Глава 11. Игра

Вечер, пропитанный светом прожекторов и запахом свежескошенной травы. Трибуны гудят, сердца бьются в унисон, а где-то на поле рождается чудо. И пока весь мир кричит от восторга, за кулисами уже готовится тишина — та, что приходит перед самыми страшными новостями.

***

Мы ехали в джипе по пустой дороге, и лес за окнами был тёмным и молчаливым. Фары выхватывали из темноты стволы сосен — бесконечные, одинаковые, как декорации в старом театре, — и длинные тени метались по асфальту, как испуганные птицы. Небо было затянуто облаками, и луна лишь изредка проглядывала сквозь них — бледная, размытая, как будто сама природа не хотела смотреть на то, что происходит внизу. Стайлз сидел за рулём и молчал. После разговора с Дереком — тех трёх минут у полицейской машины, которые я считала по секундам, — он был сам не свой. Обычно он заполнял любую тишину словами: шутками, теориями, бесконечными монологами обо всём на свете. Но сейчас он просто вёл машину, сжимая руль обеими руками, и смотрел прямо перед собой. Его лицо в свете приборной панели выглядело бледным и осунувшимся, а под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные. Он не спал уже вторую ночь подряд, и это становилось заметно. Я сидела на пассажирском сиденье, держа на коленях раскрытую книгу. Это был один из тех старых фолиантов, которые Стайлз притащил из библиотеки ещё в начале всей этой истории, — потрёпанный, в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и запахом пыли. Где-то в нём должна была быть информация о волчьем аконите, но я уже полчаса листала страницы и не находила ничего. Буквы расплывались перед глазами, строчки сливались в серую массу. Я тоже не спала. Я тоже была за пределами нормального. Скотт сидел на заднем сиденье, привалившись головой к окну, и смотрел в темноту. После того как мы нашли тело — после того как мёртвые глаза девушки посмотрели на нас из ямы, — он почти не разговаривал. Его лицо застыло в каком-то странном выражении: смесь ужаса, облегчения и чего-то ещё, что я не могла расшифровать. — Ничего не могу найти, — сказала, переворачивая очередную страницу. — Про использование волчьего аконита при захоронениях — ничего. Вообще. Тут про фазы луны, про обращение, про серебро, а про аконит — только пара строк. И то — про то, что он ядовит для оборотней, если его вколоть. — Ищите лучше, — сказал Стайлз, не отрывая взгляда от дороги. Его голос прозвучал глухо, но в нём была та самая настойчивость, которая появлялась у него каждый раз, когда он натыкался на загадку. — Может, это какой-то ритуал. Типа, когда тебя хоронят как волка. Или это какой-то особый способ захоронения. Что-то, что Дерек знал, а мы нет. Нам же надо это знать. Вдруг пригодится. — Добавлю в наши планы, — пробормотал Скотт с заднего сиденья. — Сразу после пункта «как мне сыграть сегодня и не превратиться в волка на глазах у всей школы». — Может, это какой-то ритуал для оборотней-девушек, — продолжал Стайлз, не обращая внимания на сарказм. — Типа, если оборотень — женщина, то её хоронят с аконитом. Или наоборот — без него. — Да прекрати, — резко сказал Скотт. Я обернулась. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на Стайлза с выражением, которого я раньше у него не видела. Это была не злость — скорее, отчаяние, смешанное с усталостью и чем-то ещё, похожим на страх. — Что прекратить? — спросил Стайлз, переводя взгляд в зеркало заднего вида. — Говорить об оборотнях. — Голос Скотта дрожал. — Ты говоришь о них так, будто это... будто это какая-то игра. Как будто это весело. Ритуалы, захоронения, аконит. Ты как будто наслаждаешься этим. В машине повисла тишина. Тяжёлая, густая, как воздух перед грозой. Стайлз смотрел в зеркало, Скотт смотрел на него в ответ, а я сидела между ними — с книгой на коленях, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой. — Ты в порядке? — спросила, чтобы хоть немного разрядить обстановку. — Нет! — выпалил он. Его голос сорвался, и он ударил ладонью по обивке сиденья — не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула. — Я давно за пределами нормального! Я превращаюсь в монстра, я чуть не убил лучшего друга, я раскопал могилу с мёртвой девушкой, за мной охотится отец моей... моей... — Он осёкся, не в силах произнести слово «девушки». — Я не в порядке! Я не был в порядке с той ночи, когда меня укусили! — Тебе всё равно придётся это признать, Скотт, — тихо сказал Стайлз. — Рано или поздно. Ты оборотень. Это факт. Мы должны принять это и научиться с этим жить. — Я не могу. — А придётся. — Нет! — закричал Скотт, и его голос сорвался в рычание. — Я не могу! Я не могу дышать! И он ударил кулаком по потолку машины — с такой силой, что металл прогнулся. Я почувствовала, как джип дёрнулся, и услышала, как что-то хрустнуло — то ли обшивка, то ли костяшки Скотта. — Воу-воу-воу! — Стайлз резко вывернул руль и чуть не врезался в одну из сосен. — Что происходит?! Я вцепилась в ручку над дверью, чтобы не удариться головой о приборную панель. Книга слетела с моих колен и упала на пол. Скотт тяжело дышал. Его плечи вздымались и опускались, как будто он только что пробежал марафон. А потом он открыл свой рюкзак — тот самый, что лежал у него в ногах, — и я увидела, что там лежит. Волчий аконит. Тот самый цветок, что Стайлз вырвал из земли у могилы. Его фиолетовые лепестки всё ещё были яркими, несмотря на то что прошло уже несколько часов. — Ты взял это?! — Стайлз обернулся, и его глаза расширились. — Ты взял аконит с собой?! — А что мне оставалось делать?! — прорычал Скотт, и его голос изменился. Он стал ниже, глубже, и в нём появилась та самая животная нота, которую я слышала в раздевалке. — Оставить его там? Чтобы полиция нашла? Чтобы твой отец нашёл?! Я обернулась и посмотрела на него — и то, что я увидела, заставило меня замереть. Его глаза светились. Жёлтым. Тем самым жёлтым светом, о котором он рассказывал. Тем самым, который я видела мельком в раздевалке, но не так близко. Это было нечеловеческое зрелище — два горящих зрачка, смотревших на нас из темноты заднего сиденья. — Останови машину, — прорычал он, и это было рычание. Настоящее, животное рычание, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке. Стайлз ударил по тормозам. Джип дёрнулся и замер на обочине, подпрыгнув на гравии. Стайлз схватил рюкзак — тот самый, с аконитом, — рывком вырвал его из рук Скотта, открыл дверцу и швырнул рюкзак в лес. Он пролетел несколько метров и исчез в темноте между стволами. — Вот! — выдохнул Стайлз, поворачиваясь к Скотту. — Всё! Его больше нет! Ты можешь... Но Скотта уже не было. Задняя дверца была открыта. Ветер врывался в салон, холодный и резкий. Я выглянула наружу, но увидела только тёмный лес и мелькающие тени. Скотт исчез — быстро, бесшумно, как зверь, которым он становился. — Скотт! — крикнула я в пустоту. — Скотт, вернись! Лес молчал. Только сосны шумели в ответ. В машине остались только мы вдвоём. Я и Стайлз. Пустое заднее сиденье. Книга на полу. И тишина.

