Глава 10. Под дубом

Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые могилы лучше не тревожить. Некоторые истинны лучше не знать — потому что, узнав, ты не сможешь жить как прежде.

***

Ближе к вечеру мы пошли в больницу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в бледно-розовый, почти сиреневый, и длинные тени от сосен лежали на асфальте, как трещины на старом зеркале. В воздухе пахло приближающейся осенью — той особенной, чуть горьковатой свежестью, которая появляется в конце сентября, когда лето уже окончательно сдалось, а осень ещё не до конца вступила в свои права. Этот запах смешивался с привычным ароматом хвои, и получалось что-то странное — как будто лес готовился к долгой спячке. Я шла между Стайлзом и Скоттом, засунув руки в карманы куртки, и думала о том, что мы делаем. О том, что мы собираемся сделать. О том, что это, возможно, самая безумная идея в истории безумных идей — а я, кажется, становлюсь их соучастницей. Скотту нужно было в лабораторию. Он ещё вначале составления плана говорил, что хочет проверить что-то насчёт запаха, который почувствовал у дома Дерека, — сравнить его с больничными образцами, может быть, найти что-то в базе данных. Он не стал вдаваться в подробности, а я не стала спрашивать. Иногда со Скоттом было проще не спорить — он всё равно делал то, что считал нужным, особенно теперь, когда у него появились эти новые способности. — Я быстро, — сказал он, когда мы подошли к главному входу. — Встретимся через полчаса в вестибюле. — Мы пока посторожим обстановку, — ответил Стайлз, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая появлялась у него каждый раз, когда он собирался сделать что-то, чего делать не следовало. — Проверим, нет ли тут подозрительных личностей. Кроме нас. — Тут больница, — заметила я. — Тут все подозрительные. Тут люди в пижамах ходят по коридорам. — Вот именно. Идеальное место для расследования. Скотт закатил глаза и скрылся за дверями лифта. Мы остались вдвоём. Больница Бикон-Хиллз встретила нас привычным запахом антисептика, лекарств и ещё чего-то — может быть, страха, может быть, надежды. В вестибюле было почти пусто: несколько человек сидели на пластиковых стульях в зоне ожидания, медсестра за стойкой регистрации перебирала бумаги, и откуда-то из глубины коридора доносился приглушённый гул голосов. Свет был ярким, почти режущим, и отражался от белого линолеума, заставляя щуриться. — Пошли в сторону стойки регистрации, — сказал Стайлз, беря меня под локоть. — Оттуда всё видно. Стратегическая позиция. — Что именно мы должны видеть? — Всё. Мы на разведке. Мы — глаза и уши операции. — У нас операция? — Теперь да. Мы двинулись к стойке, но не дошли. Стайлз замер на полпути. Буквально — одна нога ещё была в воздухе, когда он увидел что-то. Он отшатнулся так резко, как будто перед ним возникла стена. Его рука, державшая меня за локоть, сжалась сильнее. — О Господи, — прошептал он. — О Господи, о Господи, о Господи. — Что? — Я проследила за его взглядом. — А, Лидия. Лидия Мартин сидела на пластиковом стуле в углу вестибюля, у автомата с водой. Она была одна, если не считать белого провода от наушников, который тянулся от её ушей к телефону в руке. На ней была светлая блузка и юбка — как всегда, идеально отглаженные, — а волосы были собраны в высокий хвост, который спускался по спине, как рыжий водопад. Она смотрела в экран телефона и, кажется, даже не замечала, что происходит вокруг. — «А, Лидия»? Ты говоришь «А, Лидия» таким тоном, будто это просто одноклассница, а не... — Он осёкся и сделал жест рукой, который должен был означать что-то грандиозное, но получился просто взмахом. — Она здесь. Это знак. — Это не знак. У её парня что-то с плечом. Он, наверное, на осмотре. — Точно. Джексон. — Его