Часть 5

Сердце под шлемом Глава 5. Правда, от которой не убежать От лица Джии Моран --- Я никогда не боялась темноты. Даже в детстве, когда другие дети просили оставить ночник, я засыпала в полной черноте. Мне нравилось чувствовать, как комната превращается в бесконечное пространство, где нет стен, нет границ, нет правил. Только я и мои мысли. Тишина, в которой можно услышать самое себя. Сегодня ночью я сижу на подоконнике в своей комнате и смотрю, как солнце медленно тонет за горизонтом. Небо над Мегасити окрашивается в багровый, затем в фиолетовый, затем в чернильную синеву. Город зажигает огни — миллион маленьких солнц, которые горят до рассвета. Через три часа я должна встретиться с Джейком на крыше тренажёрного блока. Он обещал рассказать правду. Я не знаю, что именно он скрывает. Ной сказал только про «пробел в документах» и про то, что Джейк «аномально реагирует на кристаллы». Но я видела его лицо в медотсеке, когда он говорил «Я сломанный». Это было не кокетство и не попытка вызвать жалость. Это была констатация факта. Холодная, горькая, как полынь. И ещё я видела, как он сражался на складе. Когда его ранили, когда он терял кровь, когда должен был упасть и не встать — он поднялся и нанёс удар такой силы, что трое «Голода» разлетелись, как кегли. Ной сказал, что это невозможно. Но Джейк сделал это. Что в нём такого? Что делает его сильнее всех нас? И почему он так боится это показывать? Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Но внутри — там, где вчера пульсировала частота 72 — сегодня тихо. Затишье перед бурей. Я чувствую это всем телом. Мой морфер лежит на столе. Я беру его, верчу в пальцах. Серебристый, гладкий, тёплый — как живой. Внутри — кристалл, который, по словам Шоу, питается моими эмоциями. Гневом, страхом, радостью, любовью. Любовью. Странное слово. Я никогда не произносила его вслух применительно к кому-то, кроме родителей. Я не говорила «я люблю тебя» ни одному парню. Не потому что не хотела — просто не было того, кто заставил бы меня забыть о контроле. А теперь есть. Джейк Холлинг. Клоун, идиот, вечный ребёнок с его дурацкими шутками и штанами с единорогами. Он бесит меня до глубины души. Он выводит меня из себя одним своим видом. Он падает, спотыкается, теряет меч, ест батончики на полу. Но он же — первый, кто прикрывает меня в бою. Первый, кто замечает, что я устала. Первый, кто приносит мне мятный чай в два часа ночи, когда никто не видит. Он видит меня. Настоящую. Не командира, не бойца, не железную леди. А девушку, которая боится темноты не как пространства, а как метафоры. Темноты внутри себя, которую она не может заполнить. И я хочу увидеть его настоящего. Того, кто прячется за улыбками. Даже если это страшно. --- В 23:45 я выхожу из комнаты. Коридоры базы пусты — все уже спят или готовятся ко сну. Только лампы аварийного освещения горят тусклым зелёным светом. Мои шаги гулко отдаются от металлических стен, и я стараюсь ступать тише, чтобы никого не разбудить. Выхожу на улицу через запасной выход. Ночной воздух холодный, пахнет озоном и мокрым асфальтом — недавно прошёл дождь. Звёзды на небе яркие, как будто кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату. Крыша тренажёрного блока — это плоская площадка с вентиляционными трубами и старым антенным оборудованием. Мы иногда сидим здесь после тяжёлых боёв, глядя на город. Никто не знает об этом месте, кроме нас двоих. Я привела его сюда впервые месяц назад, когда он был особенно грустным и пытался это скрыть. Тогда я ничего не сказала, просто села рядом и смотрела на звёзды. Он тоже молчал. И это молчание было громче любых слов. Сегодня