Глава 14. Страх

Бывают дни, когда кажется, что всё наладилось. Что можно просто жить, учиться, смеяться. Но в Бикон-Хиллз у тишины есть срок годности. И он истекает ровно тогда, когда ты перестаёшь ждать беды.

***

Ветклиника воняла... Здесь пахло не так, как в обычной больнице, — не антисептиком и лекарствами, а шерстью, сухим кормом, старой древесиной и чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. На стенах коридора висели плакаты с изображениями кошек и собак — «Как правильно чистить зубы вашему питомцу», «Признаки здоровой собаки», «Календарь прививок». На полках стояли баночки с лекарствами и витаминами, а в углу приёмной сиротливо лежала забытая игрушка — потёртый резиновый мячик, который, наверное, принадлежал какому-то псу, так и не дождавшемуся своего хозяина. Свет мы не включали — только аварийное освещение над операционной, которое горело тусклым жёлтым светом, как ночник в детской. Этого было достаточно, чтобы видеть, но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Тени от плакатов падали на стены и шевелились каждый раз, когда мы проходили мимо. Мы уложили Дерека на смотровой стол в операционной. Это был металлический стол, холодный и твёрдый, и на нём до сих пор лежала одноразовая пелёнка — видимо, после последнего пациента её забыли убрать. Дерек почти не сопротивлялся, когда мы тащили его через всю клинику: его тело обмякло, голова запрокинулась, и только грудь тяжело вздымалась под кожаной курткой. Он был тяжёлым — невероятно тяжёлым для человека его комплекции, — и мы со Стайлзом едва не уронили его дважды, пока несли. Его кровь оставляла тёмные капли на линолеуме, и они блестели в тусклом свете, как маленькие лужицы нефти. — Аккуратнее, — прохрипел Дерек, когда мы в очередной раз чуть не врезались в дверной косяк. — Это моя раненая сторона. — О, прости, — огрызнулся Стайлз, поправляя его руку на своём плече. — В следующий раз, когда ты упадёшь перед моей машиной с пулей в руке, я буду нежнее. Обещаю. — Заткнись. Мы наконец уложили его на стол. Дерек застонал — то ли от боли, то ли от облегчения, что перестал двигаться. Его кожаная куртка была расстёгнута, и я видела, как почерневшие вены расходятся от раны, как трещины по высохшей земле. Голубой свет в его глазах то вспыхивал, то угасал, как неоновая вывеска, которая вот-вот перегорит. Стайлз притащил два пластиковых стула из приёмной, и мы устроились рядом. Я сидела, поджав ноги, и смотрела на Дерека. Его лицо было бледным, почти серым, а на лбу блестели капли пота — крупные, холодные, как роса на траве перед рассветом. Дыхание было хриплым, прерывистым, как будто каждое движение грудной клетки давалось ему с огромным трудом. — Как думаешь, он выживет? — спросила, не отрывая от него взгляда. — Не знаю. — Стайлз сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, и крутил в руках пустой стаканчик из автомата. — Я не ветеринар. Я даже не знаю, как лечить хомяков. А тут — целый оборотень с какой-то волшебной пулей внутри. — Не волшебной, — пробормотал Дерек, не открывая глаз. — Отравленной. — О, ты ещё в сознании, — прокомментировал Стайлз. — Это хороший знак? Или плохой? — Заткнись. — Ты повторяешься. Дерек не ответил. Он снова провалился в забытьё — его дыхание стало ровнее, но лицо оставалось таким же бледным. Я смотрела на него и думала: как странно. Ещё месяц назад мы даже не знали о его существовании, а теперь сидим в ветклинике в два часа ночи и караулим его, как будто от этого зависит наша жизнь. Потому что, наверное, так и было. Прошёл час. А может, два. Время в клинике текло странно — то растягивалось, то сжималось. Дерек то просыпался, то снова проваливался в беспамятство. В один из таких моментов, когда он был в сознании, он вдруг открыл глаза и уставился в потолок. — Где Скотт? — спросил он хрипло. — Ищет твою пулю, — ответила ему. — У Арджентов. — Он не справится. — Справится, — сказал Стайлз. — Он упрямый. И у него есть мотивация. Дерек не ответил. Его глаза снова закрылись, и он затих. А потом мой телефон пиликнул. Я схватила его быстрее, чем осознала движение, и открыла сообщение в общем чате. Скотт. «Северный синий аконит. Тебе это о чём-нибудь говорит?» Я прочитала сообщение дважды и повернулась к Дереку. — Эй. — Я тронула его за плечо. — Скотт спрашивает про северный синий аконит. Это что-то значит? Дерек открыл глаза. Голубой свет в них снова вспыхнул — на этот раз ярче. — Это очень редкая форма волчьего аконита, — сказал оборотень, и его голос, хоть и слабый, стал твёрже. — Самая сильная. Если пуля была с ним... — Он закашлялся и схватился за руку. — Он должен принести мне пулю. Сейчас же. Без неё я не смогу исцелиться. Я быстро набрала ответ: «Дерек говорит, это редкий аконит. Ему нужна пуля. Ты нашёл?» Ответ пришёл не сразу. Телефон молчал минуту, две, три. Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри нарастает тревога. А потом пиликнуло снова: «Скоро буду». — Он едет, — оповестила всех. — Успеет ли, — пробормотал Дерек и снова закрыл глаза.