лицо исказилось, когда он произнёс это имя. — Она ждёт Джексона. Конечно. Как всегда. — Стайлз, ты можешь просто пройти мимо. Мы идём к стойке регистрации. — Нет. — Он выпрямился и поправил воротник рубашки, который и так торчал вверх. — Я должен с ней поздороваться. Это будет вежливо. Мы учимся вместе уже много лет. Будет странно, если я пройду мимо и не поздороваюсь. — Ты проходишь мимо неё каждый день и не здороваешься. — Сегодня другой день. Сегодня я... я чувствую уверенность. — Ты только что прошептал «о Господи» три раза. — Это была разминка. Я не успела его остановить. Он уже шёл к ней — чуть более дёрганой походкой, чем обычно, но с той самой маской уверенности, которую он надевал каждый раз, когда пытался произвести впечатление. Я пошла следом, просто чтобы быть рядом на случай катастрофы. — Привет, Лидия, — сказал он, останавливаясь перед ней. Лидия не пошевелилась. Её глаза были прикованы к экрану телефона, а пальцы что-то быстро печатали. Белые наушники всё ещё были у неё в ушах. Она не слышала ни слова. Стайлз прочистил горло и попробовал снова, чуть громче: — Привет, Лидия. Ты, наверное, не помнишь меня. Я сижу за тобой на биологии. Уже... ну, несколько лет. С третьего класса, если быть точным. Не то чтобы я считал. В общем, я подумал, что было бы неплохо нам узнать друг друга получше. В смысле — как людям. Как знакомым. Как... Он говорил в пустоту. Лидия всё ещё не смотрела на него. Я тронула его за плечо и показала на наушники. Он моргнул. Потом его лицо медленно вытянулось. — О, — сказал он. — Наушники. Конечно. И в этот момент Лидия подняла голову. Она заметила, что кто-то стоит перед ней, и вытащила один наушник — медленно, лениво, как человек, которого оторвали от чего-то важного. — Подожди секунду, — сказала она, вынимая второй наушник. — Я ничего не услышала из того, что ты сказал. Можешь повторить? Стайлз открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Я видела, как в его голове прокручивается всё, что он только что сказал — весь этот монолог, который должен был быть блестящим, уверенным, неотразимым, — и как он осознаёт, что не может повторить ни слова. Что момент ушёл. Что магия рассеялась. — Нет, — выдохнул он. — Прости. Я просто... я присяду. Не парься. Он рухнул на стул рядом с ней — не на соседний, а через один, как будто боялся подойти слишком близко. Его лицо было красным, как закат над лесом. Я села с другой стороны и посмотрела на него. Он выглядел так, будто пробежал марафон. Или будто его только что сбила машина. Или и то и другое одновременно. Лидия пожала плечами, снова вставила наушники и вернулась к телефону, как будто ничего не случилось. Для неё, наверное, так и было. — Какой кошмар, — прошептал Стайлз, закрывая лицо ладонями. — Какой полный, абсолютный, катастрофический кошмар. Мне и стыдно, и больно. — Ты сам к ней подошёл, — напомнила. — Это была ошибка. Я думал, что смогу. Я думал, что сегодня — тот самый день. Но она смотрела на меня своими глазами, и я забыл все слова, которые знал. Все. Даже слово «привет». — Ты сказал «привет». — Да, но после этого — пустота. Вакуум. Чёрная дыра. — Ты драматизируешь. — Я — Стайлз. Это моя работа. — Он вздохнул и откинулся на спинку стула. — Почему это так сложно? Почему я не могу просто сказать: «Привет, Лидия, давай сходим куда-нибудь»? Это же три слова. Три простых слова. Их может произнести даже попугай. — Попугай не влюблён в неё с третьего класса. — Вот именно. — Он закрыл глаза. — Я обречён. Мы сидели в тишине. Стайлз взял со столика какую-то брошюру, которая лежала рядом, и начал машинально её листать — не читая, просто чтобы занять руки. На обложке было написано: «Профилактика гриппа: что нужно знать». Он перевернул страницу. Потом ещё одну. Я