Чужой интерес

Хогсмид встретил их тем особенным, праздничным оживлением, какое свойственно маленьким деревушкам, единственный источник суеты которых - студенческие кошельки да неуемная жажда развлечений. Узкие, мощеные булыжником улочки, еще хранившие в тени домов остатки утреннего тумана, были запружены мантиями всех цветов и факультетов; из распахнутых дверей лавок доносились запахи - пряный, сладкий, табачный, - мешавшиеся в один густой аромат, какой, верно, и есть запах свободы, ежели у свободы вообще может быть запах. Компания слизеринцев - Абраксас, Кеннет, Рэймонд, Том, Одетта и чуть поодаль Вальбурга, делавшая вид, что она сама по себе и лишь по досадному недоразумению движется в том же направлении, - высыпала на главную улицу шумной, оживленной гурьбой. Альфард, сославшись на некое туманное «дело» в книжной лавке, покинул их еще у ворот, и теперь его высокая, чуть сутулая фигура маячила где-то в хвосте процессии когтевранцев, с которыми он, против обыкновения, вступил в оживленную беседу. — Итак, господа и дамы! — провозгласил Кеннет Эйвери, простирая руки к небу. — План на сегодня таков: сперва «Сладкое королевство» - ибо какая же прогулка без сахарного подкрепления? Затем «Зонко» - я намерен приобрести навозные бомбы новой, усовершенствованной конструкции, они, говорят, взрываются с запахом не только навоза, но и серы. После чего «Три метлы», где я намереваюсь выпить столько сливочного пива, сколько в меня влезет, и лишь затем, сообразуясь с оставшимся временем, - набег на прочие заведения по обстоятельствам! — Твой план, Кеннет, — заметил Нотт сухо, но не без тени иронии, — отличается той же глубиной и проработанностью, что и твое эссе по истории магии, которое ты сдал мне на проверку вчера. Помнится, там было ровно три строчки: «Гоблины бунтовали. Волшебники победили. Конец». — И, заметь, Рэймонд, — парировал Эйвери, нимало не смутившись, — все три строчки были сущей правдой! Лаконичность - сестра таланта! — В твоем случае, — вполголоса заметил Абраксас, поправляя лайковые перчатки, — скорее уж дальняя родственница, да и та незаконнорожденная. Компания прыснула. Даже Вальбурга, шествовавшая на почтительном расстоянии, позволила себе короткий, сдавленный смешок, который, впрочем, тотчас же подавила, вернув лицу выражение оскорбленного достоинства. Первым на их пути встало «Сладкое королевство» - крошечная, точно сошедшая со страниц волшебной сказки лавка, чьи полки ломились от глянцевых коробок, разноцветных леденцов, шоколадных котлов и прочих соблазнов, способных заставить дрогнуть в изумлении даже самого аскетичного студента. Воздух здесь, густой и сладкий до приторности, обволакивал посетителя с порога, а крошечный продавец с лицом, напоминавшим печеное яблоко, метался между прилавком и складом, едва поспевая отпускать товар. — О! — Кеннет, едва переступив порог, застыл в священном трепете, точно паломник, узревший наконец вожделенную святыню. — Вы только взгляните! Карамельные палочки со вкусом огневиски! Лицензионные! И - о Мерлин! - шипучие слизни, которые действительно ползают по тарелке! Новая партия! Я беру дюжину! Нет, две дюжины! — Кеннет, — поморщился Нотт, — твоя способность тратить деньги на вещи, абсолютно бесполезные в хозяйстве, граничит с гениальностью. Факультету следовало бы назначить тебе стипендию на изучение этого феномена. — А твоя способность портить всем настроение, Рэймонд, граничит с искусством! — отозвался Эйвери, уже сгребая с полки коробки. — Но я сегодня слишком счастлив, чтобы обижаться. Мадемуазель Дамблдор! — он обернулся к Одетте, едва не снеся локтем пирамиду из сахарных перьев. — Позвольте угостить Вас леденцом! Или, быть может, шоколадной лягушкой? У меня, знаете ли, удача на редкие карточки. В прошлый раз выпал сам Мерлин, клянусь магической клятвой! — Благодарю, мистер Эйвери, — Одетта улыбнулась и, дабы не обижать юношу отказом, выбрала из предложенной горсти леденец - малиновый, в форме розы, - но тут же отошла к соседнему прилавку, делая вид, что изучает ассортимент. Абраксас, облокотившись о прилавок, делал вид, что забрел в это заведение исключительно из праздного любопытства и уж конечно не имеет