***

Мы ждали ещё пол часа. Дереку становилось хуже. Его дыхание становилось всё более хриплым, а кожа — всё более бледной. Чёрные вены от раны расползались дальше, поднимаясь к груди, к шее. Я видела, как они пульсируют — медленно, ритмично, как будто по ним течёт не кровь, а что-то другое. Что-то тёмное и ядовитое. — Нам нужно что-то делать, — не выдержала. — Он умирает. — Я знаю. — Стайлз встал и начал мерить шагами операционную. — Но что мы можем сделать? Мы не знаем, как это лечить. Мы даже не знаем, ЧТО это. — Нужно хотя бы осмотреть рану. Понять, насколько всё плохо. — Ты хочешь осмотреть рану оборотня? Напомню, мы ничего не знаем о их физиологии. — У тебя есть идея получше? Идей получше у него не было. Мы снова вошли в операционную. Дерек лежал на столе, и его глаза были закрыты. Я подошла ближе и осторожно потянула край его футболки вверх. — Что ты делаешь? — прохрипел он, не открывая глаз. — Осматриваю рану. Лежи спокойно. — Я тебе не пациент. — Ты лежишь на смотровом столе в ветеринарной клинике. Ты — пациент. Оборотень не ответил. Я наконец-то полностью рассмотрела рану. Рана была ужасной. Никогда не видела ничего подобного — ни в больнице у отца, ни в фильмах, ни в учебниках по биологии. От небольшого входного отверстия расходились чёрные вены, как корни ядовитого дерева. Кожа вокруг раны почернела и вздулась, а из самой раны сочилась тёмная, почти чёрная жидкость — не кровь, а что-то густое и маслянистое. Запах был сладковатым, приторным, с металлическим оттенком — запах разложения, смешанный с чем-то химическим. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и сглотнула. — Короче, я не знаю, что это, — сказал Стайлз, заглядывая через моё плечо. Его лицо побледнело. — Но выглядит это отвратительно. — Когда инфекция достигнет сердца, — сказал Дерек, и его голос прозвучал глухо, — она убьёт меня. Не пуля и рана, а инфекция. Она распространяется по венам. Когда дойдёт до сердца — всё. — А позитивного ничего нет у тебя в лексиконе? — Стайлз нервно хохотнул. — Типа: «Но есть шанс, что всё обойдётся»? Или: «В большинстве случаев пациенты выживают»? — Если он не принесёт пулю вовремя, — продолжал Дерек, игнорируя его, — останется крайняя мера. Он медленно, с явным трудом, сел на столе. Его лицо исказилось от боли, но он сжал зубы и заставил себя двигаться. Потом он сунул руку в карман куртки и достал оттуда какой-то инструмент. Это был нож — но не обычный. Лезвие было коротким, широким, с зазубренным краем, а рукоятка — металлической, с какими-то кнопками. — Вы отрежете мне руку, — сказал этот сумасшедший. Я уставилась на него. Мои слова застряли в горле. — Чего?! — выдохнул Стайлз, отшатываясь. Дерек протянул ему нож. Стайлз не взял — он просто смотрел на него, как на змею. Тогда Дерек нажал какую-то кнопку на рукоятке, и лезвие завибрировало. Раздался низкий, жужжащий звук — как у бормашины у дантиста, только страшнее. — Это автоматический нож, — сказал наш раненый. — Режет кость. Быстро. — О Господи, — прошептал Стайлз. Его лицо стало белым как мел. — О Господи, о Господи, о Господи. Ты шутишь? Скажи, что ты шутишь. — Я не шучу. — Дерек начал наматывать себе на предплечье какую-то резиновую ленту — жгут, чтобы пережать руку. — Инфекция распространяется по венам. Если отрезать руку до того, как она дойдёт до сердца, я выживу. Регенерация восстановит всё, но руку придётся отрезать полностью. По плечо. — А если ты умрёшь от потери крови? — спросила, и мой голос прозвучал хрипло. — Это же... это же дикость. Мы не хирурги, не врачи. Мы подростки. Подростки! — Всё заживёт, если сработает, — ответил мужчина, затягивая жгут зубами. Его лицо было сосредоточенным, почти спокойным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — Регенерация закроет рану, но резать нужно быстро. Одним движением. Прямо по суставу. — Какой кошмар, — прошептала, чувствуя, как к горлу подступает желчь. — Какой абсолютный кошмар. Стайлз стоял, глядя на вибрирующий нож в руке Дерека, и его лицо было белее больничной стены. Я видела, как он сглатывает — раз, другой, третий. — Слушай, — сказал мой друг, и его голос дрожал, — я не уверен, что смогу это сделать. Я не уверен, что СМОГУ. Я не... — Почему нет? — перебил Дерек, глядя на него в упор. — Ну... — Стайлз развёл руками, и его голос сорвался. — Из-за отрезанной руки! Из-за распиленных костей! Из-за крови, которая будет везде! Из-за того, что это БУДЕТ ОТРЕЗАННАЯ РУКА, ДЕРЕК! — Ты падаешь в обморок при виде крови? — Нет! — Стайлз замахал руками. — Но мог бы при виде отрезанной руки! Это разные вещи! Кровь — это одно. Отрезанная конечность — это совсем другое! Это... это... У меня нет для этого подготовки! Дерек смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Я стояла, вцепившись в край металлического стола, и чувствовала, как холодный пот стекает по спине. — Ладно, — сказал Дерек, и его голос стал ниже, опаснее. — А что, если так. Либо ты отрезаешь мне руку, либо я тебе голову. — Стоп! — Я шагнула вперёд. Моё сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. — Это сделаю я! Они оба посмотрели на меня. Стайлз — с ужасом и облегчением одновременно. Дерек — с чем-то похожим на уважение. — Мэгги, — начал Стайлз, — ты не обязана... — Я не боюсь крови, — перебила его, хотя внутри всё дрожало. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Никогда не держала в руках оружия. Никогда не делала никому больно. Но я не могла допустить, чтобы Стайлз прошёл через это. Не он. — Я справлюсь. Я смогу. В этот момент Дерек вдруг согнулся пополам, и его вырвало. Прямо на пол, на чистый линолеум операционной. Это была не обычная рвота — а какая-то чёрная, маслянистая жидкость, которая растеклась лужей и запахла так, что у меня защипало в носу. Запах был резким, химическим, с примесью гнили. — Господи! — Стайлз отпрыгнул назад, чуть не врезавшись в стеллаж с инструментами. — Что это за хрень?! — Это моё тело, — выдохнул Дерек, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его лицо стало ещё бледнее, если это вообще было возможно. — Оно пытается излечиться. Выводит яд. — Видимо, ничего хорошего не получается, — пробормотал Стайлз, глядя на чёрную лужу на полу. Дерек поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза всё ещё были голубыми — не такими яркими, как раньше, но всё ещё светящимися. Он тяжело дышал, и капли пота стекали по его вискам. — Ты должна это сделать сейчас, — сказал он, протягивая мне вибрирующий нож. — Пока инфекция не пошла дальше. Режь по плечу. Одним движением. Я взяла нож. Он был тяжёлым и вибрировал в моей руке, как живое существо. Жужжание отдавалось в пальцах, поднималось по запястью, доходило до локтя. Я посмотрела на лезвие — зазубренное, блестящее в тусклом свете, — и почувствовала, как желудок сжимается в тугой узел. — Ты справишься, — тихо сказал Стайлз. Я подняла глаза. Он смотрел на меня — бледный, испуганный, но в его взгляде было доверие. Полное, абсолютное доверие. — Я знаю, ты справишься. Я глубоко вздохнула и подняла нож. И в этот момент дверь операционной распахнулась. — МЭГГИ! Я замерла. Нож завибрировал в моей руке, в миллиметре от плеча Дерека. В дверях стоял Скотт — запыхавшийся, взъерошенный, с расширенными от ужаса глазами. Его взгляд метался от меня к Дереку, от Дерека к ножу, от ножа к чёрной луже на полу. — Какого чёрта ты делаешь?! — выдохнул он. — Ты только что остановил кошмар всей моей жизни, — сказал Стайлз, и его голос прозвучал так, будто он сейчас заплачет от облегчения. — Ты достал её? — спросил Дерек, и его голос был слабым, но требовательным. — Пулю. Ты достал? Скотт молча протянул руку. На его ладони лежала пуля — маленькая, тёмно-синяя, с какими-то гравировками на поверхности. Она была покрыта слоем серебра, которое потускнело, и от неё исходил тот самый сладковатый запах, что и от раны Дерека. — Северный синий аконит, — напомнил мне название Скотт. — Что ты будешь делать? — спросил Стайлз, глядя на Дерека. — Я буду... — начал Дерек, протягивая руку к пуле, но его пальцы дрогнули, и он выронил её. Пуля покатилась по линолеуму, стуча, как маленький металлический шарик, и закатилась куда-то под шкаф. — Я буду... Он не закончил. Его глаза закатились, и он рухнул на стол — тяжело, без сознания, как мешок с камнями. — Нет-нет-нет! — Скотт бросился на пол. — Нет, Дерек, нет! Он упал на колени и заглянул под шкаф. Я попыталась подхватить Дерека, но он был слишком тяжёлым — я только удержала его голову от того, чтобы она не ударилась о металлический край стола. — Я не достаю! — крикнул Скотт, шаря рукой под шкафом. — Отверстие слишком маленькое! Она закатилась в какую-то щель! — Дерек! — Стайлз схватил его за плечи и начал трясти. — Дерек, очнись! Дерек! — Он ударил его по щекам — раз, другой, третий. Звук был глухим, как будто он бил по мёртвому телу. — Скотт, что нам делать?! — я прижимала голову Дерека к столу, чувствуя, как мои пальцы немеют. — Откуда мне знать?! — Скотт всё ещё шарил рукой под шкафом, и его голос срывался. — Я не могу достать! Она застряла! Я не могу! Стайлз прижал два пальца к шее Дерека, нащупывая пульс. Его лицо стало белым. — Он не приходит в себя. Кажется, он умирает. А может, уже мёртв. — Погоди-ка! — Скотт вдруг замер. — Достал!!! ДОСТАЛ! Он вытащил руку из-под шкафа и поднял её над головой. Между его пальцев была зажата пуля — та самая, тёмно-синяя, с гравировками. Он вскочил на ноги и подбежал к столу. — Что с ним? — спросил он, глядя на неподвижное тело Дерека. — Дай сюда! — Стайлз выхватил пулю из рук Скотта. — Дерек, пожалуйста, не убивай меня за это! И он ударил Дерека по лицу. Сильно. С размаху. Звук был такой, будто лопнула хлопушка. — Ай, блин! — Стайлз затряс рукой. — У него лицо как кирпич! Дерек открыл глаза. Они были голубыми — ярко-голубыми, как неон, как молния, как электрический разряд. Он резко сел на столе — так резко, что мы все отшатнулись. — Давай сюда, — прорычал оборотень, протягивая руку. Стайлз вложил пулю в его ладонь, как будто это была граната с выдернутой чекой. Дерек поднёс её к лицу, осмотрел, потом — одним быстрым движением — надкусил. Зубы сомкнулись на металле с хрустом, и из пули посыпался какой-то порошок — мелкий, серо-голубой, похожий на измельчённые лепестки. — Что это? — в шоке спросила. — Аконит, — ответил Дерек, высыпая порошок на ладонь. Он достал из кармана зажигалку — простую, пластиковую, — и поднёс огонь к порошку. Тот вспыхнул — не пламенем, а каким-то странным голубоватым свечением, которое на секунду осветило всю операционную. Потом Дерек стряхнул горящий порошок себе на руку — туда, где проходили чёрные вены, — и сжал зубы.