смотрела на него и думала о том, что он чувствует. О том, как это — любить кого-то годами и не получать ничего в ответ. О том, как это — набираться смелости и терять её в самый важный момент. А потом я подумала: я знаю, каково это. Или, по крайней мере, начинаю узнавать. Мысль была неприятной, и я отогнала её. Из кабинета вышел Джексон. Он появился в коридоре — высокий, светловолосый, с рукой на перевязи. Его левое плечо было зафиксировано белым бандажом, а на лице застыло то самое выражение превосходства, которое, кажется, было его заводской настройкой. Он двигался чуть медленнее обычного, но старался этого не показывать. Лидия тут же встала и пошла к нему, вынимая наушники. Её лицо изменилось — стало мягче, теплее. Она улыбнулась ему так, как никогда не улыбалась Стайлзу. — Ты сделал? — спросила она, кивая на его плечо. — Он сказал не привыкать к этому, — ответил Джексон с той особенной интонацией, которая должна была звучать небрежно, но на самом деле была полна гордости. — Но один укол кортизола мне не навредит. — На всякий случай сделай ещё один перед игрой, — сказала Лидия. — Профессионалы всегда так делают. Или ты хочешь быть школьником-любителем? — Она чуть наклонила голову, и в её глазах блеснул тот самый огонёк, который означал, что она говорит серьёзно. — Или ты хочешь стать профессионалом? Джексон усмехнулся, и они поцеловались. Прямо там, посреди больничного коридора, под ярким светом ламп, в двух метрах от нас. Я смотрела на Стайлза. Он смотрел на них. Его лицо застыло, как маска. Зубы были сжаты так сильно, что на скулах заходили желваки. Пальцы сжимали брошюру по профилактике гриппа с такой силой, что бумага смялась. Я видела, как он пытается сохранить нейтральное выражение лица — и как у него это не получается. Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не за себя — за него. За этого странного, смешного, тревожного парня, который годами любит девушку, не замечающую его. Я смотрела на его сжатые зубы, на его побелевшие костяшки, на его глаза, в которых плескалась смесь боли и злости, — и сделала ровно то же самое. Сжала зубы. Сжала кулаки в карманах куртки. Потому что это было несправедливо. Потому что он заслуживал большего. Немая сцена длилась несколько секунд, но казалась вечностью. Лидия и Джексон наконец оторвались друг от друга и пошли к выходу. Джексон что-то говорил ей на ухо, и она смеялась. Они прошли мимо нас, даже не взглянув. А потом брошюра исчезла из рук Стайлза. Резко. Как фокус. Как будто её вырвал невидимый призрак. — Твою ж мать! — Стайлз подпрыгнул на стуле. Я вздрогнула и обернулась. За моей спиной стоял Скотт и держал в руках смятую брошюру. На его лице было странное выражение — не радость, не страх, а что-то среднее. Как будто он только что узнал что-то важное и теперь не знал, что с этим делать. — Ты! — выдохнул Стайлз, хватаясь за сердце. — Мы тебя не заметили! Ты что, научился подкрадываться? — Запах, — сказал Скотт, игнорируя вопрос. — В больнице. Я проверил. Тот же самый. — Что? — Я встала со стула. — Ты уверен? — Да. Тот же запах, что был у Дерека во дворе. Я сравнил. — Он посмотрел на нас по очереди. — Это кровь той девушки. Той самой, которую нашли в лесу. Вернее — её половину. Стайлз медленно поднялся. Вся его неловкость из-за Лидии исчезла, смытая новой информацией. Его глаза загорелись. — Значит, он похоронил остальную часть тела на своём участке, — сказал он. — Вторую половину. Ту, которую не нашли. — Значит, мы можем доказать, что это он убил девушку, — сказал Скотт. — Если мы найдём тело. Если мы покажем его твоему отцу. — Тогда давай это проверим. — Стайлз уже шагал к выходу. — У нас есть время до комендантского часа. План такой: едем к Дереку, копаем, находим тело, вызываем полицию. Всё просто.

