Глава 15. Контроль

Контроль — это не умение не злиться. Это умение остановиться за секунду до того, как злость возьмёт верх.

***

Дома я не находила себе места. Ходила кругами, пыталась читать, делать домашку — ничего не помогало. Телефон лежал на тумбочке, и я проверяла его каждые пять минут. Я сама себе напоминала тот самый механизм, о котором говорил доктор Маркус. «Ты зацикливаешься на чём-то, и это помогает тебе не думать о другом». Только теперь я зацикливалась на человеке и это пугало меня сильнее, чем все оборотни в лесу. Прошёл час и телефон наконец-то зазвонил. Я схватила его быстрее, чем сделала вдох. — Привет, — поздоровался Стайлз. Его голос был быстрым, взволнованным. — Скотт не берёт трубку, поэтому я звоню тебе. — Что случилось? — села на кровать. — Я был у Лидии. — И как она? — спросила ровным голосом. — В хлам. — парень сделал паузу. — Она была в хлам, Мэгги. Я никогда не видел Лидию Мартин такой. Она сидела на кровати, и перед ней стояла бутылка вина — дорогого, кажется, из запасов её родителей. Она была уже где-то на середине. Волосы растрёпаны, тушь потекла. Я сначала даже не понял, что делать. Она меня даже не заметила, когда я вошёл, просто смотрела в одну точку и что-то бормотала про пуму. — Про пуму? — Да. Она всё повторяла: «Это была пума. Я видела. Это была пума». Я попытался с ней заговорить, но она была... ну, не в состоянии. Сел рядом, просто чтобы быть поблизости, и она вдруг начала клониться. Медленно так. Я не сразу понял, что происходит, а потом — бах. Она упала. Прямо мне на колени. Головой. — На колени? — переспросила. — Да. Она вырубилась. Просто отключилась. Её голова лежала у меня на коленях, а я сидел и боялся пошевелиться. Ты представляешь? Лидия Мартин! Спит у меня на коленях. Я думал, у меня сердце остановится. Закрыла глаза на эту информацию. Лидия Мартин спит на коленях у Стайлза. Конечно. — И что ты сделал? — Ничего! Я не мог пошевелиться! Я сидел как статуя минут двадцать. А потом понял, что она крепко спит, и... в общем, я увидел её телефон. Он лежал на журнальном столике. Экран загорелся — пришло какое-то уведомление. И я... я не знаю, зачем. Наверное, потому что она говорила про пуму. Я взял телефон и посмотрел. — Ты заглянул в её телефон. — Там было видео. Я не хотел смотреть. Честно! Но оно высветилось прямо перед глазами. И я... я нажал. — Стайлз. — Я знаю, что это неправильно! — Его голос стал громче, быстрее. — Я знаю, что нельзя читать чужие сообщения и смотреть чужие видео. Но она была без сознания, и это видео было записано вчера, и я подумал — вдруг там что-то важное? Вдруг она сняла что-то, что поможет нам? — И что там было? Пауза. Я слышала, как он дышит — быстро, прерывисто. — Она снимала себя. Ну, знаешь, как она иногда делает — просто на камеру, болтает. Потом перевела обзор на магазин. И там было видно, как из окна выпрыгивает нечто. Пробивает стекло. Оно было огромным, тёмным и с горящими глазами. Это был не горный лев, Маргарет. Это был альфа. Я молчала. Внутри всё похолодело. Лидия сняла альфу. У неё в телефоне было видео с альфой — доказательство, которое могло бы... — Я пытался дозвониться до Скотта раз тысячу, — продолжал Стайлз. Его голос стал ещё быстрее, слова наскакивали друг на друга. — Тысячу, Маргарет! Он не брал трубку. Я оставлял ему голосовые сообщения — он не перезванивал. Я написал ему в чат — он не ответил. Я не знал, что делать. Я запаниковал. — И что ты сделал? — Забрал её телефон. — Что?! — Я забрал его. Не навсегда! Просто... мне нужно было подумать. Я не мог оставить его там. А потом удалил видео... — Ты удалил улику. — Я удалил опасность. Если бы она увидела это видео, она бы начала копать. А Лидия, когда копает, не останавливается. Она бы докопалась до правды и тогда оказалась бы в опасности. Я молчала. Понимала ли я? Да. Он был прав — это видео было опасно. Опасно для всех. Но он удалил его, не посоветовавшись ни со мной, ни со Скоттом. Он принял решение сам. — Мне приехать? — спросила друга. — Ты сейчас где? — Нет. — его голос стал тише. — Не надо. Мне нужно подумать. Я... я просто хотел, чтобы ты знала. Ты — единственная, кому я могу это рассказать. — Хорошо, но если понадоблюсь — я приеду. В любое время. — Я знаю. — Он помолчал. — Спасибо, Маргарет-викторианский-роман. Стайлз отключился. Я осталась сидеть на диване, сжимая телефон в руке. Встала и начала ходить по гостиной кругами. Мысли не складывались. Всё, что я знала — это то, что ситуация становится всё опаснее. Альфа убил продавца видеокассет. Лидия видела его — и теперь у неё нет доказательств, но есть память, которая будет её преследовать. Стайлз удалил видео, пытаясь защитить всех, но что, если он ошибся? Что, если это видео могло бы помочь? Что, если...Ответа не было.

***

Вечер опустился на Бикон-Хиллз тихо и незаметно. Отец ушёл на родительское собрание — он надел свою лучшую рубашку, ту самую, которую я гладила для него вчера вечером, и сказал, что вернётся через пару часов. «Не скучай», — бросил папа с порога. Я кивнула, хотя знала, что скучать не придётся. В этом городе скука была роскошью, которую мы не могли себе позволить. Я провела эти несколько часов в странном состоянии — между тревогой и пустотой. Пыталась читать — не смогла. Пыталась делать домашку — буквы расплывались. Проверяла телефон каждые пять минут — не было ли сообщений от Стайлза или Скотта. Их не было. Тишина. Та самая тишина, которая в Бикон-Хиллз всегда предвещала бурю. Отец вернулся спустя три часа. Я услышала, как открывается входная дверь, как он вешает пальто, как его шаги звучат на кухне — и сразу поняла: что-то случилось. Его шаги были другими. Тяжелее. Медленнее. Так он ходил только тогда, когда происходило что-то плохое. Я спустилась вниз. Он стоял у кухонного стола, всё ещё в рубашке, но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица расстёгнута. Его лицо было бледным, а глаза — уставшими и какими-то... потрясёнными. — Что случилось? — взволнованно проговорила, останавливаясь в дверях. — Пап, что произошло? Он повернулся ко мне, и я увидела, как он пытается подобрать слова. — Собрание закончилось около часа назад, — сказал отец. — Я вышел во двор школы, чтобы дойти до машины. И там... там началась паника. Люди кричали, бежали. Я не сразу понял, что происходит... А потом увидел. — Что увидел? — Пуму. Настоящую пуму. Она бегала по двору школы, прямо перед главным входом. Огромная, с жёлтыми глазами. Она рычала, металась из стороны в сторону, как будто её что-то напугало. Люди кричали, толкались, пытались спрятаться за машинами. Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Пума! Во дворе школы!!! Во время родительского собрания. — И что дальше? — спросила, хватаясь за спинку стула. — Шериф Стилински был там. Он пытался успокоить людей, пытался отогнать пуму. Но потом кто-то из родителей в панике сдал назад на машине — прямо на него. Шериф упал. Он ударился плечом, кажется, растяжение или ушиб, я не знаю точно. И пума... она пошла на него. — На шерифа? — Да. Он лежал на асфальте, не мог встать. Пума приближалась к нему — медленно, как будто охотилась. Все кричали, но никто ничего не делал. А потом... Папа замолчал, и я видела, как он пытается осмыслить то, что видел. — Что потом? — Какой-то мужчина выстрелил. — Отец потёр лицо ладонью. — У него был пистолет. Я не знаю, кто он, — высокий, с тёмными волосами, в дорогом пальто. Он вышел из толпы, спокойно прицелился и выстрелил. Одним выстрелом. Пума упала прямо перед шерифом. Я сглотнула. Высокий, тёмные волосы, дорогое пальто. Спокойно прицелился. Это мог быть только один человек. — Отец Эллисон, — прошептала обречённо. — Что? — Отец нахмурился. — Ничего. — покачала головой. — Просто... я, кажется, знаю, кто это. Крис Арджент. Охотник. Тот самый, кто стрелял в Скотта из арбалета. Теперь он застрелил пуму — прямо на глазах у десятков родителей. — Шериф в порядке? — этот вопрос меня интересовал больше всего сейчас. — Да. Кажется, просто ушиб плеча. Ничего серьёзного. Ему повезло. — Повезло, — повторила за ним. — Да... повезло. Папа посмотрел на меня долгим взглядом. — В этом городе творятся странные вещи, Мэгги. Сначала эти убийства, потом пума в школьном дворе. Я начинаю думать, что мы переехали не в самое спокойное место. — Ты даже не представляешь, — пробормотала. — Что? — Ничего. Просто... это действительно странно. Он кивнул, не заметив моего тона, и пошёл наверх, сказав, что ему нужно принять душ и лечь. Я осталась стоять на кухне, глядя в окно.