намерения покупать сладости, как какой-нибудь первокурсник. И все же он сделал свой заказ. — Коробку засахаренных ананасов. Только не тех, что позавчерашние, а свежих, из последнего завоза. И медовых тянучек - это для матери. Да, и заверните в зеленую бумагу, не в розовую. Том, державшийся в стороне, медленно прохаживался вдоль полок. Он брал в руки то одну коробку, то другую, изучал надписи с видом глубочайшей, почти научной сосредоточенности и ставил обратно - аккуратно, точно боялся, что кто-нибудь заметит, что Реддл ничего не покупает. Лицо его хранило выражение бесстрастное и отрешенное, но в глубине глаз, стоило кому-нибудь из приятелей высыпать на прилавок горсть сиклей, вспыхивал и тотчас же гас тот самый, тщательно скрываемый огонек, какой появляется у человека, вынужденного наблюдать за пиром, на который он не приглашен. Он был беден. Не просто стеснен в средствах, как бывают стеснены иные студенты, чьи родители полагают, что карманные деньги должны расходоваться с оглядкой; Реддл был безнадежно беден и не мог позволить купить даже коробку простых берти-боттсовских бобов. Приютская стипендия покрывала лишь самое необходимое - учебники, мантию, котел, - и ни кната сверх того. Все, что Том имел, он добывал собственным умом и обаянием, но ум и обаяние, увы, не принимались к оплате ни в «Сладком королевстве», ни в «Трех метлах», ни в каком-либо ином заведении магического мира. Абраксас, расплачиваясь за ананасы, заметил, как Реддл, этот непроницаемый, извечно пугающе-уверенный староста, сжимает в кармане мантии пустую ладонь. Заметил и отвел глаза, ничего не сказав. Малфой-старший учил его, что деньги попусту растрачивать не следует, и что даже потенциальный предводитель - сколь бы ни был он велик и ужасен, - не должен привыкать к мысли, что его кошелек будут пополнять из милости. В конце концов, рассуждал про себя Абраксас, у каждого свои испытания: кому - дуэль, кому - пустой карман. И если Том тот, за кого он себя выдает, он справится и с этим. Одетта же, чуждая этим тонким расчетам, не видела ни пустого кармана, ни беглого взгляда Малфоя. Она стояла у витрины с шоколадными лягушками и рассеянно вертела в руках коробочку, когда взгляд ее упал на маленькую, скромную афишу в углу витрины. Афиша, набранная вычурным серебряным шрифтом по черному бархату, гласила следующее: «Сегодня и только сегодня! Редчайший розыгрыш от кондитерской фабрики «Сладкое королевство»! Каждая сотая шоколадная лягушка содержит внутри не простую коллекционную карточку, а СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ! Обладатель билета получит ИМЕННОЙ ПРИЗ, изготовленный лично мастерами-кондитерами! Приз держится в строжайшем секрете!» — Именной приз, — прошептала Одетта себе под нос. — Что ж… почему бы и нет? Она подозвала продавца и, достав из кошелька несколько сиклей, принялась за дело с методичностью, достойной истинной дочери профессора Дамблдора. Она покупала лягушку за лягушкой, вскрывала коробочку за коробочкой, и гора шоколада на прилавке росла с каждою минутою. Кеннет, приметив это, пришел в совершеннейший восторг и вызвался помогать, но Одетта решительно отвела его руку. — Это, мистер Эйвери, — ответила она с улыбкой, — сугубо личное дело. Абраксас, уже собиравшийся покинуть лавку, задержался и, прищурившись, наблюдал за этой сценою. Несколько минут он молчал, а затем, наклонившись к самому уху Тома, прошептал с усмешкой, в которой, впрочем, отмечалось искреннее изумление: — Ты только погляди. Похоже, мадемуазель Дамблдор устроила охоту на удачу. И, готов поклясться фамильным перстнем, охотится она не для себя. Том ничего не ответил. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на Одетту с настороженностью, любопытством, быть может, и скепсисом, но еще и с безотчетным, почти болезненным желанием, чтобы эта нелепая затея увенчалась успехом. Он еще не знал, для кого Одетта покупает все эти лягушки, но в груди его, где-то рядом с тем местом, которое люди называют сердцем, уже зарождалось волнительное подозрение. На пятьдесят третьей лягушке - когда Кеннет совсем охрип от азартных криков, а Нотт начал закатывать глаза с видом мученика, - Одетта наконец вскрикнула. В руках ее, извлеченный из шоколадных недр, трепетал крошечный серебряный билет, исписанный светящимися буквами. — Есть! — воскликнула она, поднимая билет над головой. — Я выиграла! Продавец, всплеснув руками, скрылся в подсобке и через минуту вышел, неся перед собою небольшую, но изысканную коробку, обтянутую черным бархатом и перевязанную зеленою - да, именно зеленою, как цвет Слизерина - лентой. — Вот, мисс, — зашептал торговец, почтительно склоняясь, и понижая голос до заговорщицкого полушепота. — Именной приз. Такого еще никто не выигрывал. Это не просто шоколад. Внутри - ручная работа: десять редчайших конфет, каждая из которых начинена каплей эссенции драконьего пламени. Но главное, — он выдержал паузу, — не в конфетах. Главное - в самой шкатулке. Это работа гоблинских мастеров, зачарованная на сохранение. Все, что в нее положат, останется в том же виде, что и в момент закрытия крышки. Хоть через сто лет откройте - конфеты будут столь же свежи, как сегодня. Вещь, достойная фамильной сокровищницы. Одетта бережно взяла коробку, поблагодарила продавца и, обернувшись к Тому, протянула ее. — Это Вам, мистер Реддл, — произнесла она негромко, но так, что слышали все присутствующие. — В конце концов, должен же и у Вас остаться какой-то сувенир из сегодняшнего похода. Кеннет замер с открытым ртом, так и не донеся до рта леденец. Нотт, забыв о своем скепсисе, уставился на Одетту с выражением крайнего изумления. Абраксас, прислонившись к прилавку, скрестил руки на груди и даже оскалился, хотя и сам не понимал, что же конкретно его задело в этом, казалось бы, благородном поступке… Том принял коробку из рук волшебницы. Он смотрел на подарок - на этот черный бархат, перевязанный зеленой лентой, на эти маленькие серебряные буковки, складывавшиеся в его имя (ибо продавец, разумеется, успел надписать коробку, пока бегал в подсобку), - и впервые, казалось, за всю свою жизнь, растерялся. Он, всегда находивший нужное слово в нужный момент, всегда умевший обратить любую ситуацию в свою пользу, - сейчас стоял безмолвный, растерянный, с выражением почти детского недоумения на бледном, осунувшемся лице. Ибо он привык получать. Привык брать - умело, расчетливо, всегда с дальним прицелом. Но он никогда, пожалуй, ни разу в жизни, Том Марволо Реддл не получал подарков. Не таких, во всяком случае. Не от тех, кто ничего не просил взамен. — Мадемуазель Дамблдор, — выдавил из себя Том; голос его, против обыкновения, прозвучал глухо и неровно, — я… я не знаю, что сказать. Это… — Это просто подарок… Реддл приподнял бровь. На мгновение лицо его, всегда безупречно выверенное, утратило свою обычную непроницаемость. Он оскалился, но скорее растерянно, точно застигнутый врасплох собственным, доселе не изведанным чувством. Точно он впервые в жизни захотел поблагодарить искренне, но обнаружил, что не умеет. Ибо благодарность была для него языком немыслимым, невыученным. Он знал, как принимают дары с корыстью, как отвечают на услугу услугой, как облекают признательность в учтивые, ничего не значащие слова. Но здесь, сейчас, стоя перед этой девушкой с ее разноцветными глазами и протянутой шкатулкой, где перламутровая змея кусала собственный хвост, - он хотел сказать нечто настоящее. И не мог. Губы его дрогнули, сложившись было в привычную, обезоруживающую улыбку, но улыбка эта вышла ломкой, совсем некрасивой. — Я… — начал он и осекся, точно само слово застряло в горле, не желая подчиняться. — Благодарю. И этого, — он прижал шкатулку к себе, точно боясь, что ее отнимут, — этого я не забуду. Никогда. — Уже второе «не забуду», мистер Реддл, — поддразнивала волшебница. — Первое Вы обронили, когда принимали разрешение. Второе над шкатулкой. Если так пойдет и дальше, к концу года у меня соберется целая коллекция ваших «не забуду». — Вы смеетесь надо мной, мадемуазель. Я, кажется, становлюсь предсказуем. Это дурной знак. — Напротив, — она покачала головой,— И, признаюсь, таким Вы мне нравитесь куда больше. — Право же, — бросил Абраксас вполголоса, ни к кому не обращаясь, — я прожил на свете пятнадцать лет и полагал, что видел все. Но Тома Реддла, смутившегося от подарка… такого не видел даже я.