***

Ночь опустилась на Бикон-Хиллз, как одеяло — тёмное, плотное, без единой звезды. Луна, почти полная, висела низко над соснами, и её свет был холодным и резким, как лезвие ножа. Мы ехали в джипе Стайлза по старой дороге, ведущей к дому Хейлов, и ветер свистел в открытых окнах. В кузове лежали три лопаты — Стайлз взял их из отцовского гаража, пока шериф был на дежурстве. Я сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Лес проносился мимо — тёмный, бесконечный, живой. Я сжимала в руках лопату, которая лежала у меня на коленях — мою собственную лопату, — и не могла поверить, что я здесь. Что я участвую в этом. Что через несколько минут я буду копать землю на заднем дворе возможного убийцы. — Не могу поверить, что я в это ввязалась, — сказала в третий раз за вечер. — Ты уже говорила, — заметил Стайлз. — И скажу ещё раз. Я не могу поверить, что в это ввязалась. У меня должна быть нормальная жизнь. Я должна сидеть дома и читать книгу. Не знаю, «Гордость и предубеждение». Что-нибудь безопасное. — «Гордость и предубеждение» — скучно, — сказал Стайлз. — А у нас — приключение. — Приключение — это когда ты едешь в Диснейленд. А это — проникновение на частную территорию с целью раскопать могилу. — Ну, в Диснейленде тоже есть страшные аттракционы. Особенно те, где куклы поют. Это реально жутко. — Ты сравниваешь раскопку трупа с поющими куклами? — Я просто говорю, что у всего есть свои минусы. Я покачала головой и замолчала. Спорить с ним было бесполезно. Дом Хейлов стоял в глубине леса — старый, деревянный, с почерневшими от времени стенами. Когда-то, наверное, он был красивым, но теперь выглядел так, будто его бросили много лет назад и забыли. Окна были тёмными, и только лунный свет отражался в стёклах, как в глазах мертвеца. Света в окнах не было. — Его нет, — сказал Скотт, принюхиваясь. — Я не чувствую его запаха. Он уехал. — Отлично, — сказал Стайлз, вылезая из джипа. — Значит, у нас есть время. Мы взяли лопаты и пошли на задний двор. Старый дуб стоял там, как страж, — огромный, раскидистый, с толстыми корнями, уходящими глубоко в землю. Под ним земля действительно была взрыхлена. Свежая. Как будто здесь что-то закопали совсем недавно. — Здесь, — сказал Скотт, указывая на рыхлую землю. Мы начали копать. Первые несколько минут прошли в тишине. Лопаты врезались в землю, поднимая комья дёрна и мелкие камни. Пахло влажной почвой, прелыми листьями и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, — что становилось сильнее с каждым движением. Я работала молча, чувствуя, как пот стекает по спине, как ноют мышцы рук, как ладони натирают мозоли о деревянную рукоятку. — Что-то не так, — сказал Скотт, останавливаясь. — Да что ты, — пробормотала я, не прекращая копать. — Я серьёзно. Я чувствую... я не знаю. Что-то странное. — Копай давай, — сказал Стайлз, всаживая лопату в землю. — Чем быстрее найдём, тем быстрее уйдём. Мы копали ещё. Время тянулось странно — то ли быстро, то ли медленно, я не могла понять. Яма становилась глубже. Земля — тяжелее. А запах — сильнее. — Слишком долго, — сказал Скотт, вытирая лоб рукавом. — Мы уже полчаса копаем. — Да копай ты уже, — выдохнул Стайлз. Его лицо было мокрым от пота, а рубашка прилипла к спине. — Мы почти у цели. Я чувствую. — А что, если он вернётся? — спросила я, останавливаясь и опираясь на лопату. Мои руки дрожали от напряжения. — Что, если Дерек приедет и увидит, что мы копаем на его дворе? — Тогда мы убежим, — сказал Стайлз, даже не поднимая головы. — А если он нас поймает? Что очень вероятно, учитывая, что он оборотень, а мы — три подростка с лопатами? — У меня есть план. — Какой? — спросили мы со Скоттом хором. — Ты бежишь в одну сторону, я — в другую, Маргарет — в третью. Кто попался — тот трупак. Я уставилась на него. — Фигня твой план, — сказала я. — Причём полная. — Фигня, — согласился Скотт, кивая. — Даже для тебя — фигня. — У вас есть идея получше? Мы замолчали. Идей получше не было. Я снова взялась за лопату. А потом лопата Скотта ударилась обо что-то твёрдое. Не камень. Что-то другое. — Тут что-то есть, — сказал он, опускаясь на колени. Мы бросили свои лопаты и присели рядом. В земле, на глубине примерно метра, виднелось что-то тёмное. Какая-то ткань. Или