10.Глава

Сознание возвращалось медленно, мучительно, будто ей приходилось подниматься со дна какого-то тёмного, бесконечно глубокого озера, сквозь толщу тяжёлой воды, которая не позволяла ни вдохнуть полной грудью, ни открыть глаза, ни понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Сначала пришли ощущения. Не мысли. Не воспоминания. Именно ощущения. Чужие. Размытые. Непонятные. Что-то прохладное и влажное скользнуло по её плечу, затем по руке, по ключице, и Тереза не сразу поняла, что кто-то осторожно обтирает её тело мокрой тканью, словно пытаясь смыть не только грязь и кровь, но и сам ужас последних часов. Она хотела пошевелиться. Хотела открыть глаза. Хотела спросить, что происходит. Но тело не слушалось. Оно лежало неподвижно, тяжёлое и безжизненное, словно больше не принадлежало ей. Словно кто-то незаметно забрал её душу, а взамен оставил пустую оболочку. Где-то совсем рядом звучали голоса. Много голосов. Они переплетались между собой, превращаясь в невнятный гул, похожий на шум далёкой реки. Кто-то говорил тихо. Кто-то отвечал. Кто-то спорил. Но ни одного слова она не могла разобрать. Потом сквозь этот шум начал проступать другой звук. Размеренный. Глубокий. Протяжный. Голос шамана. Старый Hʉnabi что-то напевал над ней на языке команчи, и его молитва тянулась сквозь пространство, словно тонкая нить дыма, соединяющая мир живых с чем-то гораздо более древним. Запах полыни ударил в лёгкие. Горький. Терпкий. Знакомый. Тереза почувствовала, как над её лицом проходит тёплое облако дыма, и снова провалилась в темноту раньше, чем успела понять, действительно ли открывала глаза или ей всё это только приснилось. После этого время перестало существовать. Оно рассыпалось на отдельные обрывки воспоминаний, не связанные друг с другом. Красные угли в очаге. Чья-то рука, поправляющая меховое одеяло. Отблеск огня на стене типи. Горький вкус воды на губах. Снова темнота. Снова забытьё. Снова чей-то голос, доносящийся будто из другого мира. И каждый раз, когда сознание ненадолго возвращалось, Терезе казалось, что она падает ещё глубже. Туда, откуда уже невозможно выбраться. Поэтому, когда она наконец открыла глаза по-настоящему, первое, что она почувствовала, было не облегчение. Пустота. Страшная. Огромная. Бездонная пустота. В типи было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как медленно осыпается зола в очаге. За стенами сгущались вечерние сумерки. Угли лениво тлели в темноте, бросая на шкуры красноватые отсветы. Рядом стояли миски с едой. Нетронутой. Остывшей. Наверное, кто-то приносил их уже несколько раз.Наверное, кто-то пытался заставить её поесть.Но сейчас это казалось чем-то совершенно неважным. Тереза долго смотрела перед собой, не двигаясь и даже почти не моргая, словно человек, переживший настолько сильную бурю, что его разум попросту отказался воспринимать происходящее. Она не чувствовала страха. Не чувствовала боли. Не чувствовала даже отчаяния. Отчаяние требует сил. А сил больше не осталось. Внутри было только странное оцепенение. Будто всё, что составляло её раньше — смех, злость, упрямство, надежда, любовь, страх — медленно выгорело дотла, оставив после себя лишь серый пепел. И именно тогда, среди этой мёртвой тишины, её взгляд случайно остановился на собственных руках. Тонких. Бледных. Безвольно лежащих на коленях. Она смотрела на них долго. Почти отстранённо. А потом внезапно поняла, что не узнаёт человека, которому они принадлежат. Потому что та Тереза, которая появилась в этом лагере много месяцев назад, никогда бы не позволила страху победить себя настолько. Никогда бы не позволила превратить себя в тень. Никогда бы не осталась лежать здесь, ожидая, пока боль сама решит её судьбу. Осознание пришло неожиданно. Не как вспышка. Не как удар. Скорее как медленно разгорающийся уголёк среди холодного пепла. Если она останется здесь ещё хотя бы на день, ещё хотя бы на одну ночь, страх победит окончательно. Заберёт всё. Её голос. Её волю. Её саму. И тогда Чёрному Ястребу даже не придётся больше охотиться. Потому что добыча сама ляжет у его ног. Тереза медленно закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Первый настоящий вдох за последние дни. И вместе с воздухом в её грудь будто вернулась крохотная частица чего-то забытого. Не смелости. Нет. До смелости было ещё далеко. Но, возможно, решимости. Отчаянной. Последней. Той самой, которая рождается у человека лишь тогда, когда он понимает, что терять ему больше нечего. И именно в этот момент она вдруг осознала, куда должна идти. Не к шаману. Не к Peta Nocona. Не к старейшинам. Не прятаться. Не убегать. К нему. К человеку, от которого она столько времени отворачивалась сама. К человеку, на которого кричала. С которым спорила. Которого пыталась ненавидеть, потому что так было проще. К Buffalo Hump. Эта мысль испугала её. А затем принесла странное облегчение. Будто после долгих недель блуждания в темноте она наконец увидела где-то вдали единственный огонь. Слабый. Далёкий. Но настоящий. Тереза медленно поднялась на ноги. Ноги дрожали. Тело протестовало. Каждое движение отдавалось тупой болью. Но впервые за много дней ей было всё равно. Она достала платье с высоким воротом. Долго смотрела на него. Потом молча надела. Спрятала шею. Спрятала следы. Спрятала боль. И, прежде чем выйти наружу, на несколько секунд замерла возле полога типи. Потому что где-то глубоко внутри уже понимала: стоит ей сделать этот шаг — и назад дороги больше не будет. Ни для неё. Ни для него. Ни для того чувства, которое они оба так долго пытались не замечать.