***

Мы искали его десять минут. Стайлз медленно ехал по дороге, а я высматривала Скотта в окно — среди деревьев, на обочине, в тенях, которые плясали в свете фар. Но ничего. Только лес. Только темнота. Только ветер, который шумел в кронах, как будто смеялся над нами. — Его нет, — сказала я в третий раз. — Мы его потеряли. — Мы не могли его потерять. — Стайлз сжимал руль так, что побелели костяшки. Его голос звучал напряжённо, но я слышала в нём страх. — Он где-то здесь. Он не мог далеко уйти. — Стайлз, он оборотень. Он может быть где угодно. Он не ответил. Просто продолжал ехать вперёд, вглядываясь в темноту. А потом он остановил машину и достал телефон. — Кому ты звонишь? — спросила я. — Отцу. — Ты с ума сошёл? Что ты ему скажешь? «Привет, пап, мы потеряли Скотта, который, кстати, оборотень, не мог бы ты его поискать?» — Я скажу по-другому. — Он уже набирал номер. — Держи телефон. У моего лица. — Что? — Я за рулём. Я не могу держать телефон. Держи трубку у моего лица. Я взяла телефон. Экран светился, показывая надпись «Папа». Я нажала на громкую связь и поднесла трубку к лицу Стайлза. Гудки шли один за другим — долгие, тягучие. На третьем гудке ответили. — Стайлз, — раздался голос шерифа. Он звучал устало и раздражённо. — Сюда нельзя звонить. Я же на дежурстве. У меня тут допросы, бумаги, люди... — Мне нужно знать, — перебил Стайлз, и его голос прозвучал быстрее обычного. — Поступали ли какие-нибудь странные сообщения? — Ты о чём? — Ну, например... — Стайлз замялся, подбирая слова. — Например, о странном человеке, бегающем по улице. Или о ком-то, похожем на собаку. Большую собаку. Очень большую. Которая бегает на задних лапах. В трубке повисла пауза. Такая долгая, что я начала бояться, что связь прервалась. — Я вешаю трубку, — сказал шериф. — Нет-нет, подожди! — Стайлз замахал рукой, как будто отец мог его видеть. — Это важно! Очень важно! Я просто хочу знать — были ли какие-то странные звонки? Что-нибудь необычное? — Пока, Стайлз. — Пап! Гудки. Шериф отключился. Я опустила телефон и посмотрела на Стайлза. Он выглядел так, будто его только что ударили. — Он повесил трубку, — сказала я. — Я заметил. — Что теперь? — Теперь мы продолжаем искать. Мы ехали молча. Фары джипа выхватывали из темноты бесконечные сосны, и каждая тень казалась фигурой Скотта, и каждое движение ветра — его шагами. Но его нигде не было. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Я уже начала прокручивать в голове самые страшные сценарии: что, если он обратился окончательно и не смог вернуться? Что, если он напал на кого-то? Что, если его нашёл отец Эллисон? А потом телефон пиликнул. Я схватила его быстрее, чем осознала движение. Сообщение от Скотта. В общем чате. «Я в норме. Уже дома». Я перечитала его трижды. Пять раз. Потом показала Стайлзу. Он посмотрел на экран, и я увидела, как его плечи опускаются — медленно, тяжело, как будто с них сняли невидимый груз. — Он в порядке, — сказал Стайлз. — Он дома. — Он в порядке, — повторила я, и мой голос прозвучал хрипло. Мы выдохнули — одновременно, синхронно, как делали всё в последнее время. А потом Стайлз повернул ключ зажигания и развернул джип в сторону моего дома.

***

Джип остановился у моего крыльца. Старый дуб качал ветвями в свете фар. В окнах дома было темно — отец ещё не вернулся. Я не спешила выходить. Что-то держало меня в машине — может быть, усталость, может быть, тревога, которая не проходила даже после сообщения Скотта. — Ты как? — спросил Стайлз, поворачиваясь ко мне. — Никак, — честно ответила я. — Я даже не знаю, что чувствовать. Всё смешалось. Страх за Скотта. Страх за тебя. Страх за... всех. — За меня? — Он усмехнулся, но усмешка вышла слабой. — Я в порядке. Я всегда в порядке. — Ты не спал две ночи. Ты пьёшь энергетики, как воду. Твоя рубашка мятая уже третий день. Ты не в порядке, Стайлз. Он помолчал. Потом кивнул — медленно, как будто признавая то, что не хотел признавать. — Я поговорю со Скоттом. Перед игрой. — Его голос стал тише. — Скажу ему, что надеюсь, он знает, что делает. Потому что я уже не знаю. Я думал, что знаю, а теперь... — Теперь всё сложнее. — Да. Всё сложнее. Я положила ладонь на его руку — ту, что лежала на рычаге передач. Просто так. Без причины. Он посмотрел на мои пальцы, потом на меня. В его глазах что-то мелькнуло — что-то тёплое, удивлённое, — но он ничего не сказал. — Я пойду, — сказала, открывая дверцу. — Увидимся на игре. — Увидимся. Я вылезла из машины и пошла к дому. Джип стоял у обочины, пока я не открыла дверь, и только потом уехал — медленно, с урчанием двигателя. Я стояла на крыльце и смотрела, как красные габаритные огни исчезают за поворотом. Завтра — игра. Первая игра Скотта в качестве нападающего. И, возможно, последняя, если он не справится. Я вошла в дом и закрыла дверь.