мешковина. И верёвки — много верёвок, перетянутых в сложные узлы. — Что это? — спросила я, но ответа не дождалась. Стайлз уже тянул за край ткани, пытаясь развязать узлы. — Ну же, — бормотал он, сражаясь с верёвкой. — Давай. Давай! — Я пытаюсь, — рычал Скотт, который тоже пытался развязать узлы со своей стороны. — Он, кажется, тут узлов девятьсот навязал. Кто вообще завязывает могилы?! — Дерек Хейл, — ответил Стайлз. — Вот кто. У него, наверное, хобби такое. Вязание. — Это не вязание. Это садизм. — Вязальный садизм. — Вы можете сосредоточиться? — перебила я, хватаясь за один из узлов. Наконец верёвки поддались. Мы размотали их — одну за другой, слой за слоем, — и откинули ткань. Там была голова волка. Мёртвая. Давно мёртвая. Шерсть свалялась, глаза были закрыты, а из пасти торчал край какой-то ткани. Запах — тот самый сладковатый запах — ударил в нос с такой силой, что я отшатнулась. Мы закричали все одновременно. Три голоса, слившихся в один вопль ужаса. Я выпрыгнула из ямы, сама не помня как, и приземлилась на кого-то сверху — кажется, на Стайлза, который тоже пытался выбраться. Скотт отлетел в сторону, чуть не ударившись головой о корень дуба. Мы лежали на земле — перепуганные, грязные, дрожащие, — и смотрели в яму, где лежала мёртвая волчья голова. — Это что за хрень?! — выдохнул Стайлз, поднимаясь на локтях. — Это... как бы... волк, — сказал Скотт, тяжело дыша. — Очевидно. — Ну, я это как-то вижу! — Стайлз вскочил на ноги и начал ходить кругами. — Я-то думал, ты почувствовал человеческую кровь! Человеческую! Не волчью! — Я же говорил, что что-то не так! Я говорил! Ещё в самом начале! — «Что-то не так» — это не «там волк вместо человека»! Надо было уточнить! — Я не знал, как уточнить! Я сам не понял! — Какой же бред, — сказала я, поднимаясь с земли и отряхивая джинсы. — Полный бред. Надо валить отсюда. Сейчас же. Пока Дерек не вернулся. Скотт уже наклонялся к яме, чтобы закрыть голову тканью. Я помогала ему — мы вместе потянули край мешковины, стараясь не смотреть на мёртвые волчьи глаза. А потом Стайлз замер. — Подождите, — сказал он. — Что? — Я подняла голову. — Вы видите этот цветок? — Он указывал куда-то в сторону. Я проследила за его пальцем. Рядом с ямой, у самого края, рос цветок. Маленький, фиолетовый, с лепестками, похожими на колокольчики. Он рос прямо из разрытой земли, как будто его посадили здесь специально. — Ну и что? — спросила я. — Цветок как цветок. — Думаю, это волчий аконит. — И что это? — спросил Скотт, выпрямляясь. — Вы когда-нибудь смотрели «Человека-волка»? Мы оба покачали головами. — Неа. — С Клодом Рейнсом? — Стайлз посмотрел на нас с таким выражением, будто мы признались, что не умеем читать. — Это же классический фильм про оборотней! Оригинал! Там ещё Лон Чейни-младший играет! — Нет, — сказала я. — И что? — Какие же вы ещё неопытные, — вздохнул он, качая головой. — Волчий аконит — это растение, которое используется в ритуалах, связанных с оборотнями. Он подошёл к цветку, наклонился и резко вырвал его с корнями. Но вместе с корнями из земли потянулась верёвка — тонкая, почти невидимая, спрятанная под слоем почвы. Она обвивала корни цветка, как змея. — Что за... — Стайлз потянул за верёвку. И тут земля вокруг ямы зашевелилась. Верёвка — или, скорее, целая сеть из верёвок, — оказалась проложена вокруг могилы. Она тянулась под землёй, как корневая система какого-то жуткого растения. И когда Стайлз потянул за неё, она начала распутываться. Узлы, которые мы развязывали, — они были лишь частью этой сети. А теперь вся сеть пришла в движение. — Ребята, — сказала я, глядя в яму. — Посмотрите. Они обернулись. И замерли. Там, где только что лежала волчья голова, теперь лежала девушка. Верхняя половина тела. Та самая, которую мы искали. Бледная кожа, длинные тёмные волосы, разметавшиеся по земле. Глаза — открытые, мёртвые, смотрели прямо на нас. В лунном свете они блестели, как два осколка стекла. Я не могла отвести взгляд. Меня словно парализовало. Где-то на периферии сознания я слышала, как Стайлз что-то говорит — быстро, сбивчиво, кажется, про то, что нам нужно вызвать его отца, — и как Скотт отвечает ему. Но я не слушала. Я смотрела в мёртвые глаза девушки, и они смотрели в ответ.