***

Остаток прогулки прошел в приподнятом духе. Компания двинулась дальше - через «Зонко» (где Кеннет скупил половину лавки, а Нотт, не выдержав, все-таки приобрел одну навозную бомбу «из чисто научного интереса»); и через «Три метлы» (где Абраксас, снизойдя до общего веселья, обещал заказать всем по кружке сливочного пива). Однако отчего-то Том больше не глядел на витрины, не участвовал в шутках, не отвечал на подколки. Он лишь изредка касался кармана, где лежала бархатная коробочка, и тогда на губах его приступала странная, еще недавно немыслимая полуулыбка, от которой Абраксас, заметивший ее первым, едва заметно морщился. К слову сказать, Альфард, присоединившийся к ним уже в «Трех метлах», не сразу вник в суть дела, но недолго думая, наклонился к Абраксасу и шепнул в исступлении: — Я пропустил нечто важное? — Даже более, чем важное, — ответствовал Малфой, протирая монокль. — Боюсь, друг мой, мы присутствуем при историческом событии. Если только я ничего не перепутал в симптомах, Том Реддл только что впервые в жизни получил подарок. И, что еще более удивительно, - он ему понравился. Альфард поднял брови, перевел взгляд на Одетту и вдруг усмехнулся. — А девочка-то, — завел Блэк, — пожалуй, опаснее, чем кажется. И куда опаснее, чем думает она сама. Мадам Розмерта, завидев студентов, приветствовала гостей широкой улыбкой и тотчас указала им на большой, крытый зеленым сукном стол в углу. — Слизеринцы! — воскликнула она, протирая руки о передник. — Нынче вы ранние гости. Сливочного пива? Или, быть может, чего покрепче для тех, кто постарше? — Всем хмельного сливочного, — распорядился Абраксас с видом человека, не привыкшего платить за всех, но снизошедшего сегодня до исключения. — И огневиски для меня. Чистого, без воды, будьте любезны. Когда кружки - пузатые, запотевшие, источавшие дразнящий аромат сливок, хмеля и меда - были расставлены по столу, Кеннет Эйвери, весь вечер пребывавший в состоянии какого-то особенно приподнятого, почти лихорадочного оживления, внезапно подсел к Одетте ближе, чем то дозволяли приличия. Он был красен то ли от выпитого, то ли от переполнявшего его чувства, и в глазах его, устремленных на волшебницу с откровенным, почти комичным обожанием, читалось то особое, шальное вдохновение, какое посещает людей, решившихся наконец на поступок, давно зревший в душе. — Мадемуазель Дамблдор! — провозгласил он, поднимая кружку и расплескивая пену на скатерть. — Я желаю произнести тост. За Вашу красоту! За эту загадочность! За Ваш акцент, который - клянусь Мерлином! - звучит как музыка, даже когда вы просто говорите: «Передайте соль»! Одетта, смутившись, не нашлась с ответом и даже не позволила себе улыбки. Слишком уж настойчив оказался сегодня Эйвери. Рэймонд Нотт, сидевший напротив, поморщился и пробормотал о том, что Эйвери неплохо бы перейти с пива на тыквенный сок, но Кеннет, не слушая его, продолжал с тем же пылом: — Я знаю, о чем Вы думаете. Вы думаете: «Кеннет, ты славный малый, но чересчур болтлив». И Вы правы! Я болтлив. Но, мадемуазель, — он схватил ее руку и прижал к своей груди с трагическою пылкостью, а затем поднес к своим губам и коснулся ими девичьих пальцев, — я болтлив лишь оттого, что сердце мое переполнено! И оно, это сердце, — он сделал многозначительную паузу, — отныне принадлежит Вам. Всецело. Безраздельно. Со всеми изъянами! — Кеннет, — прошипела Вальбурга с другого конца стола, — ты пьян. — Я пьян не пивом, Вальбурга! — отозвался Эйвери с пафосом. — Я пьян любовью! И я намерен выпить за эту любовь до дна! Он залпом осушил кружку и, очевидно, собирался продолжать в том же духе, но договорить ему не дали. Ибо Том Реддл, до сей минуты сидевший во главе стола, вдруг поднялся. Абраксас мгновенно