***

На следующий день Стайлз не разговаривал со Скоттом. Это было заметно сразу, как только я вошла в школу. Обычно они стояли у входа вместе — Стайлз размахивал руками, Скотт прислонялся плечом к стене, и их перепалка была таким же привычным элементом школьного пейзажа, как флаг у дверей или выцветшая вывеска. Но сегодня Стайлз стоял один. Его руки были скрещены на груди, лицо — мрачнее грозовой тучи, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, на лес. Он даже не повернулся, когда я подошла, хотя обычно он замечал меня за несколько метров и уже начинал говорить. — Доброе утро, — сказала, останавливаясь рядом. — Доброе. — Где Скотт? — Понятия не имею. — Его тон был таким, каким говорят «я знаю, но мне всё равно». Он даже не посмотрел на меня. Я не стала расспрашивать. Со Стайлзом это было бесполезно — когда он злился по-настоящему, он закрывался, как улитка в раковине. Шутки исчезали, монологи прекращались, и оставалась только тишина. Густая, напряжённая, почти осязаемая. Я конечно понимала почему. Стайлз злился на Скотта за то, что он пропал. Ничего не сказал нормально, а потом ещё и шериф пострадал из-за всего. Ушиб плеча, сказал Стайлз, когда я позвонила ему ночью, чтобы узнать, что случилось. Ничего серьёзного, просто синяк. Но его голос дрожал!Потому что это могло быть хуже. Потому что, если бы не альфа, если бы не вся эта история с оборотнями, его отец не оказался бы в этой ситуации. Может если бы Скотт был рядом — если бы он ответил на звонки, если бы он помог, — возможно, всё сложилось бы иначе. Но Скотта не было... Он был на свидании с Элисон весь день. Потом после этого случая с пумой он сразу начал писать и звонить. Но если я спокойно восприняла это, то Стайлз нет ( он этого не говорил, но я знала. Я видела по его глазам). Мы вошли в школу, и я всю дорогу до кабинета истории пыталась придумать, что сказать. Но слова не находились. Что тут скажешь? «Мне жаль»? Слишком мало. «Скотт не хотел»? Стайлз это и так знал. Но от знания не становилось легче. На истории — точнее, ещё на перемене перед уроком — мы сидели в полупустом классе. Учитель ещё не пришёл, ученики постепенно подтягивались. Стайлз сидел за своей партой у прохода, склонившись над учебником, хотя я точно знала, что он не читает. Его глаза были неподвижны, а пальцы механически перелистывали страницы, не останавливаясь ни на одной. Я сидела на своём месте у окна и рисовала сосны на полях тетради. Это был нервный жест, от которого я не могла избавиться. Сосны получались тёмными, частыми, уходящими вверх. Как всегда... Дверь открылась, и вошёл Скотт. Он двигался осторожно, как человек, который не уверен, что ему здесь рады. Его плечи были чуть опущены, а взгляд метался по классу, пока не нашёл Стайлза. Потом он глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и подошёл. Сел на свободное место прямо позади Стайлза. Тот даже не обернулся. — Ты всё со мной не разговариваешь? — спросил Скотт тихо. Стайлз молчал. Его спина была прямой, как доска, а пальцы, державшие учебник, чуть побелели. — Можешь хотя бы сказать, как твой отец? — продолжал Скотт, и в его голосе была та самая смесь вины и надежды, которая появлялась у него каждый раз, когда он пытался всё исправить. — У него же просто ушиб? Я слышал, что ничего серьёзного. Молчание. Я видела, как Стайлз сжимает челюсти. На его скулах заходили желваки. — Ты же знаешь, что мне фигово, — сказал Скотт ещё тише. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я не знал, что твой отец будет там. Я... Молчание. Скотт выдохнул и откинулся на спинку стула. — Ладно. А если скажу, что пытаюсь решить эту проблему? Что я попросил Дерека мне помочь? Я резко повернулась к нему. Дерек? Он попросил Дерека? Того самого Дерека, который чуть не умер у нас на руках, который... — Что? — вырвалось у меня. Но Стайлз по-прежнему молчал. Его лицо было неподвижным, но я видела, как дрогнули его плечи. Он слышал. Он всё слышал. Прошло несколько долгих секунд. А потом Стайлз медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было холодным, но в глазах горело что-то опасное. — Если бы я с тобой разговаривал, — сказал парень, и его голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, — я бы сказал, что ты идиот, если веришь ему. Но я с тобой не разговариваю. И снова отвернулся. — Детский сад, — пробормотала, глядя на них обоих. Скотт перевёл взгляд на меня, и в его глазах была смесь отчаяния и благодарности. Как будто он говорил: «Спасибо, что хотя бы ты со мной разговариваешь». Я пожала плечами. Кто-то же должен был сохранять остатки разума в этой компании. Прозвенел звонок. Мистер Уэст вошёл в класс и начал бубнить что-то про холодную войну. Я делала вид, что записываю, но на самом деле смотрела на Стайлза. Я видела, как его прямо корёжит. Его пальцы барабанили по столу — раз, два, три, — потом замирали, потом снова начинали. Он крутил ручку, ронял её, поднимал, снова ронял. Его нога дёргалась под столом. Он пытался держать лицо, но каждое движение выдавало его с головой. Я считала. Сорок три секунды. Ровно сорок три секунды он продержался после начала урока, прежде чем резко развернулся к Скотту. Его лицо всё ещё было злым, но в глазах уже горел тот самый огонёк — азарт, смешанный с любопытством, — который появлялся у него каждый раз, когда он не мог устоять перед загадкой. — И что он сказал? — выпалил он. Скотт улыбнулся. Медленно, почти торжествующе. — Я знал, что ты не выдержишь. — Заткнись и отвечай.