***

Утром Дерека арестовали. Мы стояли втроём на другой стороне — грязные, уставшие, с тёмными кругами под глазами после бессонной ночи — и смотрели, как полицейские выводят его из дома. На Дереке была та же чёрная кожаная куртка, в которой мы видели его в лесу. Его лицо было спокойным, почти безразличным, когда ему зачитывали права. Он не сопротивлялся, не кричал, не пытался убежать. Только один раз, уже у машины, он обернулся и посмотрел в нашу сторону. На Скотта. Его взгляд задержался на нём на несколько секунд — долгих, тяжёлых, полных чего-то, чего я не могла понять, — а потом он сел в машину, и дверь захлопнулась. — Всё, — сказал Скотт тихо. — Его арестовали. — Да, — подтвердил Стайлз. — Мы сделали это. Но в его голосе не было торжества. Только усталость. И что-то ещё, похожее на сомнение. Полицейские машины начали разъезжаться. Шериф Стилински стоял у своей машины и разговаривал с рыжим офицером, делая какие-то пометки в блокноте. И тут Стайлз вдруг двинулся вперёд. — Ты куда? — Я схватила его за рукав. — Я должен поговорить с Дереком. — Что?! — Мы со Скоттом уставились на него в ужасе. — Ты с ума сошёл? — прошипел Скотт. — Там полиция! Твой отец! — Я быстро. — Он уже вырвался. — Я просто хочу спросить его кое-что. — Стайлз! — Я пыталась его остановить, но он не слушал. Мы со Скоттом переглянулись — в его глазах был тот же страх, что и у меня, — и бросились следом. Стайлз подошёл к полицейской машине, в которой сидел Дерек. Я видела, как он наклонился к окну, как его губы зашевелились, — но слов не слышала. Я видела, как Дерек повернул голову и посмотрел на него. Его лицо было абсолютно спокойным. Как будто он знал что-то, чего не знали мы. Мы со Скоттом стояли в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе. Я считала секунды. Раз, два, три... Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Стайлз всё стоял у машины. Прошла минута. Две. Три. Я считала каждую секунду, и каждая была длиннее предыдущей. А потом из-за машины вышел шериф Стилински. Он появился внезапно — уставший, злой, с тем самым выражением лица, которое бывает у родителей, чьи дети постоянно влипают в неприятности. Он схватил Стайлза за плечо — не грубо, но крепко, — и буквально вытянул его от машины. Стайлз не сопротивлялся. Он выглядел бледным и каким-то... сломленным. Шериф повёл его к нам. Мы стояли, как два столба, не зная, куда деваться. — Как ты думаешь, что ты вытворяешь? — спросил шериф, останавливаясь перед нами. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я просто пытаюсь помочь, — сказал Стайлз, не поднимая глаз. — Ладно. — Шериф скрестил руки на груди. — Тогда объясни, как именно вы нашли это место. Прямо сейчас. Пауза. — Мы искали ингалятор Скотта, — сказал Стайлз. — И когда же он его потерял? — Той ночью. — Той ночью, когда вы с Маргарет искали тут половину трупа? — Шериф перевёл взгляд на меня, потом на Скотта. — Да, — сказал Стайлз. — Той ночью, когда ты сказал мне, что вы тут вдвоём, а Скотт дома? — Да. — Стайлз осёкся. Его лицо побледнело ещё больше. — Нет. Вот чёрт. Шериф смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом на меня. Потом на Скотта. Я чувствовала, как горят мои щёки. — Пошли вон, — сказал он наконец, и его голос прозвучал устало, почти обречённо. — Все трое. Сейчас же. — С радостью, — выдохнул Стайлз и попятился. Мы развернулись и пошли прочь — быстро, почти бегом. Я слышала за спиной голоса полицейских, но не оборачивалась. Только когда мы завернули за угол и скрылись из виду, я позволила себе выдохнуть. — Никогда, — сказала я, хватая ртом воздух, — никогда больше не делай так. — Я должен был спросить, — тихо ответил Стайлз. — Я должен был знать. — Что спросить? — Скотт посмотрел на него. — О чём ты с ним говорил? Стайлз остановился. Посмотрел на нас. Его лицо было бледным, но глаза — ясными. И полными чего-то, чего я не могла назвать. — Он сказал, что это не он, — произнёс Стайлз. — Он сказал, что не убивал ту девушку. Мы замолчали. Ветер шумел в соснах. Где-то вдалеке завыла сирена — полицейские машины уезжали, увозя Дерека. — Ты ему веришь? — спросила я. Стайлз не ответил.