перехватил его взгляд, тотчас осекся и отставил стакан с огневиски. Теперь даже самых преданных сподвижников Тома пробрал невольный, животный холодок. — Кеннет, — процедил Реддл. — Ты, кажется, увлекся. Эйвери, еще не чуявший опасности, обернулся к нему с блаженной улыбкой. — О, Том! Ты, как всегда, читаешь мои мысли! Я действительно увлекся! И, знаешь, я подумал: а почему бы нам с мадемуазель Дамблдор не… — Ты не дослушал, — перебил его Реддл все тем же тихим, обманчиво-спокойным тоном. — Я сказал: ты увлекся, и тебе следует остановиться. Прямо сейчас. Пока твое увлечение не перешло в нечто такое, о чем ты завтра будешь горько сожалеть. Том обогнул стол и остановился за спиной Эйвери, так, что тот вынужден был, неловко извернувшись, задирать голову, чтобы видеть лицо говорившего. И в этом простом, казалось бы, расположении тел - один сидит, задрав голову, другой стоит, глядя сверху вниз, - было нечто до того унизительное, что даже Вальбурга, не питавшая к Эйвери ни малейшей симпатии, невольно отодвинулась. — Мадемуазель Дамблдор, — продолжал Том, не сводя глаз с побледневшего Кеннета, — находится в этой школе менее недели. Она - наша гостья. И она находится под моим покровительством. А то, что находится под моим покровительством, Кеннет, не подлежит… посягательствам. Ни с чьей стороны. Даже в шутку. Ты понял меня? — Том, я же просто… — пробормотал Эйвери, мгновенно протрезвев и сделавшись цветом точь-в-точь как недопеченное тесто. — Я же ничего такого… Я же от чистого сердца… — Твое сердце, — отрезал Реддл, и теперь в его голосе не было даже намека на ту обманчивую мягкость, что звучала мгновением ранее, — оставь при себе. Мне нет до него дела. Но твои руки - чтобы более никогда не тянулись к мадемуазель Дамблдор, а глаза не глядели на нее с этим… щенячьим обожанием. И твой язык не произносил в ее адрес ничего, кроме «доброго утра» и «доброго вечера». Это понятно? Он наклонился к самому уху Эйвери, и последние слова его прозвучали шепотом, отчего, впрочем, эффект их лишь усилился. Кеннет судорожно кивнул, и кружка в его руке предательски дрогнула, расплескав по столу остатки пива. — Понял, — выдавил он. — Понял, Том. Я больше не буду. Честное слово. — Вот и славно, — Том выпрямился, и лицо его вновь приняло то выражение светской, почти беззаботной любезности, какое было свойственно ему в минуты покоя. — Я рад, что мы поняли друг друга. Однако за столом воцарилась тишина - тягостная, неловкая. Абраксас, не поднимая глаз, сосредоточенно изучал дно своего стакана с огневиски; не потому, что там было что-то интересное, а потому, что он не желал встречаться взглядом ни с Томом, ни с остальными. Нотт, лицо которого приняло выражение каменное и замкнутое, нервно крошил хлеб на тарелке. Даже Вальбурга, обыкновенно наслаждавшаяся унижением ближних, теперь смотрела на Тома с каким-то новым, странным выражением - то ли испуга, то ли запоздалого прозрения. Ибо до сего дня угрозы Реддла были скрыты, завуалированы, облечены в форму намеков и иносказаний. Теперь же он угрожал открыто - при всех, не таясь, - и это открытие потрясло его ближайших сподвижников куда сильнее, чем им самим хотелось бы признать. Словно они впервые увидели край той бездны, над которой давно уже ходили, и бездна эта оказалась куда глубже и чернее, нежели им представлялось. Одна лишь Одетта осталась, казалось, не затронута этой переменой. Она сидела, выпрямившись, и смотрела на Тома с тем особенным, задумчивым изумлением, с каким смотрят на человека, впервые явившегося в своем истинном обличье. Но страха в ее глазах не было. Было, скорее, печальное, почти сострадательное любопытство, какое Реддл, поймав его, не мог себе объяснить, и оно-то бесило его больше всего. Том отдернул