А следом он засунул порошок прямо в рану. И закричал. Это был не человеческий крик. Это был рёв — низкий, утробный, полный боли, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке. Он отдавался от стен, от металлических шкафов, от пола под ногами. Дерек согнулся пополам, схватившись за бок, и я видела, как его мышцы судорожно сокращаются, как когти прорезаются из кончиков пальцев, как глаза вспыхивают то голубым, то чем-то человеческим, то снова голубым. Его рёв перешёл в рычание — низкое, животное, — а потом в хрип. И наступила тишина. Дерек сидел, тяжело дыша, опустив голову. Его плечи вздымались, а когти медленно втягивались обратно в пальцы. Чёрные вены на его боку начали бледнеть — сначала медленно, потом быстрее, — и через минуту от них остались только тёмные полосы, как старая татуировка. Рана всё ещё кровоточила, но уже не так сильно. И глаза — глаза снова стали карими. Человеческими. — Это было круто, — выдохнул Стайлз. Его голос дрожал, но он улыбался. — Да! Это было круто! Ты выжил! — Ты в порядке? — спросил Скотт, делая шаг вперёд. — Если не считать нестерпимую боль, — ответил Дерек, и его голос прозвучал хрипло, но уже почти нормально. — У тебя проснулся сарказм, — заметил Стайлз. — Это хороший признак исцеления. Обычно сарказм — это защитный механизм, который... — Заткнись. — Вот. Ещё лучше. Просто идеально. Я посмотрела на Дерека. Он сидел на столе, всё ещё бледный, всё ещё слабый, но живой. И в его взгляде было что-то новое. Не благодарность — нет, он никогда не сказал бы «спасибо». Но что-то похожее на признание. Как будто он впервые увидел нас — не как помеху, не как обузу, а как людей, которые только что спасли ему жизнь. — Итак, — сказал Скотт, скрещивая руки на груди. Его голос стал жёстким, и я увидела, как он выпрямился — как будто набираясь решимости. — Мы спасли твою жизнь. Теперь будь любезен, оставь нас в покое. Договорились? А если ты этого не сделаешь, я вернусь к отцу Эллисон и всё ему расскажу. Про тебя. Про альфу. Про всё. Дерек поднял голову и посмотрел на него. Долго и изучающе. А потом спросил: — Ты им веришь? Ты думаешь, они смогут помочь тебе? — Почему бы и нет? — Скотт пожал плечами. — Они не такие долбанутые, как ты. Дерек медленно сполз со стола и встал на ноги. Его движения были осторожными, как будто он проверял, работает ли тело. — Я покажу, какие они на самом деле, — сказал мужчина, и его голос прозвучал глухо. — Ты о чём? — спросил Скотт. — О моём дяде. — Дерек прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Его звали Питер. Питер Хейл. Он тоже был оборотнем. Как и я. Как и моя сестра Лора. Как и почти вся моя семья. В комнате повисла тишина. Я слышала, как на улице шумит ветер, как где-то вдалеке лает собака. — Шесть лет назад я с сестрой был в школе, когда загорелся наш дом. — Дерек говорил медленно, и каждое слово падало, как камень в воду. — Одиннадцать человек оказались в ловушке. Моя мать. Мой отец. Братья. Сёстры. Дядя Питер. Все они были там. И все они сгорели. Кроме Питера. Он был единственным, кто выжил. Он замолчал. Я видела, как его челюсти сжались, как на скулах заходили желваки. — Они убили не только оборотней, — продолжил он. — Там были и обычные люди. Моя тётя. Мои кузины. Они не были оборотнями. Они были просто людьми, но они тоже погибли в этом огне. Вот так они поступают. Охотники не разбирают, кто перед ними. Для них все сверхъестественные — враги. И все, кто с ними связан, — тоже. Мужчина поднял глаза и посмотрел прямо на Скотта. — Не верите? Сходите в больницу, в архив. Там всё записано. Пожар в доме Хейлов. Одиннадцать погибших и один выживший. Спросите у медсестёр, у старшего персонала. Они вам всё расскажут. Тишина. Я слышала, как бьётся моё сердце, как тикают часы на стене, как где-то вдалеке шумит лес. — Я не говорю, что Эллисон такая же, — добавил Дерек. — Я не знаю, какая она. Но её семья — это Ардженты. Охотники. И если они узнают, кто ты... они не будут разбираться. Скотт молчал. Его лицо было бледным, а руки, скрещенные на груди, чуть дрожали. — Зачем ты нам это рассказываешь? — спросила его. Мой голос дрогнул. — Чтобы вы поняли, — ответил мужчина, глядя на меня. — Я не враг. А вот они... очень даже. Он оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Его шаги были медленными, но уверенными. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Мы остались втроём — я, Стайлз и Скотт. В операционной пахло кровью, чёрной желчью и аконитом. На полу блестела лужа, на столе лежал забытый жгут, а в углу валялся автоматический нож — всё ещё вибрирующий. — Ну, — сказал Стайлз после долгой паузы, — это была самая странная ночь в моей жизни. И это о чём-то говорит, учитывая последние недели. Я не ответила. Я смотрела на дверь, за которой скрылся Дерек, и думала о том, что он сказал. О пожаре. Об одиннадцати погибших. О семье Эллисон. — Ты веришь ему? — спросила я Скотта. Он долго молчал. Потом медленно покачал головой. — Не знаю. Но я собираюсь проверить. Больничный архив. Завтра же. — Послезавтра, — поправил Стайлз. — Сегодня уже почти утро. И мне нужно поспать хоть пару часов, иначе я начну галлюцинировать. Он зевнул — широко, до хруста в челюсти, — и потянулся. — Поехали домой, — как же я ждала, когда модно будет сказать эту фразу. — Все вместе. Мы вышли из ветклиники. Небо на востоке уже начинало светлеть, и первые лучи солнца пробивались сквозь кроны сосен. Где-то вдалеке пела птица. Мы сели в джип, и Стайлз повернул ключ зажигания. — Эй, — сказал он, глядя на меня в зеркало заднего вида. — То, что ты сделала там. С ножом. Ты была готова... — Не напоминай, — перебила его. — Я всё ещё пытаюсь забыть. — Я просто хотел сказать... — парень помолчал. — Ты была очень храброй. Серьёзно. Я бы не смог. Я посмотрела на него — на его уставшее лицо, на круги под глазами, на царапину на щеке, которую он заработал, когда пытался удержать Дерека. — Смог бы, — уверенно сказала смотря ему в глаза. — Если бы пришлось. Ты всегда справляешься. Он улыбнулся — слабо, но искренне. И мы поехали домой.

