Деликатная просьба

Том настиг Реймонда в одном из тех глухих, отдаленных от общего движения переходов, какие в изобилии ветвились под земною толщей Хогвартса. Коридор тонул в зеленоватом, едва живом полумраке; факелы здесь почти не светили, гомон студенческой перемены стихал до едва различимого гула, а случайный прохожий был редкостью большею, нежели случайно забредший призрак - идеальное место, чтобы удовлетворить свою почти болезненную тягу к уединению, какую Нотт питал отродясь. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и, казалось, всецело был поглощен изучением какого-то пергамента. На деле же, Нотт точно знал - Реддл вот вот настигнет его. Так и случилось. И сегодня Том был явно зол. — Ты, кажется, ищешь меня, — обернулся Нотт, не дожидаясь пока Реддл сам выдаст свое присутствие. — Рэймонд, — прошипел Том тихо; так тихо, что Нотту пришлось напрячь слух до предела, — я, признаться, разочарован. Ты всегда казался мне разумным волшебником. Умеющим понимать без лишних слов. И вот, я вижу, что ошибался. — Я не... — попытался возразить Нотт, но Том продолжал, не повышая голоса и не сбавляя тона. — Ты проявляешь интерес к тому, что не принадлежит тебе и не будет принадлежать никогда. Ты смотришь туда, куда смотреть не следует. — Том, послушай, — голос Нотта дрогнул, — я вовсе не... Я просто проявил вежливость! Она новенькая, я лишь хотел... — Ты хотел, — перебил его Реддл, — показать ей свое расположение. Ты хотел выделиться. Ты хотел, чтобы она заметила тебя и оценила твой ум. Не так ли? О, я прекрасно понимаю эти побуждения. Но, Рэймонд, — Том приблизился еще, и теперь его бледное, точеное лицо оказалось в каких-нибудь дюймах от лица Нотта, — есть вещи, которых понимать не следует. Есть границы, которые не следует пересекать. И дочь Дамблдора - один из таких пределов. Реддл отступил на шаг, позволяя Нотту перевести дух. — Я надеюсь, ты меня понял, — прошептал Реддл почти ласково. — И мне не придется возвращаться к этому разговору. Потому что, видишь ли, Рэймонд... повторных бесед я не провожу. Я перехожу к... иным мерам. С этими словами он развернулся и, не оглядываясь, направился прочь. — Понял, — прошептал Реймонд в пустоту, хотя Том уже не мог его слышать. — Более чем. Тем же вечером, возвратившись в гостиную Слизерина, Одетта застала там только Альфарда: он сидел у камина с книгою на коленях, но, завидев новенькую, отложил фолиант в сторону. — Вы чем-то встревожены, мадемуазель, — сказал он скорее утвердительно, нежели вопросительно, и глаза его, темные и проницательные, остановились на лице молодой волшебницы с тем особым, почти братским участием, какого она доселе не встречала в стенах этого факультета. — Ума не приложу, что подало тебе такую мысль, — отозвалась она, присаживаясь в кресло напротив. — О, всего лишь несколько лет наблюдений за человеческой природой, — Альфард слабо усмехнулся. — Знаешь, когда проводишь детство в доме, где каждая трапеза напоминает дипломатический прием, поневоле учишься читать лица. Он помолчал, а затем добавил чуть тише: — Тебя предостерегали насчет Тома? Или насчет Рэймонда? Впрочем, позволь угадать: и того, и другого. Одетта не ответила, но румянец, выступивший на ее щеках, кричал более всяких слов. Альфард понимающе кивнул и, откинувшись на спинку кресла, устремил взгляд в пляшущее пламя камина. — Что ж, я, пожалуй, дам совет - даром, безо всякой задней мысли. Держись Нотта, если хочешь иметь спокойного и преданного поклонника. Держись Эйвери, если хочешь посмеяться. Держись меня, если хочешь собеседника. Но, ради Мерлина, — он перевел взгляд на сокурсницу, и в этом взгляде не было ни тени присущей ему обыкновенной насмешки, — не держись Тома Реддла. Он не из тех людей, кого можно «держаться». Он из тех, кто держит сам. И поверь моему опыту: если этот юноша схватил, он уже никогда не отпустит. Альфард поднялся, подхватил с подлокотника забытую книгу и, прежде чем удалиться, задержался у кресла Одетта. Рука его - тонкая, бледная, с длинными нервными пальцами - на мгновение легла на спинку, совсем рядом с плечом волшебницы. Но больше Блэк ничего не добавил. Только тихо удалился.