***

Мы собрались в столовой. Она была почти пуста — только пара учеников делали домашку за дальним столом да повара гремели посудой на кухне. Мы заняли наш обычный стол в углу. Скотт сидел напротив нас, Стайлз — рядом со мной, скрестив руки на груди, всё ещё всем своим видом показывая, что он обижен, но уже не так сильно. — Он хочет, чтобы ты осознал свою животную сущность и научился управлять своим гневом? — переспросил Стайлз, и его бровь поползла вверх. — Это его план? Осознать животную сущность? — Да, — сказал Скотт. — Он сказал, что всё идёт от эмоций. Что злость — это ключ. И что если я научусь её контролировать, я смогу контролировать и превращение. — Поправь меня, если я ошибусь, — Стайлз поднял палец. — Но каждый раз, когда ты это делаешь — когда ты превращаешься, — ты пытаешься кого-то убить. И это почему-то всегда оказываюсь я. Не Мэгги. Хотя она тоже постоянно рядом. Почему не она? — Ты хочешь, чтобы это была я? — спросила, приподнимая бровь. — Нет! — Стайлз замахал руками. — Конечно, нет. Я просто говорю, что это странно. Статистическая аномалия. Ты тоже рядом, но ты ни разу не пострадала. — Может, я ему больше нравлюсь, — предположила. — Очень смешно. — Я серьёзно. Может, дело в том, что ты его раздражаешь больше, чем я. — Я его лучший друг! Конечно, я его раздражаю! Это часть работы! — Да знаю я, — перебил Скотт, и его голос стал серьёзным. — Дерек это и имел в виду, когда сказал, получится ли меня обучить. Я должен научиться это контролировать. Не просто сдерживаться — а именно контролировать. Понимать, когда это начинается, и останавливать. — И как он будет тебя учить? — спросила скептически. — Я не знаю. — Скотт пожал плечами. — Кажется, он тоже не знает. Он сказал что-то типа «будем пробовать разные методы». Стайлз фыркнул. — «Разные методы». Звучит обнадёживающе. Особенно от человека, который чуть не умер от отравленной пули и которому мы чуть не отрезали руку в ветклинике. — Стайлз, — тихо оставила его выпады. — Что? Это правда! — Ладно, — Скотт поднял руки. — Давайте больше не будем об этом. Хочу прожить этот день без всего этого. Без оборотней, без альф, без пуль. Просто обычный день. — Когда вы там встречаетесь? — спросил Стайлз, и его голос стал настойчивее. — Я же сказал — давай не будем. — Когда? Скотт вздохнул. — Он заберет меня после работы в клинике. В шесть. — После работы. — Стайлз кивнул. — Значит, у меня ещё есть целый день в школе. До шести. — Для чего? — спросил Скотт, и в его голосе прозвучало подозрение. — Для того, чтобы самому тебя учить. Я перевела взгляд со Стайлза на Скотта и обратно. — Ты хочешь учить Скотта контролировать превращение? — уточнила я. — Да. Я прочитал кучу книг. Я знаю теорию. Дерек знает практику, но он не умеет объяснять. А я умею! Значит, я — лучший учитель. — Ты хоть представляешь, насколько это опасно? — спросила обречённо. — Представляю. Поэтому ты будешь с нами, как наблюдатель. И на всякий случай — если что-то пойдёт не так. — Я польщена, — сказала сухо. — Значит, я — запасной вариант на случай, если ты не справишься. — Именно! Ты всё понимаешь.

***

После уроков мы пошли на лакроссовое поле. Тренировки сегодня не было, и стадион был пуст — только ветер гулял по трибунам, пригибая траву. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от сосен лежали на поле, как полосы. Воздух был прохладным, пах осенью и сухой травой. Я села на скамейку запасных — ту самую, где обычно сидел Стайлз во время игр, — и приготовилась наблюдать. Стайлз стоял в центре поля, держа в руках какой-то прибор. Скотт стоял напротив него с выражением лёгкого беспокойства на лице. — Ладно, — сказал Стайлз. — Надень это. Он протянул Скотту пульсометр — чёрный ремешок с датчиком, который крепился на грудь. Скотт взял его и повертел в руках. — Это что, пульсометр команды по лёгкой атлетике? — Ага. Я его одолжил. — Украл, — поправила я со скамейки. — Взял временно попользоваться, — возразил Стайлз, даже не обернувшись. — Тренер использует его, чтобы следить за своим пульсом, когда бегает. Сегодня он тебе нужнее. А это, — он достал из кармана телефон, — телефон тренера. — Вот его я украл, — добавил он. — Зачем? — спросил Скотт, застёгивая пульсометр на груди. — Твоё сердце бьётся чаще, когда ты превращаешься в волка. Я заметил это ещё в раздевалке. Возможно, с его помощью ты научишься контролировать своё сердцебиение. Будешь следить за цифрами и успокаиваться. Как Невероятный Халк. — Ну, пусть будет Невероятный Халк, — согласился Скотт. — Может, заткнёшься и мы начнём тренировку? — Стайлз уже закатывал рукава. Я достала телефон и приготовилась следить за показателями. Стайлз синхронизировал пульсометр с телефоном тренера — там было специальное приложение, показывающее пульс в реальном времени. Я смотрела на экран: 78 ударов в минуту. Норма. Пока всё спокойно. А потом Стайлз завязал Скотту руки за спиной. Я не спрашивала зачем, но, кажется, поняла: чтобы он не мог защищаться. Чтобы он чувствовал себя уязвимым. Чтобы злость поднималась быстрее. — Запомни, — сказал Стайлз, отходя на несколько шагов. — Только не злись. Твоя задача — оставаться спокойным. Что бы ни происходило. Ты должен думать о сердцебиении. Следить за ним. Контролировать его. — Мне начинает казаться, что это плохая идея, — пробормотал Скотт. Стайлз поднял с земли мяч для лакросса — старый, потрёпанный, с облупившейся краской, — взвесил его в руке. А потом бросил. Сильно. Прямо в грудь Скотту. — Ай! — Скотт отшатнулся. — Ты что делаешь?! — Тренирую тебя. — Стайлз поднял второй мяч. — Больно? Терпи. Помни, что ты должен думать о сердцебиении. Будь спокоен. Я посмотрела на экран. Пульс подскочил до 115. — Поднимается, — сообщила громко товарищам по несчастью. — Отлично! — Стайлз бросил ещё один мяч. Прямо в плечо. — Давай, Скотт, терпи. Ты сильнее этого. Ты контролируешь своё тело. — Я спокоен! — выдавил Скотт, но его голос прозвучал напряжённо. — Абсолютно спокоен. Только не когда в лицо летят мячи. Стайлз бросил ещё. И ещё. И ещё. Пять раз. Шесть. Скотт уворачивался как мог, но со связанными руками это было почти невозможно. Мячи попадали ему в грудь, в плечо, в живот. Я видела, как его лицо краснеет, как на шее вздуваются вены. — Сукин сын! — вырвалось у него. — Знаешь, кажется, я стал попадать в цель, — заметил Стайлз, подбирая очередной мяч. — Интересно почему же? — прорычал Скотт. Пульс: 130. — Эй, не злись, — взволнованно сказала, глядя на экран. — У тебя пульс растёт. — Я не злюсь! — рявкнул Скотт, и по его тону было ясно: он злится. Очень злится. Стайлз бросил снова. И снова. И снова. Каждый раз, когда мяч ударялся о тело Скотта, я вздрагивала. Это выглядело жестоко. Может быть, даже слишком жестоко. Но я понимала, зачем Стайлз это делает. Если Скотт научится контролировать гнев здесь, на пустом стадионе, со связанными руками, — он сможет контролировать его где угодно. Даже в присутствии Эллисон. Даже на поле. Даже рядом с альфой. Пульс: 161. 163. 165. — Скотт, — крикнула громче. — Ты на грани. — Я знаю! — Его голос стал ниже, и в нём появилось что-то звериное. А потом он упал на землю. Просто рухнул на колени, уткнулся лицом в траву и замер. Его плечи вздымались, но пульс — я смотрела на экран — начал спадать. Медленно, но верно. 160. 155. 140. 120. Стайлз опустил мяч и подошёл ближе. — Скотт? — Его голос прозвучал осторожно. — Ты в порядке? — Я стал превращаться, — глухо ответил Скотт, не поднимая головы. Его голос звучал хрипло, но уже без рычания. — Из-за злости. Как всегда. Но в этот раз... в этот раз было иначе. — Что иначе? — спросила, спускаясь со скамейки и подходя ближе. — Чем злее я становился, тем сильнее себя чувствовал. — Он наконец поднял голову. Его глаза были полностью человеческими. — Злость даёт мне силу. Я понял это только сейчас. Когда я злюсь, я сильнее. Быстрее. Опаснее. Стайлз медленно опустился на корточки рядом с ним. — Так вот зачем тебе злость, — сказал он тихо. — Дерек был прав. Злость — это ключ. Не слабость. Не проклятие. Ключ. — Да. — Скотт сел, разминая затёкшие руки. — Но есть проблема. — Какая? — Я не могу быть с Эллисон. Я нахмурилась. — Потому что с ней ты счастлив? — спросил Стайлз. — Потому что с ней я слаб. — Скотт посмотрел на нас, и в его глазах была боль. — Когда я с ней, я не злюсь. Я спокоен. Я счастлив. А значит — я не могу контролировать превращение. Мне нужна злость, чтобы быть сильным. Но я не хочу злиться. Я хочу быть с ней. Я молчала. Потому что не знала, что сказать. В этом было что-то глубоко неправильное — то, что ему нужно было выбирать между любовью и контролем. То, что счастье делало его слабым, а злость — сильным. То, что мир устроил для него такую жестокую ловушку. Стайлз опустился на траву рядом с ним. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Ты, я и Мэгги. Как всегда. — Ты больше не злишься на меня? — спросил Скотт. — Злюсь. — Стайлз вздохнул. — Но ты принёс это дерьмо в мою жизнь, и мне нужно что-то с этим делать. К тому же из меня получится лучший Йода, чем из Дерека. — Будь моим Йодой, — сказал Скотт, и на его лице появилась слабая улыбка. — Йодой твоим буду я. — Стайлз поднял палец, подражая интонации джедая. — Я понял, — сказал Скотт. Я сидела на траве рядом с ними — двумя парнями, которые только что прошли через очередную безумную тренировку, — и чувствовала странное тепло в груди. Они снова разговаривали. Они снова были командой. И, наверное, это было единственное, что имело значение.