***

Вечер игры наступил быстрее, чем я ожидала. Школьный стадион был залит светом прожекторов — ярким, резким, почти неестественным. Трибуны гудели: ученики, родители, учителя — все собрались, чтобы посмотреть на первый матч сезона. Пахло попкорном, хот-догами и свежескошенной травой. Где-то вдалеке гремел барабан — группа поддержки разогревала толпу. Я сидела на трибуне, между миссис Маккол и шерифом. Мелисса нервно теребила в руках программку и каждые несколько секунд поглядывала на поле, где игроки ещё только разминались. Шериф сидел, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто всё ещё злился на нас за утреннее происшествие. Но он пришёл. Он всегда приходил — не только ради Скотта, но и ради Стайлза. Рядом с ним сидел мой отец. Я не ожидала его увидеть — у него была смена, — но он поменялся с кем-то из коллег и пришёл. «Ты говорила, что твой друг играет, — сказал он мне утром. — Я хочу посмотреть». Он сидел рядом с шерифом, и они тихо переговаривались о чём-то — наверное, о больничных делах или о городе, который сходил с ума. — Волнуешься? — спросила миссис Маккол, наклоняясь ко мне. — Немного, — сказала я. Это было преуменьшением. Я волновалась так, что у меня дрожали колени. Потому что я знала то, чего не знала она: её сын может превратиться в волка в любой момент. Прямо на поле. На глазах у всей школы. — Он справится, — сказала она. — Он много тренировался. — Да, конечно. Я перевела взгляд на поле. Джексон Уиттмор стоял у ворот, разминая плечо, — то самое, которое Скотт чуть не сломал несколько дней назад. На нём была та же форма, та же самоуверенная поза. Он вышел на поле, несмотря на травму. Лидия стояла у края трибуны вместе с Эллисон, и они о чём-то разговаривали. Лидия была, как всегда, идеальна — волосы распущены, блузка отглажена. Эллисон выглядела взволнованной и всё время искала кого-то глазами на поле. Скотта, конечно. Кого же ещё? Игроки вышли на поле. Скотт — номер одиннадцать. Его лицо было сосредоточенным, напряжённым. Я видела, как он глубоко дышит, как сжимает клюшку, как смотрит на трибуны — на мгновение его взгляд задержался на мне, и он чуть заметно кивнул. Я кивнула в ответ. Началась игра. И Скотт показал невероятное. Он двигался по полю, как ветер. Быстрее всех, точнее всех, лучше всех. Мяч словно сам летел к его клюшке. Он обходил защитников, как будто те стояли на месте. Его броски были мощными и точными. Трибуны взрывались аплодисментами каждый раз, когда он касался мяча. — Пасуем Макколу! — орал тренер Финсток с края поля. — Все пасуем Макколу! Я сидела на трибуне и волновалась. Мои руки вцепились в край сиденья. Я видела, как Скотт играет, и понимала: это не просто адреналин. Это что-то другое. Что-то, что связано с его новой природой, но он контролировал это. Он держал это в узде. Я не выдержала. Встала и спустилась к скамейке запасных, где сидел Стайлз. Он был в форме — на случай, если тренер решит выпустить и его, хотя такое случалось редко. Но сегодня он, кажется, даже не думал об игре. Он сидел, подавшись вперёд, и следил за Скоттом с таким напряжением, что у него на скулах ходили желваки. Я села рядом. Он подвинулся, освобождая мне место, но даже не посмотрел на меня — его взгляд был прикован к полю. — Тренер на тебя не орёт, — заметила я. — Странно. Его всегда раздражает, когда я сажусь на скамейку запасных. — Он слишком занят, — ответил парень. — Скотт делает игру. Я посмотрела на поле. Скотт как раз забил ещё один гол — пятый за матч. Трибуны взревели. Миссис Маккол на верхнем ряду вскочила и хлопала так, что у неё, наверное, заболели ладони. Даже шериф аплодировал — сдержанно, но аплодировал. Стайлз от напряжения начал жевать перчатку. Буквально. Его зубы впились в край вратарской перчатки, и он грыз её, как кролик морковку. — Ты жуёшь перчатку, — указала ему на это. — Знаю. — Это гигиенично? — Мне всё равно. Я смотрела на него — на его бледное лицо, на его расширенные зрачки, на его зубы, впившиеся в перчатку, — и вдруг поняла, что сама вцепилась в его руку. Мои пальцы сжимали его локоть так крепко, что, наверное, останутся синяки. Он не возражал. Даже не заметил, кажется. Мы сидели вдвоём на скамейке запасных — он жевал перчатку, я вцепилась в него мёртвой хваткой, — и оба смотрели на поле, где наш друг творил невозможное. Тренер Финсток вдруг подошёл и сел рядом с нами. Это было так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула. — Я не понял, — сказал он, глядя на поле. — Игрок команды соперника только что передал нам мяч? — Да, тренер, — ответил Стайлз, вынимая перчатку изо