***

Утро следующего дня занялось над Хогвартсом серое и тихое, из тех, что осень приносит с собою, навевая всепоглощающую тоску. Одетта покинула спальню прежде, чем большинство ее сокурсниц успели откинуть пологи своих кроватей. Спалось ей дурно: сновидения, обрывками являвшиеся в течение ночи, совсем измотали за ночь. Теперь волшебница спустилась в общую гостиную, еще пустую и оттого казавшуюся огромной, точно покинутый тронный зал, и остановилась у исполинского, во всю стену, окна, за которым колыхались темные воды озера. — Доброе утро , мадемуазель Дамблдор. Голос, раздавшийся за ее спиной, был тих и вкрадчив, но Одетта вздрогнула так, точно над ухом ее прогремел выстрел. Она обернулась, и, разумеется, увидела Тома Реддла. Он стоял, прислонившись плечом к резному косяку, и казался частью этого полумрака, его естественным продолжением, - высокий, бледный, в безупречно сидящей мантии, с томиком в тонком переплете, заложенным пальцем. Выражение его лица было спокойно и приветливо, но с терпеливой изучающей пристальностью. — Доброе утро, мистер Реддл, — улыбнулась Одетта. — Признаюсь, я полагала, что в столь ранний час гостиная всецело принадлежит кальмарам и призракам. — О, призраки - собеседники утомительные, — Том усмехнулся уголком губ и, оттолкнувшись от косяка, приблизился к новенькой неторопливым шагом. — Они, знаете ли, склонны без конца пережевывать собственное прошлое. Живые куда занимательнее. Особенно те из них, кто, подобно Вам, лишь недавно переступили порог Хогвартса и еще не успел обрасти привычками. Том остановился чуть поодаль - так, чтобы не стеснять волшебницу, но вместе с тем дать понять, что он весь - внимание и участие. — Вы дурно спали, — констатировал Реддл негромко. — Я вижу это по Вашим глазам. Новое место, новые лица, новые... ожидания. Все это действует на душу сильнее, чем принято думать. Помню, когда я сам только поступил в Хогвартс - сирота, никого не знавший, - я неделями не мог привыкнуть к тому, что за окнами не небо, а толща воды, и что по ночам слышно, как она дышит, точно огромный спящий зверь. Он позволил себе короткий, едва заметный вздох - не театральный, но искренний, как если бы воспоминание это и впрямь на мгновение задело его душу. — Быть может, — продолжал он, переводя взгляд за окно, где колыхались зеленоватые сумерки, — Вы позволите мне, в качестве скромной компенсации за вчерашнюю излишнюю говорливость моих друзей, предложить чашку чая? Домовые эльфы, я полагаю, уже растопили очаги в Большом зале. Честное слово, я намерен сегодня быть исключительно молчаливым и внимательным слушателем. Никаких допросов - даю слово. Одетта невольно улыбнулась. Этот новый Том - не вкрадчивый манипулятор, не ледяной староста, а почти застенчивый юноша, находящий в себе мужество признаться в собственных маленьких слабостях, - казался ей существом из какого-то иного, неведомого доселе мира. И, надобно признать, это существо, с его тихим голосом и меланхолической усмешкой, внушало ей куда более доверия, нежели все прочие обитатели слизеринских подземелий, вместе взятые. — От чая я бы не отказалась, — ответила она просто. — И, если позволите, от молчаливого и внимательного слушателя - тоже. Том явно был собой доволен. Они покинули гостиную и двинулись по пустынным еще коридорам подземелья. Том шагал рядом, а не впереди, как то было у них заведено, и в этом незначительном, казалось бы, перемещении заключалось нечто, заставившее Одетту внутренне выпрямиться: он более не вел ее, он шел с нею. — Знаете, мадемуазель Дамблдор, — заговорил Том спустя некоторое время, — есть нечто в этом замке, чего, пожалуй, не сыщешь ни в одной другой школе магии. Я говорю не о древности стен и не о библиотеке, хотя и то, и другое заслуживает всяческого почтения. Я говорю о чувстве... сопричастности. Сопричастности к чему-то большему, чем ты сам. К череде поколений, что ходили по этим самым плитам задолго до нас. К тайнам, что дремлют в этих стенах, ожидая, когда их разбудят. Вы чувствуете это? Он покосился на нее - не испытующе, но с теплым, почти дружеским любопытством. — Кажется, чувствую, — отозвалась Одетта задумчиво. — В Шармбатоне тоже толковали о тайнах, но там они иные. А здесь... здесь тайны кажутся глубокими, древними. — Именно! — Том просиял так, как сияет человек, нашедший в собеседнике родственную душу. — Именно древними. И оттого - подлинными. Знаете, — он