рукав мантии и бросил взгляд на часы, висевшие над камином. — Мне нужно отлучиться, — пробормотал он отрывисто. — Дело. Ненадолго. Альфард, остаешься за старшего. Проследи, чтобы Кеннет не натворил глупостей. — Разумеется, — отозвался Блэк. — А… что за дело, если не секрет? Том помедлил и, видимо, решил, что короткий ответ будет наилучшим выходом. — Встреча с информатором, — шепнул он самому верному своему последователю, накидывая мантию. — По тому самому вопросу, который мы обсуждали. Не жди меня раньше, чем через час. И, не прибавив более ни слова, двинулся к выходу. Полы мантии взметнулись за его спиною, и тяжелая дверь «Трех метел» отворилась, впустив на мгновение порыв холодного осеннего ветра. Едва она затворилась, как Кеннет, все еще бледный и притихший, поднял глаза на Блэка и прошептал: — Куда это он? Альфард, не отвечая, лишь пожал плечами и поднес к губам стакан с огневиски. Он знал, о чем — или, вернее, о ком — идет речь. Ему ли было не знать, когда он сам, еще на прошлой неделе, помогал Тому наводить справки о некоем лавочнике из Лютного переулка, что промышлял скупкою редких алхимических ингредиентов и, по слухам, знал больше, чем следовало. Но делиться этим знанием с Эйвери - значило подвергать риску все предприятие, а рисковать Блэк не любил. Одетта же, провожая глазами удалявшуюся за окном фигуру Тома, думала о том, что «мутное дельце», ради которого Реддл покинул их посреди прогулки, едва ли сулит кому-либо из них нечто доброе. Пожалела ли она, что сама косвенно поспособствовала этому обстоятельству? Сейчас, подбирая верный ответ на этот вопрос, она не могла дать самой себе точный ответ. За столом же мало-помалу возобновились разговоры, и вскоре Эйвери, оправившись от потрясения, уже что-то вполголоса рассказывал Нотту, а Вальбурга цедила пиво с видом королевы, вынужденной делить трапезу с простолюдинами. Абраксас вдруг оживился. Он отставил стакан с огневиски, поправил лайковые перчатки и, обернувшись к Одетте, одарил ее тою улыбкою, к которой приберегал для случаев, требовавших особого обаяния. — Мадемуазель Дамблдор, — вкрадчиво завел Малфой, что всегда действовало безотказно на впечатлительных особ, — пока наш доблестный староста вершит свои загадочные дела, не желаете ли подняться на крышу? Уверяю, звезды над Хогсмидом особенно хороши. А я, при всей моей испорченности, слыву недурным рассказчиком и мог бы поведать о созвездиях то, чего не пишут в учебниках. — Но ведь ведь еще даже сумерки не наступили, о каких звездах может идти речь? Абраксас осекся. Отказ, пусть даже столь изящно обличенный в шутку, не входил в его планы. Нужно было срочно менять тактику. — Вы совершенно правы, мадемуазель, но, видите ли, я пригласил Вас на крышу не ради них. Скорее, ради умопомрачительного вида и тишины. И, — он чуть помедлил, — ради возможности поговорить без свидетелей. В конце концов, — он склонил голову в безупречно учтивом полупоклоне, — даже самому испорченному из Малфоев иногда требуется передышка от собственных друзей. А Вы, мадемуазель, кажетесь мне идеальной собеседницей для такой передышки. Казалось бы, в предложении Малфоя не было ни дерзости, только чуть рисовочная галантность, каковая была ему свойственна. К тому же сидеть в душном трактире, где Кеннет все еще отчего-то бросал на Одеттк обиженные, пьяные взгляды, а Вальбурга цедила слова сквозь зубы какие-то проклятия в ее адрес, решительно не хотелось. — Хорошо, мистер Малфой, — ответила волшебница, поднимаясь. Абраксас мысленно похвалил себя за находчивость и скорую возможность получить желаемое. Несмотря на то, что совсем недавно Реддл при всех унизил Эйвери, Малфой решился на подобную глупость. Это было в его стиле: делать сейчас, а думать – после. Слишком