***

После этого случая прошла неделя. Самая спокойная неделя за всё это время. Целых семь дней никто не умирал. Никто не врывался в школу с пулей в боку. Никто не копал могилы и не убегал в лес. Никто не терял контроль, не обращался в волка и не ломал кости одноклассникам. Это было почти неестественно — как будто город решил дать нам передышку. Как будто сам Бикон-Хиллз выдохнул и сказал: «Ладно, отдохните немного. Потом продолжим». Я использовала эту передышку на полную катушку. Каждое утро просыпалась с ощущением, что день может быть обычным — и он действительно был обычным. Я завтракала с отцом, читала записки на жёлтых стикерах, шла в школу, возвращалась домой, делала уроки. Никаких ночных звонков. Никаких побегов. Никаких ветклиник с умирающими оборотнями. Боже, как же я скучала по спокойной жизни! Я училась — не так, как в прошлом году, не с той лихорадочной, почти панической одержимостью, когда каждый невыученный параграф казался концом света. А спокойно, методично, с удовольствием даже. Я делала домашние задания вечером, сидя за кухонным столом с чашкой чая, пока отец читал газету напротив. Отец, кажется, тоже это чувствовал. Он стал меньше хмуриться, меньше уставать после смен. Однажды вечером он даже сказал: «Ты знаешь, Мэгги, мне кажется, этот город пошёл нам на пользу». Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что Бикон-Хиллз — просто тихое место. Пусть не знает про оборотней. Снова начала ходить на фотокружок. В первый раз, когда я переступила порог подвала Дома культуры, миссис Грин всплеснула руками и сказала: «Ну наконец-то! Я уже думала, ты нас бросила». Она была в своём обычном вязаном жилете, с очками на цепочке, и от неё пахло чаем с мятой. В фотолаборатории всё было по-прежнему: красные лампы, запах химикатов, верёвки с прищепками, на которых сушились чьи-то снимки. Как будто время здесь остановилось. — Я скучала по этому месту, — сказала ей, и это была правда. — Оно тоже скучало по тебе, — ответила улыбаясь мне миссис Грин, протягивая мне мой фотоаппарат. — Иди снимай. Осень — лучшее время для фотографии. Взяла камеру и вышла на улицу. Осенний лес был другим. Не таким, как летом.Более резким, более контрастным. Листья пожелтели, и в них запутывался солнечный свет, как золотые нити в паутине. Сосны оставались тёмными, но теперь между ними проступали голые ветви других деревьев, и лес казался прозрачнее. Словно он приоткрыл свои секреты — самую малость. Я снимала всё подряд. Школу в утреннем свете — пустую, тихую, с мокрыми от росы ступенями. Озеро — спокойное, гладкое, как зеркало, в котором отражалось бледное октябрьское небо. Старый дуб у моего дома — теперь он был наполовину жёлтым, наполовину голым, и его ветви чернели на фоне заката, как вены. Кошку на крыльце аптеки — она была всё той же, рыжей и ленивой, и, кажется, даже не пошевелилась за те недели, что я её не видела. Я снимала, не думая о композиции и свете, просто позволяя камере делать свою работу. Это было похоже на медитацию. Даже сказала бы, на способ забыть обо всём, что случилось. Щелчок затвора — и мир замирает на долю секунды. Щелчок — и ты контролируешь то, что останется в памяти. Щелчок — и ты решаешь, что важно, а что нет. Несколько раз после уроков я встречалась с Айзеком. Это не было запланировано — просто так получалось. Мы сталкивались в коридоре, или он ждал меня у выхода из школы, или я находила его на скамейке за стадионом. Той самой скамейке, где он когда-то объяснял мне химию. — Ты стал чаще выходить на улицу, — заметила однажды. — Ты стала реже пропадать, — ответил он. — Вот я и выхожу. Мы сидели и разговаривали. О книгах, о школе, о пустяках. Он рассказал, что начал читать «Грозовой перевал» — «просто чтобы понять, что ты в нём нашла». Отец заметил, что я стала спокойнее. Он не говорил об этом прямо, но я видела по его лицу — меньше тревоги в глазах, меньше напряжения в плечах. Мы снова играли в «Монополию» по вечерам. Я снова выиграла — три раза подряд. Он снова сказал, что я безжалостна и что это у меня от матери. Я снова сделала вид, что не заметила, как дрогнул его голос при этих словах. Всё было как раньше. Почти. Но, как говорится, всего хорошего понемногу. Звонок раздался ночью. Я уже лежала в кровати, глядя на выцветшие звёзды на балке, и пыталась уснуть. За окном шумели сосны, и их шум был ровным, убаюкивающим. Я почти провалилась в сон, когда телефон завибрировал на тумбочке — громко, настойчиво, — и я схватила его раньше, чем осознала движение. На экране высветилось: «Стайлз». Время — 23:47. — Привет, — сказала, прижимая трубку к уху. — Что случилось? — Убили продавца видеокассет. Я села в кровати. Одеяло сползло на пол. — Что? — Продавца видеокассет. В магазине на Мейн-стрит. «Видеомир». Ну, ты знаешь — с выцветшей вывеской и картонными фигурами в витрине. Тот самый мужчина, который всегда сидел за прилавком и смотрел старые фильмы на маленьком телевизоре. Его убили сегодня вечером. Я молчала, пытаясь переварить услышанное. Перед глазами встало его лицо — доброе, с