чуть понизил голос, точно сообщая нечто глубоко личное, — я с детства испытывал неодолимую тягу к таким вот древним загадкам. К тому, что лежит за пределами учебников. Мне всегда казалось, что настоящее знание - оно не в том, чему учат профессора, а в том, о чем они молчат. Не сочтите меня излишне мечтательным, но порой я думаю, что весь Хогвартс - одна большая история, и каждый из нас волен дописать в ней свою главу. Быть может, — он снова покосился на волшебницу, на сей раз почти застенчиво, — мы с Вами когда-нибудь допишем ее вместе. Я был бы счастлив иметь в соавторах столь чуткого и мыслящего человека. Одетта не нашлась с ответом. Она опустила глаза и сосредоточилась на неровностях каменного пола, чувствуя, как румянец - совершенно некстати - приливает к ее щекам. Слова его, простые и, казалось бы, ни к чему не обязывающие, каким-то удивительным образом падали на самую плодородную почву: она и впрямь чувствовала то же, что и он, - эту завороженность древними стенами, эту смутную, почти детскую надежду найти в них нечто небывалое. И оттого, что он, Том Реддл, - тот самый, кого побаивались даже старшекурсники, - говорил с ней об этом так просто и доверительно, словно со старым другом. Они достигли Большого зала, который в столь ранний час был почти пуст: лишь несколько особенно прилежных когтевранцев склонились над книгами в дальнем конце стола да почтовая сова, дремавшая на карнизе, сонно щелкала клювом. Том учтиво указал новенькой на стул - не за слизеринским столом, а за маленьким столиком в нише, скрытым от посторонних глаз тяжелой, шитой серебром портьерой, и, дождавшись, пока она усядется, опустился напротив. Вся фигура Тома не была лишена старомодной куртуазности, которая в иные времена почиталась признаком высшего воспитания; это как раз таки и свело добрую часть женской половины Хогвартса с ума. — Я взял на себя смелость заказать Ваш любимый чай, — не без смущенной гордости, с какой преподносят давно задуманный сюрприз. — Помните, Вы обмолвились вчера за ужином, что предпочитаете жасминовый? Эльфы, признаться, не сразу его отыскали, но, как видите, — он указал на фарфоровый чайник, над которым вился легкий, душистый парок, — нет ничего невозможного для того, кто действительно хочет угодить. Одетта подняла на него глаза, и в этом взгляде, поверх чайных чашек и серебряных ложечек, промелькнуло нечто, чему она сама затруднилась бы подобрать название: недоверие пополам с невольной благодарностью. В Шармбатоне, среди вышколенных и предупредительных одногруппников, ей случалось принимать знаки внимания, но никогда еще никто не помнил, какой именно чай она предпочитает. Это было столь неожиданно, столь тонко, столь... обезоруживающе, что она на мгновение волшебница утратила дар речи. — Вы слишком добры, мистер Реддл, — сказала она наконец. — Право, не стоило... — Стоило, — перебил он мягко, но с той убежденностью, которая не допускала возражений. — Вы наша гостья, и мне, как старосте, следовало бы позаботиться о Вас с самого начала. Боюсь, я был несколько... рассеян в первый день. Но теперь я намерен исправить это упущение. Скажите, — он чуть подался вперед, и лицо его осветилось тем особым, живым интересом, какой свойствен людям, искренне увлеченным предметом разговора, — что за книги Вы читали в Шармбатоне? Какие предметы находили наиболее близкими? Вы ведь, насколько я могу судить, питаете склонность к наукам точным и прекрасным одновременно - к алхимии, быть может? Или к трансфигурации высоких порядков? — Вы угадали, — Одетта, сама того не замечая, начала оттаивать. — Алхимия всегда занимала меня более прочих дисциплин. В ней есть нечто... музыкальное. Сочетание строгой формулы и творческого порыва. — Как Вы верно выразились! — Том даже подался вперед от восхищения, и глаза его блеснули — но не холодным, расчетливым блеском, а тем живым, почти мальчишеским огоньком, какой загорается в глазах коллекционера, обнаружившего родственную душу. — Музыкальное! Именно музыкальное! Знаете, я иногда думаю, что алхимия - это и есть музыка материи, записанная не символами. Ваш отец, к слову, — Реддл произнес это небрежно, точно случайно, но с очевидным, почтительным пиететом, — один из величайших алхимиков нашего времени. Я имел счастье беседовать