шериф сел за руль и захлопнул дверцу. В машине пахло кофе и старой обивкой. На приборной панели мигала какая-то лампочка. — Итак, — сказал шериф, заводя двигатель, — кто хочет объяснить, что вы делали в лесу в два часа ночи? — Мы искали вторую половину, — честно сказал Стайлз. Шериф закрыл глаза на секунду. — Конечно. Конечно, вы искали. — Пап, а это правда убийство? — Я не могу разглашать детали расследования. — Но ты же можешь сказать «да» или «нет». — Нет. — «Нет, не убийство» или «нет, не могу сказать»? — Стайлз. — Всё, молчу. Машина тронулась. Я смотрела в окно. Лес проплывал мимо — тёмный, густой, молчаливый. Я думала о Скотте. Он остался там. Один. В темноте. С битой и ингалятором. Я знала, что он знает лес лучше меня, — но это не успокаивало. Совсем не успокаивало. Я обернулась и посмотрела назад, в заднее стекло. Дорога была пуста. Только тёмные стволы сосен, освещённые красными габаритными огнями. А потом я его увидела. Скотт стоял на краю леса, у самой кромки, где деревья расступались. Он не прятался. Просто стоял и смотрел нам вслед. Лунный свет падал на его лицо, и оно казалось бледным и сосредоточенным. Он не махал. Не улыбался. Просто смотрел. Я не отвела взгляда. Смотрела на него, пока машина не свернула за поворот и его фигура не растворилась в темноте. — С ним всё будет в порядке, — тихо сказал шериф, перехватив мой взгляд в зеркале заднего вида. — Маккол знает лес. Доберётся. Я вздрогнула. Он заметил. — Я знаю, что он там был, — добавил шериф. — Вы серьёзно считаете, что я вам поверил? Вы постоянно втроём. Но если он решил спрятаться, значит, у него были причины. Я не буду его искать. Но в следующий раз — никаких ночных прогулок по лесу. Ясно? — Ясно, — сказали мы со Стайлзом хором. Машина свернула на Оук-стрит и остановилась у моего дома. Свет в окнах не горел — отец спал. Шериф вышел вместе со мной и проводил до крыльца. — Твой отец знает, что ты уходила? — спросил он негромко. — Нет. — Я так и думал. — Он вздохнул. — Я не буду ему говорить. Но пообещай мне, что в следующий раз, когда мой сын предложит что-то подобное, ты скажешь «нет». — Обещаю. — Вот и хорошо. — Он кивнул. — Доброй ночи, Маргарет. — Доброй ночи, шериф. Он вернулся к машине. Я видела, как Стайлз поднял руку в коротком прощальном жесте, и через минуту машина скрылась за поворотом. Я стояла на крыльце и смотрела на лес. Луна всё ещё висела над соснами — яркая и равнодушная. Где-то там, в темноте, шёл домой Скотт — один, с битой в руке и ингалятором в кармане. Я вошла в дом и тихо закрыла дверь. Отец не проснулся. Поднялась на мансарду. Села на кровать. Сна не было ни в одном глазу. Я смотрела в окно на луну и думала: что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Тихий, сонный Бикон-Хиллз, где ничего не происходит, проснулся. И мне было страшно. Не за себя. За них обоих. Завтра — школа. Завтра — первый день одиннадцатого класса. Но теперь всё будет по-другому. Я это чувствовала. Лес за окном молчал. Но его молчание больше не было мирным. Оно было выжидающим.