очками на кончике носа. Он всегда улыбался, когда я заходила в магазин. Всегда спрашивал: «Как дела, юная леди?» Однажды он помог мне найти редкий документальный фильм для школьного проекта — полчаса рылся в подсобке, хотя я была готова сдаться через пять минут. Он отказался брать деньги за прокат. «Это подарок, — сказал мужчина. — Студентам скидка». Он называл меня студенткой, хотя я была всего лишь десятиклассницей. — Откуда ты знаешь? — спросила его. — Я сидел с отцом в машине, когда его направили туда. Тело нашли в в самом магазине. Не в подсобке , а рядом с кассой. И это не было ограбление — касса осталась нетронутой. Он замолчал, и я слышала, как он дышит — быстро, прерывисто. — Свидетели — Лидия и Джексон, — продолжил парень. — Они были там, когда это случилось. Или сразу после. Они оба в шоке. Особенно Лидия. — Они в порядке? — взволнованно спросила. — Не ранены? — Нет. Испуганы, но целы. Но есть кое-что ещё. — Что? — Это был не человек. Судя по описанию. Меня не пустили посмотреть. Отец сказал, что раны на теле... они не похожи на то, что может сделать человек. Обвинили во всё пуму. Как обычно... Я закрыла глаза и откинулась на подушку. Потолок над головой был всё тем же — выцветшие звёзды на балке, тени от сосен за окном, но мир снова изменился. Тишина треснула, как лёд, и из трещины хлынула темнота. — Ну почему я не удивлена? — сказала я вслух. — Потому что мы живём в Бикон-Хиллз, — ответил мне Стайлз. — Здесь это норма. — Это не норма. — Это наша норма. Я не нашлась, что ответить. Потому что он был прав. Это стало нашей нормой. Трупы в лесу. Продавцы видеокассет, убитые в подсобках. Свидетели, которые не понимают, что видели. И мы — трое подростков, которые пытаются во всём этом разобраться, хотя должны беспокоиться только о домашних заданиях и оценках. — Завтра поговорим, — сказал Стайлз. — Я попробую узнать больше. — Хорошо. Спокойной ночи. — Спокойной. Если получится. Я положила телефон на тумбочку и уставилась в потолок. Сна не было ни в одном глазу. За окном шумели сосны, и их шум больше не был убаюкивающим. Он был тревожным, как будто лес знал что-то, чего не знали мы. За что? Ну где я так провинилась в прошлой жизни?

***

На следующий день в школе царила странная атмосфера. Все ученики вели себя на удивление хорошо — никто не бегал по коридорам, никто не кричал, никто не швырялся учебниками. Даже те, кто обычно прогуливал уроки, сидели в классах с примерным видом. Потому что каждый знал: сегодня родительское собрание. И каждый надеялся, что хорошее поведение каким-то магическим образом повлияет на то, что учителя скажут их родителям. Я шла по коридору, направляясь на химию, и чувствовала, как воздух дрожит от этого всеобщего притворства. Все были паиньками. Все улыбались учителям. Все делали вид, что не списывали домашку, не прогуливали физкультуру и не курили за спортзалом. Это было почти смешно — если бы не было так грустно. Сегодня у меня была совмещённая химия. Опять поменяли расписание — кажется, в этом семестре оно менялось каждую неделю, и никто уже не успевал запомнить, где и когда какой урок. Теперь на химии сидели два класса вместе. Это означало, что здесь были и Стайлз, и Скотт — хотя Скотта пока не было видно. Я сидела с Айзеком, как обычно, на нашем месте у окна. Он уже был здесь — в своей неизменной серой толстовке, сгорбившись над тетрадью. На этот раз он рисовал не геометрические узоры, а какой-то пейзаж: кажется, лес. Я видела, как из-под его ручки выходят очертания сосен — тёмные, частые, совсем как те, что я рисовала на полях своих тетрадей. — Привет, — сказала, садясь рядом и доставая учебник. — Привет. — мой сосед поднял голову и чуть улыбнулся — той самой редкой, почти незаметной улыбкой. — Слышала про продавца видеокассет? — Слышала. — Ещё один. — Ещё один, — повторила за ним. Он покачал головой и вернулся к своему рисунку. Никаких вопросов, никаких комментариев. Просто констатация факта. Айзек не любил говорить о плохом. Он вообще не любил говорить о том, что его беспокоило. Стайлз сидел через несколько рядов от нас, один. Его обычного соседа — Скотта — не было, и место рядом с ним пустовало. Стайлз нервно постукивал пальцами по столу и оглядывался на дверь каждые несколько секунд. Я проследила за его взглядом — он явно ждал Скотта. Но Скотт не приходил. Мистер Харрис вошёл в класс, даже не поздоровавшись. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а рубашка была помятой. Наверное, тоже слышал про убийство. Все в городе уже слышали. — Где Скотт Маккол? — спросил учитель, обводя класс взглядом поверх очков. Никто не ответил. Я переглянулась со Стайлзом — он пожал плечами, и его лицо выражало смесь беспокойства и раздражения. В этот момент дверь открылась, и в класс вошёл Джексон. Все головы повернулись к нему, как подсолнухи к солнцу. Он выглядел не так, как обычно, — его самоуверенная усмешка исчезла, сменившись напряжённым, почти затравленным выражением. Глаза были красными, как будто он не спал всю ночь. Или плакал только что. Хотя второе казалось маловероятным — Джексон Уиттмор не плачет. — Джексон, — сказал Харрис, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Если тебе надо уйти пораньше, просто скажи. Джексон кивнул — коротко, сухо, — и молча сел на своё место. Никаких комментариев и шуток. Никакого «я капитан команды, мне можно всё». Просто кивнул и сел. Это было так не похоже на него, что я на секунду засомневалась, он ли это. Даже Айзек оторвался от своего рисунка и посмотрел на Джексона с любопытством. — Задание для всех, — объявил Харрис, поворачиваясь к доске и начиная писать номера страниц. — Читаем главу девять. И да, мистер Стилински, старайтесь обводить маркером меньше параграфов. Это учебник химии, а не раскраска. Там уже не осталось белых мест. Посмотрела на Стайлза. Он сидел, склонившись над учебником, и действительно обводил жёлтым маркером каждый второй абзац. Страницы его учебника напоминали витраж — жёлтые, оранжевые, зелёные полосы покрывали текст, как разноцветный снег. — Я выделяю важное, — сказал парень, не поднимая головы. — Вы выделяете всё. Там уже не осталось белых мест. — Значит, всё важно. Химия — важный предмет. Вы сами говорили. Харрис вздохнул — тем самым вздохом, который бывает у учителей, когда они сдаются, — и отвернулся к доске. Я услышала, как Стайлз повернулся к Дэнни, который сидел через проход. Дэнни был, пожалуй, единственным человеком в этой школе, который никогда не злился и не участвовал в драмах. Он просто существовал — спокойный, доброжелательный, с неизменной полуулыбкой на лице. — Эй, Дэнни, — прошептал мой друг, наклоняясь к нему. — Можно спросить? — Нет, — ответил Дэнни, не поднимая головы от учебника. — Ладно, всё равно попытаюсь. — Стайлз ничуть не смутился. — Ты сегодня Лидию видел? — Нет. — Тогда можно ещё вопрос? — Ответ тот же. — Кто-нибудь знает, что с ней и Джексоном произошло вчера ночью? — Стайлз обвёл взглядом класс, но все либо смотрели в учебники, либо делали вид, что не слышат. Я же практически полностью повернулась к ним, пока подслушивала их разговор. Дэнни на секунду поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, беспокойство. — Он не говорил, — сказал он. — Я спрашивал. Джексон сказал, что не хочет об этом говорить. — Но он же твой лучший друг. — Именно поэтому он не говорил. — Дэнни пожал плечами. Стайлз замолчал, переваривая этот ответ. Я видела, как он крутит маркер в пальцах — быстро, нервно. — Ещё один вопрос, — сказал он наконец. — Что ещё? — Дэнни даже не поднял головы. — Ты считаешь меня привлекательным? Я поперхнулась воздухом. Айзек рядом со мной замер с ручкой в руке, и его линия на рисунке дрогнула. Дэнни медленно поднял голову и посмотрел на Стайлза долгим, оценивающим взглядом — тем самым, которым смотрят на странных, но забавных животных в зоопарке. В классе повисла тишина — несколько человек, сидевших рядом, обернулись. — Чего? — выдохнула я, оборачиваясь к Стайлзу. Он посмотрел на меня с таким выражением, будто сам не понял, как это вырвалось. — Я просто... проверял гипотезу, — пробормотал мой друг, и его щёки чуть порозовели. — Научный метод. Выдвигаешь гипотезу, проверяешь её экспериментально. Ничего личного. — Это был вопрос про привлекательность, — заметил Айзек, не поднимая головы от тетради. Его голос был абсолютно ровным, но я заметила, как уголки его губ чуть дрогнули. — Какая тут гипотеза? Что Дэнни считает тебя привлекательным? — Заткнись, Лейхи. Что ты вообще в этом понимаешь? — Я понимаю, что это был странный вопрос. Даже для тебя. — Это был научный вопрос! — Наука не занимается твоей привлекательностью. — Некоторые разделы науки — возможно! Дэнни, который всё это время молча наблюдал за перепалкой, наконец заговорил: — Знаешь, Стайлз, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая фирменная интонация — спокойная, доброжелательная, с лёгким оттенком сарказма, — если тебе нужно подтверждение твоей привлекательности, возможно, тебе стоит спросить у кого-то другого. — У кого? — Ну, например... — Дэнни перевёл взгляд на меня. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы я почувствовала, как мои щёки начинают гореть. — У кого-нибудь, кто сидит в трёх рядах от тебя и смотрит на тебя так, будто хочет провалиться сквозь землю от стыда за твои вопросы. Стайлз проследил за его взглядом и посмотрел на меня. Я быстро отвела глаза и сделала вид, что изучаю главу девять с глубочайшим интересом. Электролитическая диссоциация. Очень увлекательно. Просто не оторваться. — Ладно, — сказал Стайлз, возвращаясь к своему учебнику. — Забудьте. Это был глупый вопрос. — Это был очень глупый вопрос, — согласился Айзек. — Я же сказал — заткнись. — Ты первый начал. — Я сейчас переселюсь на другое место. — Не переселишься. Тут все места заняты. — Молодые люди, я вам не мешаю?! — я всё ждала этой фразы от мистера Харриса. Но несмотря на это я не могла сдержать улыбку. Даже в самые мрачные дни, даже после ночных новостей об убийствах, Стайлз умудрялся создавать вокруг себя абсурд. И, наверное, именно это помогало нам не сойти с ума.