с ним о природе философского камня, и, признаюсь, вышел из его кабинета с чувством, какое, должно быть, испытывает ученик, покоренный силой и знанием величайшего профессора. Он покачал головой, словно бы изумляясь собственному ничтожеству пред лицом такого величия, и Одетта, глядя на него, поймала себя на мысли, что этот юноша - такой могущественный, по слухам, и такой пугающий - на деле оказывается почти трогательным в своем благоговении перед знанием. — Впрочем, — Том вдруг осекся и слегка нахмурился, — профессор Дамблдор, при всем моем глубочайшем к нему уважении, слишком осторожен. Он хранит свои тайны, как дракон сокровища: ревниво и неусыпно. Я понимаю его мотивы, разумеется. Время нынче такое, что многие знания было бы опасно пускать в свободное обращение. Но порой, — Реддл вздохнул, и вздох этот прозвучал так искренне, что Одетта невольно прониклась к нему сочувствием, — порой я думаю: а что, если есть кто-то - кто-то близкий ему, кому он доверяет, - кто мог бы помочь ему увидеть, что не все искатели знаний потенциальные злодеи? Что есть среди нас и те, кто ищет истины ради самой истины, безо всякой корысти? Слизеринец замолчал и опустил глаза, словно бы устыдившись собственной пылкости. Длинные ресницы его бросали тень на бледные щеки, и весь он, со своею тихою, печальною задумчивостью, казался в это мгновение не грозным старостой, а скорее юным мечтателем, нечаянно затесавшимся в стан прагматиков и циников. Том поднял на нее глаза - ясные, открытые, исполненные такого неподдельного участия, что она невольно откликнулась. — Я говорю о Вас, мадемуазель, — подтвердил он. — Но не как о посреднице и не как об источнике сведений. Я говорю о Вас как о волшебнике, который, быть может, единственный во всей школе способен понять то, что движет мною. Ибо Вы, как и я, стоите на границе двух миров: мира знания, доступного всем, - и мира тайн, доступных лишь избранным. И это, поверьте мне, не проклятие. Это - дар. Дар, который мы с вами можем разделить. Как друзья. Как... союзники, если угодно. Он протянул ей чашку, которую только что наполнил душистым жасминовым чаем, и пальцы его на мгновение коснулись ее пальцев. — Я не прошу Вас ни о чем сегодня, — добавил он тихо. — Я лишь прошу помнить, что в этом огромном замке, полном чужих и равнодушных лиц, у Вас есть друг. Быть может, единственный настоящий друг. И этот друг всегда готов выслушать, о чем бы ни зашла речь. О снах, ведениях, предчувствиях. О вещах, которые Ваш отец, при всем своем величии, полагает слишком опасными для обсуждения. Одетта долго молчала, прежде чем ответить. Она смотрела на тонкие струйки пара, поднимавшиеся над чашкой, на серебряные искры, игравшие в глубине темной, душистой жидкости, и в груди ее боролись два чувства: одно - настороженность, внушенная годами; другое - простая, почти детская благодарность за участие, которого ей так не хватало в этих холодных, пропитанных зеленым сумраком стенах. — Благодарю вас, мистер Реддл, — произнесла она наконец, и голос ее, против обыкновения, прозвучал мягче, нежели ей самой хотелось бы. — Вы даже не представляете себе, как много значат для меня эти слова. Я... я непременно подумаю о том, что Вы сказали. И о снах, — добавила она, чуть поколебавшись, — мне и вправду снятся странные вещи. Камень. Не простой, но... светящийся. Алый, точно сердце мира. Я прежде никому о нем не рассказывала. Том выслушал это признание с выражением глубочайшего, почти благоговейного внимания. Ни тени торжества, ни проблеска жадного любопытства - только тихое, сосредоточенное участие, какое выказывает врач у постели больного или духовник - в исповедальне. — Это драгоценный дар, — произнес он почти шепотом. — Такие сны не снятся обычным магам. Берегите его. И, когда сочтете возможным, расскажите мне еще. Быть может, вместе мы сумеем разгадать, что они означают. Ибо я почти уверен: Вы отец знает разгадку. Но не говорит. А Вы... — он поднялся и, прежде чем отойти, чуть задержался у ее плеча, — определенно заслуживаете знать правду. Как никто другой. Том отступил, поклонился учтиво, но без прежней отстраненной холодности, скорее с тою теплою, почти дружеской уважительностью, с какой прощаются люди, связанные общею тайной, и двинулся прочь, оставив Одетту в одиночестве