рта. — Это невероятно. — Интересно, — пробормотал тренер и задумчиво почесал подбородок. — Очень интересно. Счёт был 5:4 в нашу пользу. А потом Скотт забил последний гол — шестой. Игра закончилась. Мы победили. Трибуны взорвались криками. Игроки бросились обнимать друг друга. Миссис Маккол плакала — я видела, как она вытирает слёзы краем программки. Мой отец что-то говорил шерифу, и тот кивал, улыбаясь. А Скотт исчез с поля. — Опять, — сказал Стайлз, вскакивая. — Опять убежал. — В раздевалку? — спросила. — Скорее всего. Пошли. Мы побежали к раздевалке — через поле, мимо радующихся игроков, мимо тренера, который всё ещё что-то кричал, мимо трибун. Мои ноги гудели, сердце колотилось. Я думала о том, что случилось в прошлый раз, когда Скотт ушёл с поля в раздевалку. Огнетушитель, когти, жёлтые глаза. Но когда мы добежали до двери и заглянули внутрь, то увидели совсем другое. Скотт и Эллисон стояли посреди раздевалки. И они целовались. Это был долгий, нежный поцелуй — тот самый, первый, о котором он мечтал с того дня, как она перевелась в школу. Её руки лежали на его плечах, его ладони — на её талии. Они стояли в пустой раздевалке, под ярким светом ламп, и не видели никого вокруг. Я резко отпрянула и потянула Стайлза за рукав. Мы спрятались за рядом шкафчиков, прижавшись к холодному металлу. Я чувствовала, как колотится моё сердце, — но на этот раз не от страха, а от облегчения. Он не обратился. Он не потерял контроль. Он был собой. Эллисон вышла из раздевалки через минуту. Она была раскрасневшейся, счастливой, и на её губах всё ещё играла улыбка. Проходя мимо она заметила нас, прижавшихся к шкафчикам, и остановилась. — Ой. Привет, — сказала она, переводя взгляд с меня на Стайлза. — Вы... вы тут прячетесь? — Нет, — сказал Стайлз. — Мы просто... проверяем вентиляцию. Тут очень душно. Надо проветрить. Эллисон приподняла бровь, но ничего не сказала. Только улыбнулась — загадочно, почти по-лисьи, — и пошла дальше по коридору, бросив через плечо: — Мне пора возвращаться к папе. Увидимся в школе. И ушла. Её шаги затихли в конце коридора. Мы вышли из-за шкафчиков и вошли в раздевалку. Скотт стоял посреди комнаты, и на его лице была та самая глупая, счастливая улыбка, которая бывает у людей, только что поцеловавших девушку своей мечты. Он выглядел так, будто всё плохое, что случилось с ним за последние дни, исчезло. Будто он снова стал обычным парнем. — Я поцеловал её, — сказал он, и его голос прозвучал как голос человека, который всё ещё не верит в то, что произошло. — Это мы видели, — сказал Стайлз. — А она меня. — Это мы тоже видели, — добавила я. Скотт поднял на нас глаза. В них было столько счастья, что я невольно улыбнулась в ответ. — Я не знаю, как, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Но я контролировал это. На поле. Когда я играл, я чувствовал, как оно поднимается — вот здесь, в груди. Но я остановил его. Я сказал себе: «Нет. Не сейчас. Не сегодня». И оно послушалось. — Он посмотрел на свои руки, как будто впервые видел их. — Возможно, я справлюсь. Возможно, всё не так плохо. — Да, — сказал Стайлз, но его голос прозвучал странно. Сдержанно. Как будто он знал что-то, чего не знали мы. — Потом обсудим. Скотт нахмурился. — Что? Что случилось? Что-то ещё? Стайлз вздохнул. Он подошёл к скамейке, сел и потёр лицо ладонями. Я видела, как он устал. Как ему тяжело говорить то, что он собирался сказать. — Медэксперт осмотрел вторую часть трупа, — сказал он наконец. — Ту, что мы нашли. У Дерека во дворе. — И? — спросил Скотт, и его голос стал напряжённым. — Медэксперт определил, что убийца — животное. Не человек. — Стайлз поднял глаза. — А Дерек — человек. Не животное. По крайней мере, в официальных документах. Значит, Дерек не убийца. Его отпустили. Повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как в углу раздевалки капает вода из душа. — Ты шутишь, — сказал Скотт. Его лицо побледнело. — Нет. — Стайлз покачал головой. — Оказывается, не всё так просто. Мой отец рассказал мне. Ту девушку, расчленённую, — её звали Лора Хейл. Хейл. Сестра Дерека. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Сестра? — выдохнула я. — Да, — сказал Стайлз. — А это значит... — Что убийца всё ещё на свободе, — закончил Скотт. В раздевалке снова стало тихо. Только вода капала в душе — размеренно, монотонно, как отсчёт времени. Как будто кто-то засёк секундомер. Где-то вдалеке, на стадионе, всё ещё гремела музыка в честь победы. А здесь, в раздевалке, стояли трое подростков и понимали, что их кошмар ещё не закончился. Возможно, он только начинается.