***

Экономика была последним уроком, на который я вообще хотела идти. Не то чтобы я не любила экономику — я просто не понимала, зачем она мне нужна. В моей жизни никогда не было достаточно денег, чтобы задумываться о спросе и предложении, о кривых безразличия и предельной полезности. Мои финансовые познания сводились к тому, как растянуть недельный бюджет на продукты и не забыть оплатить счета за электричество. Всё остальное казалось абстракцией — чем-то, что происходит с другими людьми в других городах, где не нужно беспокоиться о том, поел ли твой отец. Я шла по коридору не спеша, размышляя о вчерашней тренировке. Метод Стайлза сработал — это было видно по Скотту. Тот выглядел более уверенным. Или, по крайней мере, менее затравленным. Это уже был прогресс. Хотя, если честно, я до сих пор не могла поверить, что Стайлз использовал мячи для лакросса как терапевтический инструмент. «Шоковая терапия», — сказал он тогда. «Садизм», — ответила я. Но, кажется, и то и другое было правдой. Я уже подходила к кабинету, когда чья-то рука схватила меня за запястье и резко дёрнула в сторону. Я чуть не врезалась в стену, но в последний момент удержалась на ногах. Сердце подпрыгнуло к горлу — инстинктивная реакция, которая осталась со мной после того случая в супермаркете. Резкие движения, неожиданные прикосновения — всё это до сих пор выбивало меня из колеи. — Какого... — начала я, оборачиваясь и уже готовая высказать всё, что думаю. — Ты сядешь за мной, — сказал Скотт. Его лицо было сосредоточенным, почти напряжённым — не таким, как обычно. Никакой растерянности, никакой неуверенности. Только решимость. — Что? — вырвала руку и потёрла запястье. — Почему? Объясни нормально, а не тащи меня, как мешок с картошкой! — Потому что мне нужно, чтобы ты сидела за мной. Стайлз будет рядом. Пульсометр всё ещё у тебя? — Да, в кармане. — похлопала по джинсам. — Но при чём здесь урок экономики? — Отлично. — друг уже тянул меня к двери кабинета, игнорируя мой вопрос. — Следи за показателями. Если что — дай мне знать. Пожалуйста. Это часть тренировки. Я остановилась как вкопанная, заставив его обернуться. — Скотт, подожди. — проговорила медленно, пытаясь переварить то, что он только что сказал. — Ты хочешь, чтобы я сидела за тобой и следила за твоим пульсом на уроке экономики? У Финстока? Того самого Финстока, который орёт на тебя при каждой возможности, а ты ещё и забыл прочитать его дурацкий параграф на сегодня? — Да. — Ты понимаешь, что это звучит как рецепт катастрофы? Ты, Финсток и повышенный пульс? — Понимаю. — Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило меня замолчать. Не страх и тревога. Решимость. Та самая, которую я видела у него на поле, когда он ловил мячи, несущиеся со скоростью пули. — Именно поэтому ты мне и нужна. Ты — единственная, кто может заметить, если я начну срываться. Стайлз будет рядом, но он сидит через проход. Его видно будет. Он не может следить за приложением — Финсток заметит телефон и отберёт его. А ты сидишь за мной. Ты видишь мой пульс. Ты можешь меня предупредить. Пожалуйста, Мэгги. Я смотрела на него и думала: вот он, Скотт Маккол. Парень, который ещё в прошлом году боялся подойти к девушке. Который сидел на скамейке запасных и мечтал о том, чтобы его заметили. А теперь он стоит передо мной — оборотень, которого разыскивает альфа, который учится контролировать свою ярость и который только что попросил меня о помощи. — Ладно, — громко вздохнула. — Но если Финсток заметит, что я слежу за телефоном, а не за его лекцией, он меня убьёт. А потом воскресит и убьёт снова. Ты же знаешь его методы. — Финсток всегда кого-то убивает. Это его хобби. Но ты справишься. Ты же у нас незаметная. — Это комплимент или оскорбление? — И то и другое. — Отлично. Просто отлично. Мы вошли в кабинет. Я быстро огляделась: парты в три ряда, доска, исписанная какими-то графиками, плакат на стене с цитатой какого-то экономиста, которую никто никогда не читал. Стайлз уже сидел на своём месте — второй ряд, у прохода. Он не писал, как обычно, а просто сидел, сложив руки на парте, и ждал. Скотт указал мне на место прямо позади себя. Я села, достала телефон из кармана и открыла приложение пульсометра. Экран загорелся, показывая текущие показатели: 72 удара в минуту. Норма. Спокойный, расслабленный пульс. Я посмотрела на цифры и мысленно поставила галочку. Пока всё спокойно. Пока. А потом в класс вошла Эллисон. Она двигалась так, как всегда двигалась Эллисон, — легко, почти бесшумно, но в то же время притягивая к себе все взгляды, как магнит. Её тёмные волосы были распущены и блестели в свете ламп, как шёлк. На губах играла та самая улыбка, которая предназначалась только одному человеку в этой комнате. Я видела, как она посмотрела на Скотта — не просто посмотрела, а как будто окутала его теплом, — и в этом взгляде было столько нежности, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я перевела взгляд на Скотта. Он напрягся — я видела это по тому, как дёрнулись его плечи, как пальцы сжались в кулаки на коленях. Эллисон села впереди Стайлза и слева от Скотта — так, чтобы быть как можно ближе, но при этом не нарушать правила рассадки. Умный ход. Она всегда была умной. Иногда мне казалось, что она знает больше, чем показывает. — Привет, — сказала девушка, поворачиваясь к нему. Её голос был мягким, как всегда, когда она говорила с ним. — Привет, — ответил Скотт. Я услышала в его голосе ту самую смесь радости и напряжения, которая появлялась у него каждый раз, когда она была рядом. — Я не видела тебя весь день. — Арджент чуть наклонила голову, и её волосы скользнули по плечу. — Ты где пропадал? Я искала тебя на переменах. — Да так. Был очень занят. Тренировки, уроки, всё такое. «Занят тем, что пытался не превратиться в волка и не убить всех вокруг», — мысленно добавила я, глядя на телефон. Пульс: 78. Чуть выше нормы, но всё ещё в порядке. Просто присутствие Эллисон заставляло его сердце биться быстрее. Это было почти романтично... если бы не было так опасно. — Когда тебе починят телефон? — спросила Эллисон, и в её голосе прозвучала нотка лёгкой грусти. — А то я чувствую, что мы отдаляемся друг от друга. Ты почти не отвечаешь на сообщения, а когда отвечаешь — пишешь односложно. Я уже начинаю думать, что ты меня избегаешь. — Скоро, — сказал Скотт. — Очень скоро. Обещаю. Я знала, что его телефон не сломан. Он просто боялся отвечать ей. Боялся, что одно неверное слово, одна случайная встреча, один всплеск эмоций — и он потеряет контроль. И это было... грустно. Они оба заслуживали быть счастливыми. Но мир, в котором мы жили, не был справедлив. — А у меня новый напарник по лабораторным, — сказала Эллисон, и её улыбка стала шире. В этой улыбке было что-то хитрое — как будто она приготовила сюрприз и теперь ждала реакции. — Да? — Скотт нахмурился. — Кто? Дэнни? Или Гринберг? — Ты. — Она чуть подалась вперёд, и её глаза блеснули. — Я договорилась с миссис Тёрнер. Теперь мы работаем в паре на всех лабораторных до конца семестра. — Я? — Он моргнул. — В смысле — ты уверена? А как же твоя успеваемость? Я не очень хорошо разбираюсь в биологии и химии. Вообще... — Поэтому у меня есть повод пригласить тебя домой позаниматься. — девушка произнесла это так, будто речь шла о погоде, но её щёки чуть порозовели. Скотт открыл рот, закрыл, снова открыл. Я наблюдала за ним и чувствовала, как уголки моих губ ползут вверх. Это было почти забавно. Большой, сильный, потенциально опасный оборотень — и совершенно теряется перед девушкой, которая ему нравится. — Э-э-э... — выдавил он наконец. — Ты же не против? — спросила Эллисон, и её голос стал чуть тише, как будто она сама боялась отказа. — Просто не хочу, чтобы ты стала хуже учиться, — пробормотал Скотт. Его уши начали краснеть, и это было заметно даже с моего места. — Из-за меня. Ну, в смысле, я не очень хорош в биологии, и если мы будем заниматься вместе, ты можешь... — Может, это ты станешь лучше учиться, — перебила она. — Ты вообще думал о такой возможности? Что это ты чему-то научишься? Я перевела взгляд на Стайлза. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на эту сцену с выражением человека, который наблюдает за очень медленной автокатастрофой. Его глаза были закатаны так высоко, что, кажется, могли увидеть собственный мозг. Я чуть не фыркнула. Он поймал мой взгляд и одними губами произнёс: «Убейте меня». Я чуть заметно покачала головой: «Терпи». — Придёшь ко мне в полдевятого? — спросила Эллисон. — Сегодня? — Голос Скотта дрогнул. Он явно не ожидал, что всё произойдёт так быстро. — Да. Если ты не занят. Мой отец будет дома, но он не помешает. Он обычно сидит в кабинете. — Я... да. Конечно. Я приду. Эллисон улыбнулась и отвернулась к своей парте, а я почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Не зависть. Нет. Скорее, странное чувство — смесь радости за них и тихой, почти незаметной грусти. У них было что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило бороться. А у меня... Я не стала додумывать эту мысль. И в этот момент в класс буквально ворвался тренер Финсток. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и несколько человек подпрыгнули на местах. Финсток был в своём обычном состоянии — громкий, резкий, с красным лицом и выпученными глазами. Он всегда выглядел так, будто только что пробежал марафон или поучаствовал в драке. Наверное, это был его естественный облик. — Итак, приступим! — рявкнул учитель, хлопая ладонью по столу так, что лежавшие там бумаги подлетели в воздух. — Давайте начнём с пересказа того, что вы вчера прочитали. Гринберг, опусти руку. Все и так знают, что ты читал. Гринберг — тихий парень в очках, сидевший на первой парте, — медленно опустил руку и покраснел так, что его лицо стало почти бордовым. Я ему посочувствовала. Быть любимчиком Финстока — это особый вид страдания. Финсток тем временем обводил класс взглядом, как хищник, высматривающий добычу. Его глаза останавливались на каждом ученике, и каждый раз сердце замирало — а вдруг вызовет? А вдруг спросит? — Как насчёт Маккола? Вот чёрт. Я опустила взгляд на телефон. Пульс: 85. Пока нормально. Скотт вздрогнул. Я видела, как его плечи напряглись — так напрягаются мышцы перед ударом. — Чего? — спросил мой друг. Его голос прозвучал растерянно, и я мысленно поморщилась. Не лучший старт. — Чтение, Маккол. — Финсток упёр руки в бока и наклонился вперёд, как бык, готовый к атаке. — То, что ты делаешь глазами по бумаге. То, что задают на дом. То, что ты, по идее, должен был сделать вчера вечером, вместо того чтобы... чем ты там занимался по вечерам. — Что я вчера читал? — переспросил Скотт. — Может, ты вчера читал летопись при Геттисберге? — Финсток склонил голову набок с преувеличенным любопытством. Его голос стал сладким, как патока, и это было страшнее, чем если бы он орал. — Чего? — Это был сарказм. — Тренер скрестил руки на груди. — Тебе знаком такой термин, Маккол? Сар-казм. Это когда говорят одно, а имеют в виду другое. Обычно с целью унизить собеседника. Слышал когда-нибудь о таком? — А то. — Скотт бросил короткий взгляд на Стайлза. Тот чуть заметно кивнул — мол, да, я оценил, держись. — Так ты читал или нет? — Голос Финстока стал жёстче. — Я... кажется, забыл. Я опустила взгляд на телефон. Пульс: 98. Растёт. — Отлично. — Финсток хлопнул в ладоши, и звук эхом разнёсся по классу. — Просто замечательно. Скоро твоей средней оценкой станет два. Знаешь, что это значит? Если так будет дальше, мне придётся выгнать тебя из команды. Ты этого хочешь? Хочешь снова сидеть на скамейке? Хочешь, чтобы все твои успехи на поле пошли коту под хвост из-за того, что ты не можешь прочитать одну главу? Скотт молчал. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Пульс: 112. Я быстро перевела взгляд на Стайлза, но он уже смотрел на меня. Я чуть заметно кивнула — мол, да, растёт. Он едва заметно сжал челюсти. — Может, ты что-нибудь перескажешь нам? — продолжал тренер, и его голос стал почти ласковым. — Что-нибудь. Всё что угодно. Хоть что-то. Покажи нам, что ты не зря занимаешь место в моей команде. Покажи, что у тебя есть мозги. Если они у тебя есть. Потому что иногда я в этом сомневаюсь. Честно. Иногда мне кажется, что ты выходишь на поле и думаешь не головой, а... я даже не знаю чем. Пульс: 125. Я почувствовала, как мои собственные пальцы сжимаются в кулак. Финсток не знал. Он не знал, что каждое его слово — это как удар мячом. Что Скотт балансирует на грани. Что его пульс — это не просто цифры, а показатель того, насколько близко он к превращению. — Может, тогда расскажешь, что читал позавчера? — Финсток не унимался. Он начал ходить по классу, и каждый его шаг отдавался эхом от стен. — Может, перескажешь то, что когда-либо вообще читал? За всю свою жизнь? Что-нибудь? Хоть что-нибудь?! Букварь? Комикс? Инструкцию к холодильнику? Пульс: 135. И он всё повышался. Я больше не могла просто сидеть и смотреть. Я развернула телефон экраном к Стайлзу — резко, почти агрессивно. Он посмотрел на цифры, и его лицо напряглось. Я видела, как он начал прикидывать варианты — что делать, как остановить Финстока, как помочь Скотту. Но ничего не приходило в голову. Мы оба были бессильны. — Может, блог? — Финсток развёл руками и остановился прямо перед партой Скотта. — Как насчёт списка покупок? Нет? Может, твой любимый сайт для взрослых, куда ты заходишь каждую ночь? Что-нибудь! Хоть что-нибудь, Маккол! Дай мне повод не выгонять тебя из команды! Пульс: 145. 150. 155. Я смотрела на цифры и чувствовала, как моё собственное сердце начинает биться быстрее. Скотт сейчас сорвётся. Прямо здесь, в классе, на глазах у всех. Его глаза — я видела краем глаза — начали меняться. Ещё секунда, и... — Спасибо, — сказал вдруг Финсток, и его голос стал тихим, почти интимным. — Спасибо, Маккол. Он ударил ладонью по столу с такой силой, что я подпрыгнула. Телефон чуть не выпал у меня из рук. Несколько человек в классе вздрогнули. Кто-то нервно хохотнул. — СПАСИБО, МАККОЛ!!! — заорал он во весь голос. — Спасибо за то, что ты погасил последнюю искорку надежды за ваше поколение! Ты сделал это за всех! Спасибо! Ты — герой нашего времени! Ты — символ того, что образование в этой стране катится в пропасть! Пульс: 160. 162. 165. Мои пальцы вцепились в край парты. Я хотела крикнуть — остановитесь, прекратите, вы не понимаете, что делаете, — но не могла. Я просто смотрела на цифры и молилась. Молилась, чтобы он справился. И тут пульс начал падать. Я уставилась на экран, не веря своим глазам. 160. 155. 140. 125. Он падал — быстро, ровно, как будто кто-то включил тормоз. Я перевела взгляд на Скотта и увидела. Эллисон. Её рука лежала на его руке под партой — маленькая, бледная, с аккуратным маникюром. Она не сжимала её, не трясла, не пыталась привлечь внимание. Просто держала. Тихо, незаметно, но крепко. Я смотрела на их руки под партой и чувствовала, как к горлу подступает комок. Вот оно. Она — его контролёр. Не слабость и отвлечение. Контролёр. Она держала его на земле, когда всё остальное тянуло его в бездну. Я перевела взгляд на Стайлза. Он тоже это видел. Его глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение — не удивления, а понимания. Как будто он только что решил сложное уравнение и теперь проверял ответ. Я чуть заметно кивнула ему — мол, да, ты был прав. Он выдохнул и откинулся на спинку стула. — Ладно, — сказал Финсток, выпрямляясь и поправляя свисток на шее. Он, кажется, и сам устал от собственного крика. — Всем расслабиться. Продолжаем урок. Итак...