перед остывающим жасминовым чаем и смутным, доселе не изведанным чувством. А за окнами Большого зала серое утро медленно и нехотя уступало место дню, и первые робкие лучи солнца, пробившись сквозь толщу облаков, заиграли на золотых тарелках и кубках, словно напоминая о том, что даже в самых темных подземельях когда-нибудь наступает рассвет. Под вечер, когда слизеринская гостиная наполнилась расслабленным гулом, какой всегда сопровождает окончание учебного дня. Абраксас, развалившись в кресле, лениво перелистывал «Ежедневный пророк»; Кеннет Эйвери, по своему обыкновению, что-то оживленно рассказывал, не заботясь о том, слушают его или нет; Рэймонд Нотт, сухой и сосредоточенный, проверял эссе по зельеварению; Альфард Блэк, чуть поодаль, делал вид, что читает, но поверх книги то и дело бросал внимательные взгляды на собравшихся. — …и вот, наконец, завтра первая вылазка в Хогсмид в этом году! — Эйвери, размахивая руками, едва не опрокинул чернильницу Нотта и заработал от последнего испепеляющий взгляд. — «Сладкое королевство», «Три метлы», «Зонко»… Я, признаться, намерен провести там весь день и вернуться не прежде, чем опустошу погреба мадам Розмерты! — Ты сначала разрешение получи, — сухо заметил Нотт, отодвигая чернильницу на безопасное расстояние. — Без подписи опекуна тебя дальше ворот не выпустят. — О, у меня с этим никаких сложностей, — отмахнулся Кеннет с беспечностью, свойственной тем, кому отродясь не приходилось заботиться о подобных пустяках. — Отец подписывает все, что я ему ни пришлю, лишь бы я не вздумал явиться домой на каникулы раньше срока. А ты, Рэймонд? Твои старики, поди, уже прислали тебе разрешение еще в августе, загодя, вместе с учебниками? — Мои родители, — ответствовал Нотт с достоинством, — полагают, что студенту надлежит изредка покидать стены школы, дабы не одичать окончательно. Разрешение у меня подписано. — Абраксас? — Обижаешь, Кеннет, — Малфой лениво перевернул страницу. — Мой отец полагает, что умение заказать себе сливочного пива в приличном заведении - такой же необходимый навык для джентльмена, как и знание латыни. Разумеется, я еду. — Альфард? Блэк оторвался от книги и окинул Эйвери взглядом, в котором читалась легкая, почти снисходительная насмешка. — Мои родители, — произнес он медленно, — подписывают все, что я им ни дам, лишь бы я, упаси Мерлин, не вздумал опозорить их за обедом в присутствии гостей. Я еду. Вальбурга тоже. Она, правда, всю дорогу будет делать вид, что незнакома со мной, но это, полагаю, только украсит поездку. Опять на что-то обиделась… Эйвери, чье любопытство не знало границ, уже повернулся к Тому, сидевшему во главе стола, но, встретив его взгляд, осекся и прикусил язык. Ибо выражение лица Реддла, доселе спокойное и почти благодушное, внезапно переменилось: черты его заострились, в глазах зажегся тот самый холодный, багровый огонек, который появлялся там лишь в минуты крайнего, хотя и тщательно скрываемого, гнева, а пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно, бессознательно сжались. — Ах да, — пробормотал Эйвери, внезапно ощутив себя муравьем под увеличительным стеклом. — Я и забыл… Том, ты ведь… — Я не еду, — коротко бросил Реддл голосом, ровным и бесцветным. — Профессор Дамблдор, как и в прежние годы, не счел возможным подписать мне разрешение. Приют, видите ли, не дает таких полномочий. А директор, — он усмехнулся, но усмешка эта вышла кривой, недоброй, — директор полагает, что мальчику моего происхождения незачем шататься по волшебной деревне без присмотра. Воцарилось молчание. Эйвери, при всей своей беспечности, понял, что ступил на зыбкую почву. Абраксас отложил газету, Нотт перестал писать, и даже Альфард, вечно державшийся особняком, поднял голову и посмотрел на Тома участливо. — Это просто неслыханно! — нарушил тишину Абраксас, вскакивая с места и начиная расхаживать перед камином с пылом, какого за ним обыкновенно не водилось. — Каждый год одно и то же! У всех студентов есть право посещать Хогсмид - это записано в уставе школы, - а тебя, лучшего ученика, старосту, человека, который даст сто очков вперед любому чистокровному, держат взаперти, точно… точно какого-нибудь магглорожденного! И на каком основании? На том, что ты сирота? Что Дамблдор лично взял на себя труд