он уже там. Сидит на краю крыши, свесив ноги, и смотрит вниз. В руке — две банки сока. «Апельсин-маракуйя». Он помнит. — Ты рано, — говорю я, подходя. — Я не уходил, — отвечает он, не оборачиваясь. — Боялся, что если уйду, то не вернусь. — Глупости. — Знаю. — Он поворачивается, и я вижу его лицо. Без маски. Без улыбки. Без шуток. Оно бледное, уставшее, но глаза — живые. В них горит тот самый свет, который я видела в ангаре, когда он сказал: «Я не хочу жить в мире, где тебя нет». — Садись, — он протягивает мне сок. — У нас есть время. Я сажусь рядом. Наши плечи почти касаются. Ветер треплет волосы, и я убираю выбившуюся прядь за ухо. — Я слушаю, — говорю я. — Рассказывай. Джейк делает долгий глоток сока, потом ставит банку на бетонный парапет. — Начну с того, чего ты не знаешь, — медленно начинает он. — Мои родители погибли, когда мне было семь лет. Автокатастрофа. Ледяной дождь, фура, выехавшая на встречку. Я сидел на заднем сиденье и не пострадал — только ушибся. Папа закрыл меня собой. Я замираю. — Джейк... — я хочу сказать «мне жаль», но он перебивает: — Не надо жалости. Я не для того рассказываю. — Он смотрит прямо перед собой, на огни города. — После похорон меня забрал дядя, папин брат. Он работал в закрытой лаборатории. И он... он увидел во мне возможность. — Какую возможность? — Дядя изучал влияние кристаллов на человеческую психику. Тех самых кристаллов, из которых потом сделали наши морферы. Ему нужен был подопытный. Ребёнок, который только что потерял родителей, эмоционально нестабильный, податливый. Я подходил идеально. Я чувствую, как внутри холодеет. — Он вживил мне чип, — Джейк касается затылка, прямо там, где позвоночник переходит в череп. — Сюда. Микрочип, который должен был подавлять эмоции. Боль, страх, гнев — всё, что мешает идеальному солдату. Меня хотели превратить в машину. — Но ты не стал машиной. — Нет. — Он горько усмехается. — Мой организм отторг чип. Или чип не смог подавить меня. В результате эксперимент провалился. Я не получил контроль над эмоциями — я получил их усиление. Всё, что я чувствую, в десять раз сильнее, чем у обычных людей. Радость — взрывом. Боль — ураганом. Гнев — пожаром. — А горе? — тихо спрашиваю я. Он молчит долго, очень долго. Я слышу, как стучит его сердце — ровно, но с перебоями. — Горе я научился прятать, — наконец говорит он. — Потому что если бы я позволил себе горевать по-настоящему, я бы сошёл с ума. Поэтому я придумал Джейка-клоуна. Того, кто всегда улыбается, шутит, падает, ест батончики на полу. Он — моя маска. Моя защита от мира, который слишком громкий, слишком яркий, слишком... болезненный. — А чип? Он всё ещё внутри? — Да. Неактивный, но внутри. Ной может его обнаружить, если будет сканировать мою спину. Я знаю, что рано или поздно это случится. Но я не хочу его удалять. Он — часть меня. Напоминание о том, что меня пытались сломать, но не смогли. Я смотрю на него. На его профиль — прямой нос, чёткая линия подбородка, родинка у левого глаза. Он не прячет взгляд. Не отворачивается. Говорит правду так, будто снимает с себя слой за слоем старую, грязную одежду. — Почему ты не рассказал раньше? — спрашиваю я. — Боялся, — он наконец поворачивается ко мне. — Боялся, что ты посмотришь на меня как на эксперимент. Как на ошибку. Как на сломанную игрушку, которую можно пожалеть, а потом выбросить. — Джейк, я никогда... — Я знаю. Теперь знаю. — Он берёт мою руку — осторожно, будто боясь сломать. — Но когда ты живёшь с этой мыслью семь лет, она становится частью тебя. Как чип. Как дыра внутри. Ты просто принимаешь, что ты — бракованный. И что никто не захочет связываться с