уж велики были амбиции волшебника-аристократа. Определенно, в глубине души он почитал себя достойнее, мудрее, а где-то даже умнее Тома Реддла, одно только имя которого, внушало всепоглощающий ужас и страх. Честолюбие Малфоя всегда перевешивало осторожность, пока не приходилось платить по счетам. Абраксас, привалившись спиною к каменной трубе, неспешно рассказывал о созвездиях, хотя сейчас никаких звезд на небе не предвиделось. Рассказывал о созвездии Дракона, чей хвост очень часто изгибается над самою башней Когтеврана, о Лире, чья легенда, по его словам, была куда неприличнее, чем излагалось в школьных пособиях, и Одетта, сама того не замечая, улыбалась. — Вы, однако, не только о звездах хотели говорить, — заметила волшебница, перебив его на полуслове. — Я достаточно пробыла в Слизерине, чтобы понимать: когда Малфой рассыпается в любезностях, у него есть задняя мысль. Абраксас рассмеялся. Эта девушка точно не из робкого десятка, думал он. А сам невольно восхищался этой откровенной прямотой. — Вы проницательны, мадемуазель. Что ж, извольте. Я действительно хотел сказать нечто помимо астрономии, — он помолчал, подбирая слова. — Не знаю, придется ли Вам по душе это откровение, но Вы нравитесь мне. Даже более, чем нравитесь. И я, признаться, не привык к тому, чтобы кто-то - тем более кто-то, кого я нахожу столь очаровательным, - смотрел сквозь меня. А Вы смотрите именно так. Одетта обернулась к нему. В разноцветных ее глазах отражались блики - синие и карие, точно два осколка разных небес. — Вы ошибаетесь, мистер Малфой, — ответила она спокойно. — Я не смотрю сквозь Вас. Я просто смотрю не на Вас. Это разные вещи. Абраксас поморщился. — Том, — произнес он с горечью. — Разумеется, Том. Всегда Том. Что ж, я не удивлен. Он всегда получает то, что хочет. Даже когда сам еще не знает, что хочет. — Это не… — Не трудитесь отрицать, — перебил Малфой с невеселой усмешкой. — Я не слеп. И я не дурак. Но я хотел, чтобы Вы знали о моих чувствах. Я, в конце концов, не кто-нибудь, а - Малфой. За моими плечами - род, чье имя старше половины фамилий в этой школе, вместе взятых. У меня есть состояние, связи, положение. Я, смею заметить, недурен собою и достаточно образован, чтобы поддержать беседу о че. угодно - от алхимии до поэзии. И я, — он выдержал паузу, — я предлагаю Вам все это безо всяких условий. Просто потому, что Вы мне нравитесь. Разве этого мало? Одетта, слушавшая его с легкой иронией, чуть склонила голову набок. — О, более чем достаточно, мистер Малфой, — согласилась волшебница. — Вы, безусловно, завидная партия. Ваш род стар, состояние велико, образование выше всяких похвал. Боюсь только, — она на мгновение задумалась, и в разноцветных ее глазах мелькнул лукавый огонек, — что я не гожусь Вам в спутницы. Видите ли, у меня есть один фатальный недостаток. — Какой же? — насторожился Абраксас. — Я, — она понизила голос до заговорщицкого полушепота, — не умею поддерживать беседу о поэзии. Совсем. В Шармбатоне нас учили стихиям, а не стихам. Представляете, какой это был бы мезальянс? Вы бы цитировали мне великих поэтов-волшебников, а я бы в ответ рассказывала о лунных фазах. Право, не стоит так рисковать Вашей репутацией. Абраксас хотел было возразить, но стушевался, поскольку он, при всем своем самолюбии, не мог не признать: Одетта только что, сама того не желая, ответила ему, да так, что никакие доводы более не требовались. Ему отказали. Отказали изящно, почти ласково, не оскорбив ни словом, ни интонацией. И это, пожалуй, было самым обидным. Альфард тем временем наблюдал за этой одновременно комичной и столь же глупой сценой из затемненного угла крыши, где отметить его присутствие могли лишь случайно забредшие на вершину «Трех Метел» голуби.