являться твоим… добровольным тюремщиком? — Абраксас, — процедил Том тихо, предупреждая, что Малфой уже перешел всякую черту. — Нет, Том, я не намерен молчать! — слизеринец остановился и, опершись обеими руками о стол, подался вперед. — Это вопрос принципа! Ты - наш староста. Ты - лучший из нас. И ты не можешь пойти в Хогсмид только потому, что Альбус, видите ли, считает, что приютским детям нельзя доверять. А что будет дальше? Может быть, тебя не допустят к экзаменам? Может быть, тебе запретят колдовать? Это же несправедливо! — Еще как несправедливо, — подал голос Нотт, против обыкновения отрываясь от своего эссе. — Я, признаться, никогда не понимал этой политики. Хогсмид - не Косой переулок в разгар бунта гоблинов. Это деревня с лавками и пабом. Что, спрашивается, может случиться? — Дело не в Хогсмиде, — все так же тихо пояснил Том. — Дело в том, что Дамблдор не доверяет мне. Никогда не доверял. С той самой минуты, как я переступил порог этой школы, он смотрит на меня иначе. Хогсмид - лишь повод отделить меня от остальных. Он замолчал и устремил взгляд к огню, плясавшему в камине, и в этом взгляде, мрачном и сосредоточенном, читалась теперь не только злость, но и нечто иное - глубокая, застарелая, бережно лелеемая обида, какой обыкновенно не встретишь у человека, привыкшего к холодному расчету, и которая оттого показалась всем присутствующим неожиданной и почти пугающей. — И все же, — заключил Абраксас, усаживаясь на свое место и поправляя сбившийся воротник, — это унизительно. И незаслуженно. И я не понимаю, почему ты терпишь это из года в год. — Потому что у меня нет выбора, — ответил Том глухо. — Пока - нет. За этим разговором, сама того не желая, наблюдала Одетта. Она сидела в глубокой нише у окна, за тяжелой, шитой серебряными змеями портьерой, куда обыкновенно забиралась с книгою, когда хотела остаться наедине с собственными мыслями, и сделалась невольной свидетельницей всей сцены. Она видела, как побелели костяшки пальцев Тома, сжимавших подлокотник; слышала, как дрогнул его голос, когда он произносил имя ее отца; и чувствовала, как в груди ее, помимо воли, поднимается странное, двойственное чувство - сострадание наряду с тревогой, сочувствие наряду с острым, почти болезненным желанием вмешаться и восстановить справедливость. Одетта, видевшая своего отца лишь с лучшей, домашней, любящей стороны - мужчину, который рассказывал ей на ночь сказки собственного сочинения, который учил ее первым заклинаниям, который никогда, ни разу в жизни не повысил на нее голоса, - она не могла, да и не желала верить в то, что тот же самый человек способен на несправедливость. И все же несправедливость эта совершалась, и совершалась, судя по всему, с его молчаливого согласия. Это надлежало исправить. *** Наутро, едва забрезжил рассвет и коридоры Хогвартса наполнились тою особенной, предвкушающей суетой, какая всегда сопровождает день поездки в Хогсмид, Одетта, вместо того чтобы присоединиться к прочим студентам у ворот, направилась в противоположную сторону - туда, где в высокой, уставленной книгами и диковинными приборами башне располагался кабинет ее отца. Профессор Альбус Дамблдор пребывал в то утро в настроении благодушном и, завидев дочь, расплылся в улыбке столь широкой и искренней, что морщинки лучиками разбежались от уголков его глаз. Он сидел в высоком резном кресле, облаченный в лиловый, расшитый золотыми звездами халат, и пил чай из блюдца - привычка, которую Одетта с детства находила ужасно забавной. — Одетта, дитя мое! — воскликнул он, отставляя блюдце. — Какая приятная неожиданность! Ты, верно, пришла попрощаться перед поездкой в Хогсмид? Ах, помню, помню, как сам впервые отправился в «Сладкое королевство»… Берти Боттс тогда еще не придумал свои знаменитые бобы со вкусом ушной серы, но и без них сладости были… — Отец, — перебила она его мягко, но решительно, усаживаясь в кресло напротив, — я пришла поговорить о Томе Реддле. Улыбка на лице Дамблдора медленно, почти незаметно угасла, уступив место выражению настороженному и, как показалось Одетте, даже печальному. — О Томе, — повторил он задумчиво, поглаживая длинную седую бороду. — Что ж, полагаю, это было неизбежно. И что же тебя тревожит? — Меня тревожит, — начала дочь, тщательно подбирая