бракованным. — Ты не бракованный, — я сжимаю его пальцы. — Ты самый цельный человек, которого я знаю. Просто ты слишком долго прятал свою цельность под маской. — А теперь я её снял. — Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде нет ни капли привычной игривости. — Видишь? Под маской — ничего особенного. Просто парень, у которого погибли родители, в спину вживлён чип, и который любит девушку, которая, скорее всего, сейчас встанет и уйдёт, потому что это слишком тяжело. Я не встаю. Не ухожу. Я сижу на холодном бетоне, держу его за руку и смотрю на звёзды. — Ты идиот, Холлинг, — говорю я. — Я знаю. — Думаешь, я уйду, потому что у тебя в спине чип? Или потому что твои родители погибли? — Не знаю. Я боялся всего. — Я не уйду, — я поворачиваюсь к нему. — Слышишь? Я не уйду. Ни сейчас, ни потом. Даже если ты начнёшь рассказывать, что ты — пришелец с планеты пончиков. — На планете пончиков не бывает пришельцев. Там все местные. — Джейк! — Ладно, молчу. Он улыбается — первый раз за этот вечер. Улыбка выходит кривой, неуверенной, но настоящей. Не маской, а им самим. — Джия, — говорит он. — Я люблю тебя. Не как напарник. Не как друг. По-настоящему. С первого месяца, как мы встретились. Ты была такой строгой, такой недосягаемой, и я понял — вот она. Та, ради которой стоит снять маску. Даже если страшно. — Ты говоришь это сейчас, — я смотрю на него, — потому что рассказал правду и думаешь, что терять нечего? — Потому что не могу больше молчать. — Он наклоняется ближе. — Джия, я каждое утро просыпаюсь с мыслью о тебе. Каждый вечер засыпаю с надеждой, что ты приснишься. Твоя улыбка — это лучшее, что я видел в жизни. Твой гнев — самый красивый гнев на свете. И даже твоя строгость... она заставляет меня хотеть быть лучше. Не для себя — для тебя. Я молчу. Потому что внутри меня — там, где частота затихла — сейчас поднимается что-то огромное. Не гнев. Не страх. А что-то тёплое, разливающееся по венам, как горячий шоколад. — Я тоже, — говорю я. — Тоже люблю тебя. Хотя ты идиот. — Я знаю, что идиот. — И невыносим. — И это знаю. — И пахнешь кокосом. — Тропический шторм, детка. — Он улыбается, и в его глазах блестят слёзы. Не от грусти — от облегчения. — Не плачь, — говорю я. — А то я тоже начну. — Я не плачу. У меня аллергия на правду. — Врёшь. — Вру. Он притягивает меня к себе — осторожно, чтобы не задеть раненое плечо — и я утыкаюсь лицом в его шею. Он пахнет мылом, потом и тем самым дурацким гелем. И это самый родной запах в мире. — Джейк, — шепчу я. — Спасибо, что рассказал. — Спасибо, что не ушла. — Я не ухожу. Я же сказала. — А я не поверил. — Он гладит меня по спине. — Привык, что все уходят. Родители ушли. Дядя с тётей — они были рядом, но не со мной. А ты... ты первая, кто остался. Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Я останусь, — говорю я. — Всегда. — Обещаешь? — Обещаю. И в этот момент я понимаю, что это самое важное обещание в моей жизни. --- Мы сидим на крыше до двух часов ночи. Джейк рассказывает про свои детские кошмары — не только про аварию, но и про лабораторию, про белые стены, про иглы, про холодные руки дяди. Он говорит тихо, иногда запинается, иногда замолкает на минуту, собираясь с мыслями. Я слушаю и не перебиваю. Только держу его за руку. — Самое страшное, — говорит он, — было не боль. А чувство, что ты — не человек. Что ты — вещь, которую можно использовать, сломать, выбросить. Когда чип отторгся, дядя сказал: «Ты брак. Никуда не годный брак». И отправил меня обратно к тёте, которая меня не хотела. — Она тебя била? — Нет. Она просто... не замечала. Я для неё был мебелью. Столом или стулом. Она ставила