***

Мы вышли в коридор. Ученики расходились по домам, и вокруг стоял привычный гул — голоса, шаги, хлопанье шкафчиков. Но я не обращала на это внимания. Я шла за Стайлзом, который двигался быстро и целеустремлённо, как будто его ноги сами несли его к какой-то цели. Скотт шёл рядом со мной, всё ещё немного ошарашенный — то ли после урока Финстока, то ли после прикосновения Эллисон, то ли после того и другого вместе. Стайлз остановился у окна в конце коридора. Отсюда был виден школьный двор и лес за ним — тёмный, бесконечный, как всегда. Он стоял, глядя на сосны, и молчал. Я знала, что он сейчас скажет что-то важное. Он всегда так делал — останавливался, смотрел в одну точку, а потом выдавал гениальную идею. — Это она, — сказал он наконец. — Ты о чём? — спросил Скотт, подходя ближе. — Это Эллисон. — Стайлз повернулся к нам, и его лицо было освещено тем самым внутренним светом, который появлялся у него каждый раз, когда он находил ответ на сложный вопрос. — Помнишь, что ты нам рассказывал о полнолунии? В ту ночь, когда ты убежал с вечеринки. Ты же думал о ней. Ты сказал: «Я думал об Эллисон, и это помогло мне не превратиться полностью». — Ну и? — Скотт нахмурился. — Помнишь ту игру в лакросс? Первую игру сезона. Ты говорил, что услышал её голос, когда был на поле. Среди всего этого шума, среди криков и свистков — ты услышал именно её. Как будто она была единственным человеком на стадионе. — Да, было такое. — Скотт кивнул. — Я не знаю, как это работает. Просто... услышал. Как будто все остальные звуки исчезли. — Это заставило тебя собраться. Ты забил гол. Ты выиграл игру. А потом, в раздевалке... — Стайлз сделал паузу. — Ты же не убил её, Скотт. Ты был на грани — твой пульс зашкаливал, ты только что играл как зверь, ты был переполнен адреналином. А потом ты остался с ней наедине. И что ты сделал? Ты поцеловал её. Ты был спокоен. — Хотя мне не нравится, что ты пытался убить меня, — добавил Стайлз, и его голос стал чуть суше. — Дважды. Но я сейчас о другом. Я о том, что она — твой контролёр. Твой якорь. Твой... — Не-не-не, — Скотт замотал головой. — Не всегда так. Когда я целую её или прикасаюсь к ней... это другое. Это... ну, ты понимаешь. — Нет! — Стайлз поднял палец, и я узнала этот жест. Он делал так каждый раз, когда собирался объяснить что-то, что считал гениальным. — Это не одно и то же. В такие моменты ты — обычный подросток, у которого бушуют гормоны. Это физиология. Но когда ты держал её за руку в классе — это было совсем другое. Ты был на грани, Скотт. Твой пульс зашкаливал. Финсток орал на тебя так, что стены дрожали. Ты был готов сорваться — я видел твои глаза, они начали меняться. А потом она взяла тебя за руку — и всё. Ты успокоился. Мгновенно! Не потому, что ты хотел её поцеловать или что-то такое. А потому, что она — твой якорь. Ты из-за неё не слабеешь. Она просто тебя контролирует. Она возвращает тебя в норму. Скотт смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его губы беззвучно шевелились, как будто он пытался переварить услышанное. Я видела, как в его голове крутятся мысли — медленно, но верно. — Потому что я люблю её? — сказал он наконец. — Точно, — кивнул Стайлз. — Я это сказал? — Да, ты это сказал. Только что. Вслух. — Я люблю её! — Голос Скотта сорвался почти на крик. Он смотрел на нас, и на его лице расплывалась та самая дурацкая, счастливая улыбка, которая появляется у людей, впервые осознавших важную истину. — Я правда... я правда люблю её! Я люблю Эллисон! Я никогда не думал, что это будет так... так очевидно. Так просто. Я просто... я люблю её! Я смотрела на него и не могла сдержать улыбку. Это было так по-скоттовски — осознать, что он влюблён, только после того, как ему объяснили это научным методом. Но в то же время это было... трогательно. Он был счастлив. По-настоящему счастлив. Может быть, впервые с тех пор, как его укусили. — Это здорово, — сказал Стайлз, и его голос прозвучал искренне, хотя и с лёгкой ноткой нетерпения. — А теперь давай вернёмся к делу. — Нет-нет-нет, — Скотт замахал руками. — Правда, кажется, я очень её люблю. Я никогда не думал, что это будет так... так сильно. Так всепоглощающе. Я хочу быть с ней каждую секунду. Я хочу... — Это очень прекрасно, — перебил Стайлз, и я услышала в его голосе знакомые нотки сарказма. — А теперь, пока ты не бросился сочинять сонеты и петь серенады под окнами, мы можем поговорить? Потому что — и это важно, Скотт, — ты не можешь быть постоянно с ней. Она не может держать тебя за руку двадцать четыре часа в сутки. У неё своя жизнь, свои уроки, свои дела. У тебя — своя. И если ты будешь зависеть от неё как от контролёра, это не сработает. Скотт замер. Его улыбка поблекла, сменившись выражением озабоченности. — Да-да-да, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Прости. Ты прав. Я увлёкся. И что же делать? — Да не знаю я. — Стайлз пожал плечами и начал мерить шагами коридор. — Пока. Дай мне минуту. — Ну, у тебя же есть идеи? — Скотт пошёл за ним. — Ты всегда говоришь, что у тебя есть идеи. — Да. — У нас будут из-за неё проблемы? — Возможно. — А от твоей идеи мне будет больно? — Да, — сказал Стайлз, останавливаясь у двери, ведущей во двор. — Возможно. Но это лучше, чем альтернатива. Пойдём. Нужно провести ещё один эксперимент. — Какой эксперимент? — спросила, выступая вперёд. Я слишком долго молчала, и теперь мне нужно было знать. — Что ты задумал, Стайлз? Если это что-то опасное, я хочу знать заранее. — Всё, что я делаю, опасно, — ответил он, и в его голосе была та самая смесь гордости и самоиронии, которую я так хорошо знала. — Но это работает. Ты сама видела. — Я видела, как ты бросал мячи в связанного друга. Ещё не знаю, что ты задумал сейчас, но уже волнуюсь. — Правильно волнуешься. — парень улыбнулся и толкнул дверь. — Пошли.