слова, — то, что ему не позволено посещать Хогсмид наравне со всеми. Все мои сокурсники отправляются туда сегодня, и только он остается в замке, потому что ты отказываешься подписать ему разрешение. Это несправедливо. Дамблдор долго молчал, прежде чем ответить. Он смотрел на дочь поверх очков-половинок, и в его голубых, обычно столь ясных глазах читалось выражение сложное и многозначительное, какого она прежде не замечала. — Том Реддл, — заговорил отец тихо и серьезно, — необычайно одаренный юноша. Быть может, самый одаренный из всех, кого я когда-либо встречал. Но, дитя мое, талант и добродетель вещи различные, и наличие первого, увы, не всегда подразумевает наличие второго. Я знаю Тома дольше, чем кто-либо в этой школе. Я привел его сюда. И я несу за него ответственность - не только как профессор, но и как человек, который видит… некоторые тревожные признаки. — Какие признаки? То, что он сирота? То, что он вырос в маггловском приюте? Разве это его вина? — Нет, — ответил Дамблдор. — Это не его вина. Его вина - если, конечно, здесь уместно слово «вина» - в другом. В его отношении к людям. В его неспособности к привязанности. В его холодном, расчетливом любопытстве, которое он проявляет ко всему, как если бы мир был для него не домом, а лабораторией. Я знаю, что он очаровал тебя. Он умеет очаровывать. Но поверь мне, Одетта: за этим очарованием стоит не тепло, а глубокий, почти космический холод. Одетта опустила глаза и долго молчала, перебирая в уме услышанное. Она понимала, что отец не лжет и не преувеличивает; но она понимала и другое - то, что никакие, даже самые веские, доводы не могли заглушить в ней чувства, вспыхнувшего при виде того, как Том в бессильной ярости сжимал подлокотники кресла. — И все же, — настаивала волшебница, — если ты держишь его взаперти, как дикого зверя в клетке, разве это не сделает его еще более опасным? Разве несправедливость не плодит несправедливость? Мне кажется, отец, что иногда доверие, пусть даже авансом, даже незаслуженно, может сделать больше, чем самый бдительный надзор. Дамблдор снял очки, протер их краем халата и вновь водрузил на нос. — Прекрасная мысль, дитя мое, — прошептал он. — И, возможно, со временем я к ней приду. Но не сегодня. И не с Томом. Прости меня. Одетта поняла, что дальнейшие уговоры бесполезны. Потому молча поднялась, поцеловала отца в лоб и вышла прочь, снедаемая чувством, похожим на поражение. Но едва она переступила порог кабинета, как в голове ее созрел иной план - дерзкий, рискованный и, быть может, единственно возможный. *** Два часа спустя она стояла у дверей кабинета профессора Слизнорта, сжимая в руке аккуратно свернутый пергамент. Идея, пришедшая ей в голову, была проста до гениальности: раз уж ее отец не желал подписывать разрешение сам, надлежало обратиться к тому, кто имел на это право в силу своего положения. Слизнорт, декан Слизерина, обладал полномочиями визировать выезд студентов, и хотя обычно он перепоручал эту формальность директору, - в исключительных случаях, как было прописано в уставе школы (а Одетта, предусмотрительно заглянувшая в библиотеку, успела это выяснить), мог действовать и самостоятельно. — Ах, мадемуазель Дамблдор! — Слизнорт просиял при виде посетительницы и даже пригладил усы пухлой ладонью. — Какая честь! Чем обязан? — Профессор, — начала она, входя и прикрывая за собою дверь, — я пришла к Вам с просьбой. Деликатного свойства. — Деликатного? — Слизнорт оживился. — Обожаю деликатные просьбы. Они, знаете ли, так приятно щекочут самолюбие. Присаживайтесь же, умоляю! Одетта опустилась в предложенное кресло и, чуть помедлив, заговорила с почти детской озабоченности, какой действует безотказно на людей немолодых, тщеславных и мнящих себя знатоками человеческой природы. — Речь идет о Томе Реддле. О нашем старосте. Сегодня все студенты отправляются в Хогсмид, но Том, как Вам, без сомнения, известно, лишен этой возможности. Мой отец, при всем моем к нему уважении, питает к Тому предубеждение, быть может, и не вовсе беспочвенное, но оттого не менее болезненное для самого Тома. Я же полагаю, что несправедливость эта лишь укрепляет в нем то самое чувство отчуждения, какое мой отец стремится побороть. И, — она чуть подалась вперед и, понизив голос, добавила волнительно, — я