передо мной еду, но никогда не спрашивала, как прошёл день. Не приходила на родительские собрания. Не помнила, когда у меня день рождения. — А дядя? — Дядя исчез из моей жизни. Я слышал, что его лабораторию закрыли после того, как эксперименты вышли из-под контроля. Несколько подопытных погибли. Их тела не выдержали кристаллов. А я выжил. Ирония судьбы — бракованный, но живучий. — Ты не бракованный, — повторяю я. — Ты — чудо. Ты выжил там, где другие нет. Это не брак, это сила. — Сила, из-за которой я не могу нормально плакать. Потому что если начну — не остановлюсь. Сила, из-за которой мои шутки иногда бывают слишком громкими и неуместными — потому что я боюсь тишины. В тишине я слышу свои мысли. А мысли — это мама, поющая по радио, и папа, который подмигивает мне в зеркало заднего вида. Я обнимаю его. Крепко, почти больно. — Теперь ты не один, — говорю я. — Когда хочешь плакать — плачь. Я буду рядом. Я выдержу. — А если я залью тебя своим горем? — Тогда я возьму зонтик. Он смеётся — сквозь слёзы, которые всё-таки текут по его щекам. — Ты невозможна, Моран. — Я знаю, Холлинг. Мы сидим в обнимку, и я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим. 72 удара в минуту. Частота «Голода». Но сейчас она звучит не как угроза, а как песня. Как колыбельная, которую мне никогда не пели. — Джия, — говорит он. — А что насчёт твоего видения? Женщина с кристаллом? — Я думала об этом, — я отстраняюсь, но не отпускаю его руки. — Может быть, это не моё прошлое. Может, это будущее? Или параллельная реальность? Орион говорил, что кристаллы могут быть вратами. — Вратами куда? — Не знаю. Но я чувствую — это важно. И это связано с «Голодом». Они ищут не просто сосуды. Они ищут ключ к чему-то. И этот ключ — внутри нас. Возможно, внутри меня. — Или внутри меня, — Джейк касается затылка. — Чип был создан на основе кристаллов. Может, он до сих пор реагирует на них. Может, поэтому мой боевой потенциал аномален. — Ты думаешь, чип активировался? — Нет. Но он не мёртв. Он просто спит. И когда я испытываю сильные эмоции — например, когда ты в опасности, — он просыпается и усиливает меня. — Это опасно? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но я готов рискнуть, если это поможет защитить тебя. — Глупый, — говорю я. — Не рискуй собой. Рискуй мной. Я сильнее. — Ты сильнее, — соглашается он. — Но я упрямее. — Это мы ещё проверим. Мы улыбаемся друг другу, и в этот момент я понимаю, что мы уже не просто команда. Мы — нечто большее. Две половинки одного целого. И если одна сломается, вторая тоже не выживет. — Нам нужно рассказать остальным, — говорю я. — О чипе. О твоём прошлом. Но не сейчас. Когда будем готовы. — Когда я буду готов, — поправляет он. — Это моя тайна. И я сам решу, когда её открыть. — Хорошо. — Я киваю. — Но не тяни слишком долго. Тайны имеют привычку вылезать наружу в самый неподходящий момент. — Как мы с тобой? — он подмигивает. — Как мы с тобой, — соглашаюсь я. --- В три часа ночи мы спускаемся с крыши. Коридоры базы всё так же пусты, но теперь тишина кажется не гнетущей, а уютной. Мы идём рядом, наши плечи касаются, и я чувствую, как его тепло перетекает в меня. — Ты завтракать будешь? — спрашивает он, когда мы останавливаемся у двери в мою комнату. — Как обычно. — Омлет? — С маслом. — Без маргарина, — он серьёзно кивает. — Я запомнил. — Ты всё запоминаешь, Джейк. — Только то, что важно. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах вопрос — можно ли поцеловать? Он не спрашивает вслух, потому что боится отказа. Но я не откажу. Я привстаю на цыпочки и касаюсь губами его щеки. Быстро, почти по-дружески. Но он замирает, и я чувствую, как его пульс учащается. — Спокойной ночи, Холлинг, — говорю я. — Спокойной ночи, Моран. — Его голос севший, непривычно низкий. Я захожу в комнату, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится как бешеное. Щёки горят. На губах — вкус его кожи, солоноватый, с примесью геля для душа. Что ты делаешь, Джия? Ты же командир. Ты должна держать дистанцию. Но дистанции больше нет. И никогда не было. Просто я делала вид, что она есть. Я ложусь в кровать, закрываю глаза и впервые за долгое время засыпаю с улыбкой. --- Утро начинается с сирены. Не учебной — боевой. Я выскакиваю из кровати, натягиваю форму и бегу в командный отсек. Там уже все, кроме Джейка. — Где Холлинг? — спрашивает Трой. — Я здесь, — он вбегает следом, запыхавшийся, с непривычно серьёзным лицом. — Что случилось? — «Голод» атакует портовый район, — Ной выводит на экран карту. — Не пятеро — десять. В два раза больше, чем раньше. И они... они берут заложников. Не просто захватывают, а... превращают. — Превращают? — переспрашивает Эмма. — Я зафиксировал резонанс на нескольких частотах. «Голод» не только поглощает людей — они заражают их. Те, кого они коснулись, начинают вести себя агрессивно, теряют контроль, нападают на окружающих. Это как вирус. — Зомби-апокалипсис, — бормочет Джейк. — Моя любимая тема. — Не время для шуток, — рычит Трой. — Сбор через пять минут. Полная экипировка. Мы должны остановить их до того, как зараза распространится на жилые кварталы. Мы разбегаемся. Я хватаю Джейка за руку, когда он проходит мимо. — Будь осторожен, — говорю я тихо. — Твоё плечо ещё не зажило. — Оно заживёт быстрее, если я буду в бою, — он пожимает плечами. — Чип ускоряет регенерацию. Ещё один побочный эффект. — Всё равно. Не геройствуй. — Ты мне это говоришь? — он усмехается. — Джия, ты — королева геройства. — А ты — король глупости. Будем квиты. — Идёт. Он сжимает мою руку на секунду, и я чувствую, как его пальцы дрожат. Не от страха — от напряжения. Он знает, что этот бой будет сложнее предыдущих. — Идём, — говорю я. — Спасём мир. Как обычно. — Как обычно, — эхом отзывается он. --- Порт встретил нас дымом и криками. «Голод» — десять фигур в чёрной броне — стояли на причале, окружённые людьми. Не заложниками в привычном смысле — они не стояли на коленях с поднятыми руками. Они бродили, как сомнамбулы, с пустыми глазами и бесцельными движениями. — Они заражены, — констатирует Ной, сканируя толпу. — Но ещё не полностью. Мы можем их спасти, если отключим «Голод» достаточно быстро. — Тогда не теряем времени, — Трой активирует морфер. — Рейнджеры, в бой! Мы трансформируемся — красный, жёлтый, синий, зелёный, розовый и серебряный — и бросаемся вперёд. Бой хаотичен. «Голод» использует заражённых как живой щит — они не нападают на нас, но мы не можем атаковать в полную силу, потому что рискуем убить невинных. Джейк работает мечом, отбивая удары, но я вижу — его левое плечо болит. Каждый взмах даётся ему с трудом. — Джейк, прикрой меня! — кричу я, и он кидается вперёд, закрывая меня от удара справа. — Плохо дело, — бормочет он. — Их слишком много. — Мы справимся. — Ты оптимистка. — Нет. Я реалистка. У нас нет выбора. В какой-то момент я замечаю, что один из «Голода» — женщина с треснувшей бронёй — смотрит не на меня, а на Джейка. Её глаза — жёлтые, вертикальные — сужаются. — Он носитель, — шипит она. — В нём есть чип. Он идеальный сосуд. — Не подходи к нему! — я стреляю, но она уклоняется и исчезает в дыму. — Что она сказала? — Джейк поворачивается ко мне. — Они знают про чип. — Откуда? — Не знаю. Но нам нужно убираться отсюда. Мы отступаем к остальным. Трой