***

Конец урока. Звонок прозвенел резко, пронзительно, и класс начал пустеть. Я собирала учебники в рюкзак, когда Стайлз схватил меня за руку и потянул к выходу. Его пальцы были холодными — он всегда мёрз, когда нервничал. — Пошли, — сказал он. — Мне нужно позвонить Скотту, а ты будешь слушать. — Почему я? — попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Потому что у меня только два уха, и одно из них занято трубкой. Мне нужно второе мнение. Ты — второе мнение. — Это не имеет смысла. — В моём мире имеет. Мы вышли в коридор, и он потащил меня к пустому углу у шкафчиков. Здесь было тихо — все ученики уже разошлись по следующим урокам. Стайлз набрал номер Скотта, прижимая телефон к уху плечом. Я встала рядом и наклонилась ближе, чтобы слышать разговор. От него пахло энергетиком и мятной жвачкой — его обычный запах, который я уже выучила наизусть. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Я уже думала, что Скотт не ответит, но на пятом гудке в трубке раздался его голос — запыхавшийся, как будто он бежал или только что остановился. — Алло? — Ну наконец-то! — выпалил Стайлз, и его голос сорвался на фальцет. — Ты получил мои сообщения? — Да, все девять миллионов, — ответил Скотт. — Я был занят. — Занят? — Стайлз отстранил телефон от уха и посмотрел на него так, будто тот его оскорбил. — Ты хоть представляешь, что происходит? Лидия не пришла в школу. У Джексона такое лицо, словно он сидит на бомбе. Ещё один человек умер. Продавец видеокассет, Скотт! Хороший человек, который давал нам скидку на прокат! Тебе нужно что-то с этим сделать! — Это как же? — Голос Скотта звучал раздражённо. — Как-нибудь! Ты оборотень! Используй свои способности! Выследи альфу! Найди улики! Сделай что-нибудь! — Стайлз, подожди, я сейчас занят. — Чем?! Но Скотт уже отключился. Стайлз уставился на телефон с таким выражением, будто тот его предал. Его рот был приоткрыт, а в глазах застыло выражение абсолютного непонимания. — Он занят? — переспросила. — Он сказал, что занят? — Он сказал, что занят. — Стайлз покачал головой. — Наш друг, который может превращаться в волка. Которого разыскивает альфа. Который влюблён в дочь охотника. Который должен быть в центре всего этого. И он ЗАНЯТ. — Может, он действительно что-то важное делает. — Что может быть важнее этого? Что?! Я не нашлась, что ответить. Стайлз сунул телефон в карман и прислонился спиной к шкафчикам. Его лицо было бледным и осунувшимся, и я вдруг заметила, что круги под его глазами снова вернулись. Затишье закончилось не только для города, но и для него. — Ладно, — сказал парень, выпрямляясь. — Это был наш последний урок. Я поеду навещу Лидию. Узнаю, как она, что она видела. Может, она расскажет мне то, что не рассказала полиции. — Хорошая идея. — Хочешь со мной? Я на секунду задумалась. Лидия. Стайлз. Он и Лидия. Вдвоём. В её доме. Я представила, как он будет сидеть у неё в гостиной, запинаться, краснеть, пытаться быть крутым. А я буду стоять рядом и смотреть на это. Нет. Нет, спасибо. Я не мазохистка. — Нет, — покала головой. — Не хочу портить твой шанс. — Мой шанс? — парень моргнул. — Какой шанс? — Стайлз. — скрестила руки на груди и посмотрела на него тем самым взглядом, которым смотрят на людей, которые притворяются, что не понимают очевидного. — Ты влюблён в неё с третьего класса. Ты идёшь к ней домой. Один. Она напугана, она уязвима, ей нужен кто-то, кто её поддержит. Это твой шанс. Не упусти его. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Его щёки чуть порозовели, а пальцы начали теребить лямку рюкзака. — Я иду туда не за этим! Я иду, чтобы узнать про убийство! — Конечно. — кивнула с самым серьёзным выражением лица. — Конечно, ты идёшь туда за этим. Но если вдруг... ну, если вдруг подвернётся возможность сказать что-то не про убийство... не упусти её. Хорошо? Он замер и было видно, как шестерёнки в его голове работали с удвоенной силой. — Ладно, — сказал парень наконец. — Я попробую. — И не волнуйся. Будь собой. Ну, не совсем собой — поменьше говори про заговоры, Бермудский треугольник, инопланетян и всё такое. Но в остальном — будь собой. — Поменьше про заговоры. Инопланетян тоже не упоминать. Что-нибудь ещё? — Не надевай эту рубашку. — кивнула на его клетчатую рубашку, которая была застёгнута неправильно, так что одна пола свисала ниже другой. — Надень ту, синюю. Она тебе идёт. — Откуда ты знаешь, какая мне идёт? — Я наблюдательная. — пожала плечами, надеясь, что мой голос звучит ровно. — Иди уже. Тебе ещё домой заехать надо. Меня можешь не подводить. Мне ещё нужно в библиотеку зайти. Он кивнул, глядя на меня со странным выражением лица, и пошёл к выходу. Я смотрела, как его фигура удаляется по коридору — плечи расправлены, шаг уверенный, но в движениях всё равно сквозит та самая дёрганая нервозность, которая была его неотъемлемой частью. Я подошла к окну. Отсюда было видно, как он садится в джип. Двигатель заурчал, и машина медленно выехала с парковки. Провожала её взглядом, пока она не скрылась за поворотом. И вот тогда я это почувствовала. Не сразу — сначала была пустота. А потом она сменилась чем-то другим. Чем-то горячим и острым, что поднималось откуда-то из глубины и заполняло всю грудную клетку. Мои зубы сжались. Челюсти сомкнулись так сильно, что я услышала скрежет. Пальцы вцепились в подоконник, побелев от напряжения. Это была злость. Чистая, жгучая, нерациональная, абсолютно иррациональная злость. Он ехал к ней. К Лидии Мартин — идеальной, рыжеволосой, самой умной и самой красивой. К той, в которую он был влюблён с третьего класса. К той, которая даже не знала его имени. К той, которая теперь — после всего, что случилось, — может быть, наконец его заметит. А я стояла у окна и смотрела ему вслед. И ничего не могла сделать. «Это глупо», — сказала я себе. Слова звучали в голове громко, но не помогали. Это глупо. Ты сама его отправила. Ты сама сказала ему «не упусти шанс». Ты не имеешь права злиться. Он твой друг. Просто друг. Ты не должна... Но злость никуда не делась. Она сидела где-то под рёбрами, тяжёлая и горячая, как уголёк, который отказывался гаснуть. Я смотрела на пустую парковку, на то место, где только что стоял джип, и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Развернулась и пошла домой. Шаги были быстрыми, почти агрессивными. Я не смотрела по сторонам — просто шла, засунув руки в карманы куртки, и пыталась не думать. О нём. О ней. О них вдвоём.