думаю, что если бы кто-то, облеченный авторитетом и не связанный предубеждениями, протянул бы ему руку, это могло бы изменить его к лучшему. Вы же всегда говорили, профессор, что вера в ученика способна творить чудеса? Слизнорт погладил усы и задумался. Лесть - ибо слова Одетты были, разумеется, самою изысканной лестью - пала на подготовленную почву. Он действительно гордился тем, что умел открывать таланты и взращивать их; он действительно полагал себя этаким садовником при оранжерее дарований; и он действительно любил, когда его воспринимали как фигуру, способную действовать в обход - или, скажем так, в дополнение - к Диппету. — Вы полагаете, — протянул профессор медленно, — что это пойдет ему на пользу? — Я убеждена в этом, — ответила Одетта. — И, полагаю, Вы, как его декан, имеете полное право подписать разрешение в виде исключения. В конце концов, Том - Ваш ученик, и его репутация - это и Ваша репутация тоже. Последний довод добил Слизнорта окончательно. Он просиял, извлек из ящика стола чистый бланк разрешения и, обмакнув перо в чернильницу, занес его над пергаментом. — Ради Вас, мадемуазель, — ответил он с тою значительностью, с какой обыкновенно подписывал рекомендательные письма для министерства. — И ради нашей общей веры в то, что даже самые сложные натуры поддаются облагораживающему влиянию дружбы. С этими словами он поставил размашистую, украшенную завитушками подпись и, промокнув ее пресс-папье, протянул пергамент Одетте. — Только, ради Мерлина, — добавил он, понизив голос, — не говорите об этом Дамблдору. По крайней мере, до вечера. Одетта ответила ему благодарной улыбкой и, спрятав пергамент в складках мантии, покинула кабинет. Полчаса спустя она отыскала Тома в одном из глухих переходов подземелья - там, где он, погруженный в размышления, стоял у окна, выходящего в зеленую толщу озера. Он был один. Лицо его хранило выражение спокойное и отрешенное, но в самой глубине глаз, темных и непроницаемых, таилась та самая, глухая и бессильная, ярость, какую Одетта подметила еще накануне вечером. — Мистер Реддл, — окликнула она его, приближаясь, — я, кажется, могу Вам помочь. Том обернулся, и на лице его, на мгновение утратившем свою обычную маску, отразилось нечто, чему Одетта затруднилась бы подобрать название: ярость, наряду с безразличием; недоверие, смешанное с пренебрежением; настороженность, пополам с изумлением. — Помочь? — переспросил он. — Каким же образом, мадемуазель? Вместо ответа она извлекла из рукава сложенный вдвое пергамент и протянула ему. Том развернул документ недоверчиво, но прочел. Лицо его, только что бывшее бледным и напряженным, словно осветилось изнутри: черты смягчились, морщинка меж бровей разгладилась, а в глазах зажегся тот самый, почти мальчишеский огонек, который Одетта прежде видела лишь однажды - когда Реддл говорил об алхимии. — Разрешение, — прошептал он; брови его сдвинулись. — С печатью Слизнорта. Но как Вы… каким образом… — Это неважно, — ответила она, улыбаясь тому, как преобразилось его лицо. — Важно лишь то, что Вы идете в Хогсмид. Вместе со всеми. Как и должно было быть с самого начала. Том поднял на нее глаза, и в этом взгляде, поверх пергамента и печати, промелькнуло нечто, чего Одетта никогда прежде не видела: не холодное торжество, не голодное любопытство, но глубокая, почти благоговейная благодарность, какой не ждут от человека, привыкшего полагаться лишь на самого себя. — Вы не представляете, — произнес он тихо, и голос его, против обыкновения, прозвучал поистине благодарно, так, словно он сам был удивлен силою собственного чувства, — не представляете, что Вы для меня сделали. Я, признаюсь, не привык, чтобы кто-то делал что-то для меня. Просто так, без выгоды и без расчета. — Быть может, — просияла Одетта, — Вам просто не встречались те, кому Вы были бы небезразличны. Он долго молчал, прежде чем ответить. А затем, поднеся ее руку к губам, коснулся ее пальцев. — Спасибо, — прошептал он. — Этого я не забуду. А у ворот замка уже собирались студенты, и смех их, и гомон, и предвкушение свободы долетали до темных подземелий, где только что случилось нечто, чего никто - ни Одетта, ни сам Том - не мог предвидеть еще вчера: кажется, это была зарождающаяся влюбленность. Хотя оба они еще об этом не знали.