***

Мы вышли во двор школы. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевый и розовый — те самые цвета, которые я так любила снимать на плёнку. На парковке было почти пусто — несколько машин учителей, одинокий велосипед у входа, забытый кем-то шарф на скамейке. — Что мы делаем? — спросил Скотт, оглядываясь. Он всё ещё был под впечатлением от своего открытия — я видела это по тому, как он то и дело улыбался, глядя в пространство. — Увидите. — Стайлз шагал вперёд, и его походка была решительной, как у генерала перед битвой. — Пошлите. Время не ждёт. — Ты говоришь загадками, — заметила я, догоняя его. — Это раздражает. — Это интригует. Разница в восприятии. Он привёл нас к чёрной машине, припаркованной у дальнего края стоянки. Это был дорогой седан — блестящий, явно недавно вымытый, без единой царапины. Я сразу поняла, кому он принадлежит: одному из тех парней из команды по футболу, которые вечно ошивались у спортзала и смотрели на всех свысока. Кажется, его звали Картер. Или Карсон. Или как-то ещё. — Стойте вот тут, — сказал Стайлз, указывая на место примерно в трёх метрах от машины. — Ключи есть? Скотт похлопал по карманам и достал ключи от своего дома — те самые, с брелоком в виде волка, который ему подарила мама. — Прекрасно. — Стайлз взял ключи, вложил их обратно в ладонь Скотта и поднял его руку на уровень плеча. — Держи их вот так. На вытянутой руке. Как статую Свободы. Видел статую Свободы? Вот так же. — Зачем? — спросил Скотт, глядя на свою поднятую руку. — И теперь, чтобы ни случилось, думай об Эллисон. — Стайлз проигнорировал его вопрос. — Представь её лицо. Её голос. Её руку в твоей руке. Как она держала тебя в классе. Вспомни это чувство. Спокойствие. Понял? — Зачем? — повторил Скотт, и в его голосе появилась нотка тревоги. — Стайлз, что ты задумал? — Просто делай, что я говорю. — Стайлз похлопал его по плечу и отошёл. — Ладно. Просто держи их вот так и не двигайся. Что бы ни случилось. Понял? Я смотрела на Стайлза и пыталась понять, что у него на уме. Он подошёл к чёрной машине, достал свои ключи — от джипа, с потёртым брелоком, который я видела сотни раз, — и, не колеблясь ни секунды, провёл ими по боку машины. Длинная, глубокая царапина протянулась от задней двери до передней, и звук был такой, будто кто-то разрывал металл голыми руками. Я ахнула. Скотт застыл с открытым ртом. Его рука всё ещё была поднята в воздухе, сжимая ключи, и он выглядел как статуя — неподвижный, ошеломлённый, не верящий своим глазам. — Ты что... — начала говорить, но слова застряли в горле. Стайлз только что поцарапал чужую машину. Дорогую чужую машину. На глазах у нас. Без всякой видимой причины! — Не двигайся! — крикнул он Скотту, отбегая от машины. Он схватил меня за руку и оттащил на несколько метров, подальше от эпицентра событий. Его пальцы были холодными и дрожали — то ли от возбуждения, то ли от страха. — Просто стой и думай об Эллисон! А потом он начал кричать. Громко, на всю парковку, так что эхо разнеслось между деревьями. — Эй! Эй, чувак! Зачем ты поцарапал машину?! Ты что, с ума сошёл?! Ты вообще нормальный?! — Стайлз, что ты делаешь?! — прошипела, пытаясь вырвать руку. — Ты привлекаешь внимание! — Именно! — прошептал он в ответ, не переставая улыбаться. — В этом весь смысл. Из-за угла школы вышли четыре парня. Высокие, крепкие, в футбольных куртках. Они услышали крик и направились к нам — сначала медленно, потом быстрее, когда увидели царапину на машине. Их лица менялись на глазах: удивление, недоверие, а потом — ярость. Чистая, неразбавленная ярость. — Какого хрена?! — крикнул один из них — тот, что был выше всех. — Ты что сделал?! Скотт стоял с открытым ртом. Он переводил взгляд с парней на Стайлза, с машины на царапину, и его лицо выражало полное, абсолютное непонимание происходящего. А потом он начал быстро убирать ключи в карман и качать головой — мол, нет, это не я, я не виноват, это какая-то ошибка. Но парням было всё равно. Первый удар пришёлся ему в лицо. Сильный, хлёсткий — голова Скотта дёрнулась в сторону, и на губе появилась кровь. Я ахнула и шагнула вперёд, но Стайлз держал меня за руку мёртвой хваткой. — Стой, — прошептал он. — Не вмешивайся. Он справится. — Ты с ума сошёл?! — дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. — Они его сейчас убьют! Посмотри на них — их четверо! Четверо здоровенных парней против одного! — Посмотри на пульс, — сказал парень спокойно. — Посмотри на телефон. Я опустила взгляд на экран, который всё ещё сжимала в руке. Пульс Скотта подпрыгнул — 120, 130, 140, — когда началось избиение. Мои пальцы сжались вокруг телефона. Я видела, как парни окружают Скотта — четверо против одного, — и как удары сыплются со всех сторон. В живот, в плечо, в лицо. Кровь на асфальте. Хруст костяшек. Глухие звуки ударов. И Скотт — он не сопротивлялся. Но пульс... пульс начал падать.110. 95. 80. Он стабилизировался. Он был спокоен. Четыре здоровых парня избивали его — жестоко, без жалости, — а его пульс был ниже, чем когда Финсток орал на него в классе. Ниже, чем когда он был на грани превращения. Ниже, чем в любой другой опасной ситуации. Я смотрела на цифры и не могла поверить своим глазам. Это работало. Метод Стайлза — безумный, жестокий, абсолютно иррациональный, — работал. Скотт контролировал себя. Он держался. Он думал об Эллисон — и это спасало его. Избиение продолжалось. Я смотрела на это — на кровь, на удары, на искажённые злобой лица парней, — и чувствовала, как меня тошнит. Мои руки дрожали. Мне хотелось закричать, броситься вперёд, остановить это. Но я стояла, вцепившись в телефон, и смотрела на цифры. 78. 75. 70. Он был спокоен. Он был в порядке. По крайней мере, в том смысле, который имел значение. — Спокойнее, — прошептал Стайлз, глядя на экран через моё плечо. — Спокойнее. Спокойнее. Он справляется. Видишь? Он справляется. — Ты садист, — прошептала в ответ. — Ты знаешь это? — Знаю. Но это работает. И тут раздался голос — громкий, резкий, полный праведного гнева: — ПРЕКРАТИТЬ! ПРЕКРАТИТЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Харрис. Учитель химии. Он бежал через парковку, размахивая руками, и его лицо было красным от гнева. Его очки сползли на нос, а галстук развевался на ветру. Парни замерли. Один из них, тот самый высокий, всё ещё держал Скотта за воротник, но после окрика отпустил — медленно, неохотно, как будто раздумывал, стоит ли продолжать. — Ну и что вы тут, идиоты, втроём делаете?! — Харрис обвёл нас взглядом. Я, Стайлз, Скотт — трое против четверых, но почему-то виноватыми выглядели именно мы. Как всегда. — Я... — начал Скотт, вытирая кровь с губы. Его лицо было в синяках, но он улыбался — слабо, но улыбался. — Я просто стоял здесь. — Молчать! — рявкнул Харрис. — Все трое — на отработки ко мне. Сейчас же. Живо! Без разговоров! Парни-футболисты начали пятиться, бормоча что-то про «это не мы» и «он первый начал». Харрис даже не посмотрел в их сторону. Его внимание было приковано к нам. Да почему!? Я перевела взгляд на Стайлза. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и на его лице была та самая довольная улыбка, которая означала, что эксперимент удался. Он показал мне экран телефона — тот, что я всё ещё сжимала в руке. Пульс Скотта: 67. Шестьдесят семь. Спокойный, ровный, нормальный пульс. Как у человека, который только что не был избит четырьмя футболистами. — Он справился, — прошептала неверующе, глядя на цифры. — Он действительно справился. — А ты сомневалась? — спросил Стайлз, и в его голосе была та самая смесь гордости и облегчения, которую я так хорошо знала. — Я же говорил. Йода. Лучший учитель. — Ты садист.

***

Мы сидели в кабинете химии уже час. За окнами стемнело, и лампы дневного света гудели под потолком, заливая класс холодным, безжалостным светом. Харрис сидел за своим столом, делая вид, что проверяет тетради, но на самом деле он просто не хотел оставлять нас без присмотра — и я его понимала. Мы были не самыми надёжными учениками. Мы сидели за партой, которая была рассчитана на двоих, но нас было трое. Перед нами лежали листы с лабораторной работой по химии, которую мы переписывали уже третий раз. Мои пальцы болели от ручки, а глаза устали от мелкого шрифта. — Простите, сэр, — сказал Скотт, поднимая голову. Его синяк под глазом начал бледнеть (регенерация работала вовсю). — Я знаю, что виноват, но мне пора на работу. В ветклинику. Не хочу, чтобы меня уволили. Это мой единственный источник дохода. Харрис поднял голову и посмотрел на него. Долго. Изучающе. Его взгляд скользнул по лицу Скотта, по его всё ещё мятой одежде, по моему уставшему лицу, по Стайлзу, который делал вид, что пишет лабораторную, но на самом деле рисовал какую-то схему на полях. Потом Харрис опять перевёл взгляд на меня — и я заметила, как его глаза чуть смягчились. Он знал меня по урокам химии. Знал, что я одна из лучших. И, может быть, это сыграло свою роль. — Идите, — сказал учитель наконец, и его голос прозвучал устало. — Все трое. Но если я ещё раз поймаю вас... — Не поймаете, — заверил Стайлз, вскакивая со стула. — Обещаю. Честное слово. Клянусь. Даю слово. — Стилински, ты даёшь слово каждый раз, — заметил Харрис. — И каждый раз я его сдерживаю. Почти. Харрис вздохнул и махнул рукой. Мы вышли в коридор. Здесь было тихо и пусто — все ученики давно разошлись по домам, и только наши шаги эхом отдавались от стен, как будто мы были единственными людьми во всей школе. — Ты знал, что я исцелюсь? — спросил Скотт, потирая челюсть. Синяк на его лице уже почти исчез — осталось только лёгкое покраснение, которое пройдёт через пару минут. — Ага, — ответил Стайлз. — Так ты сделал это, чтобы научить меня? — Ага. — А ещё, чтобы наказать меня? — Да. — Стайлз пожал плечами. — А что? Это так очевидно? — Чувак. — Скотт остановился посреди коридора и повернулся к Стайлзу. — Ты мой лучший друг. Ты не можешь на меня злиться вечно. Это нелогично и вредно для здоровья. — Я больше не злюсь. — Стайлз посмотрел на него, и в его взгляде не было ни капли сарказма. Только тепло. — Слушай, Скотт. У тебя есть нечто. Понимаешь? Хочешь ты этого или нет. Ты можешь делать то, что другие не могут. Ты сильнее, быстрее, выносливее. А это значит, что у тебя нет выбора. Ты должен что-то сделать. Со всем этим дерьмом, которое на нас свалилось. — Я знаю, — сказал оборотень. — И я сделаю. Обещаю. — Вот и хорошо. — Стайлз хлопнул его по плечу. — А теперь пошли. Мне нужно домой, пока отец не объявил меня в розыск. Он до сих пор злится за тот случай с джипом. Мы вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим, и я вдохнула его полной грудью, чувствуя, как напряжение этого дня понемногу отпускает. Я шла рядом со Скоттом и Стайлзом и думала о том, что произошло за этот день. — Знаешь, — сказала, глядя на Стайлза, — ты сегодня превзошёл сам себя. Вчера мячи для лакросса, потом чужая машина. Что дальше? Будем дразнить медведя? — Медведи в Калифорнии не водятся, — парировал он, не моргнув глазом. — Только горные львы и оборотни. — Это не успокаивает. — Я и не пытался успокаивать. Я констатирую факты. Скотт засмеялся — впервые за весь день. Настоящим, открытым смехом, который эхом разнёсся по пустой парковке. Я посмотрела на него — на его исчезающие синяки, на его счастливые глаза, на его улыбку, — и вдруг поняла: мы справились. Мы пережили этот день. И завтра, что бы ни случилось, мы встретим его вместе. — Пошли по домам, — устало потянулась. — У меня ноги гудят, и я, кажется, никогда больше не захочу видеть лабораторную работу по химии. — А мне ещё к Эллисон, — сказал Скотт, и его улыбка стала ещё шире. — У нас свидание. Ну, типа, учебное. Но всё равно. — Только не забудь про контроль пульса, — сказал Стайлз. — Если что — звони. Я приеду с огнетушителем. — Это было однажды! — Дважды. — Один раз! Второй раз ты просто держал его в руках! — Потенциально я был готов. Я слушала их перепалку и улыбалась. Это было то, что я любила в них больше всего, — их способность спорить о ерунде даже после самых страшных событий. Это было их суперсилой. И, может быть, моей тоже. Мы разошлись. Скотт сел на велосипед и поехал к Элисон, а я села в джип Стайлза, и он повёз меня домой. За окнами проплывали тёмные сосны, и луна висела над лесом — не полная, но достаточно яркая, чтобы заливать дорогу серебряным светом. — Ты молодец, — сказал вдруг Стайлз, не отрывая взгляда от дороги. — Что? — Ты всегда рядом, когда нужна. Ты это знаешь? Я не нашлась, что ответить. Что-то в его голосе — тихое, серьёзное, — задело меня глубже, чем я ожидала. Я отвернулась к окну и сделала вид, что смотрю на лес. — Это моя работа, — сказала наконец. — Кто-то же должен следить, чтобы вы оба не натворили глупостей. — И ты справляешься. На отлично. Мы доехали до моего дома. Старый дуб у крыльца качал ветвями в свете фар. Я вышла из машины и остановилась на секунду, прежде чем закрыть дверцу. — До завтра, Стайлз. — До завтра, Маргарет-викторианский-роман. Джип уехал, и я осталась стоять на крыльце, глядя, как красные габаритные огни исчезают за поворотом. А потом вошла в дом, поднялась на мансарду и легла в кровать.