командует концентрировать огонь по лидерам, и мы постепенно тесним «Голод» к воде. Но они не сдаются — они становятся только агрессивнее. И тогда я слышу голос. Не мамин. Не Джейка. Другой — глубокий, древний, как само время. «Джия Моран, дочь Элианы и Маркуса, внучка Элеоноры, которая носила камень до тебя». Я замираю. Элеонора — это имя моей бабушки. Она умерла, когда мне было пять, и я почти не помню её. Но мама говорила, что у неё был странный камень — «семейная реликвия», зелёный, пульсирующий. — Джейк, — шепчу я. — Я знаю, откуда у меня видение. — Что? — Кристалл был у моей бабушки. Он передался по наследству. И он... он внутри меня. Не в морфере. Во мне. — Джия, это невозможно. — А чип в твоей спине — возможно? — я смотрю на него. — Джейк, мы оба — носители. Ты — искусственный, я — природный. И «Голод» охотится за нами. В этот момент женщина с треснувшей бронёй появляется перед нами. — Да, — говорит она. — Вы — ключи. Ты, Джия Моран, — наследница древнего кристалла, вживлённого в твою ДНК. И ты, Джейк Холлинг, — творение человеческих рук, которое стало больше, чем оружие. Вместе вы можете открыть дверь. Дверь в наш мир. Мир, который мы потеряли. — Мы не будем открывать никакую дверь, — рычит Джейк. — Вы откроете. Добровольно или силой. Потому что дверь уже начала открываться. Вибрации, которые вы чувствуете — это не мы. Это ваш собственный резонанс. Вы зовёте нас, даже не зная об этом. Я чувствую, как частота внутри меня — 72, 80, 90 ударов в минуту — растёт. Мои руки начинают светиться зелёным — не от морфера, а изнутри. — Джия! — кричит Джейк. — Ты светишься! — Я знаю! — я пытаюсь успокоиться, взять себя в руки, но не могу. Частота растёт, и я слышу голос бабушки: «Джия, не бойся. Свет — это не враг. Свет — это ты». — Что мне делать? — шепчу я. «Прими его. Перестань бороться. Резонанс не поглотит тебя, если ты не будешь сопротивляться». — Но я могу исчезнуть! «Ты не исчезнешь. У тебя есть якорь. Мальчик с чипом. Он держит тебя». Я смотрю на Джейка. Он сжимает мою руку, и я чувствую, как его тепло перетекает в меня, стабилизируя частоту. — Я здесь, — говорит он. — Я не отпущу. Я закрываю глаза и перестаю бороться. Частота достигает 100 ударов. Потом 120. Потом 150. Свет внутри меня становится ослепительным. А потом — тишина. Я открываю глаза. Я стою на том же месте, но мир вокруг изменился. Он стал... ярче. Каждая деталь — каждая трещина на асфальте, каждая капля воды на перилах — видна с невероятной чёткостью. Я слышу сердцебиение каждого человека в порту. Я чувствую их страх, их надежду, их боль. — Что со мной? — шепчу я. — Ты проснулась, — отвечает женщина-«Голод». — Твой кристалл активировался. Ты теперь не просто рейнджер. Ты — врата. — Нет, — Джейк заслоняет меня собой. — Она — Джия. И она никуда не пойдёт. — Уже пошла, — женщина указывает на мои руки. — Посмотри. Я смотрю. Мои ладони светятся зелёным, и из этого света формируется... портал. Маленький, размером с кулак, но настоящий. Я вижу в нём другой мир — тёмный, пустынный, с фиолетовым небом и развалинами городов. — Это наша родина, — говорит женщина. — Мы уничтожили её своими руками. Теперь мы ищем новый дом. Ваш мир подходит. Но нам нужны ключи, чтобы открыть дверь полностью. Ты — один ключ. Он — второй. — Я не отдам ему свой мир, — я сжимаю кулак, и портал исчезает. — Ни вам, ни кому другому. — Ты не сможешь контролировать это вечно, — женщина качает головой. — Кристалл в твоей крови будет расти. Он будет требовать выхода. И однажды ты откроешь дверь — случайно, во сне, в момент слабости. И тогда мы войдём. Все. И вы не сможете нас остановить. Она исчезает в фиолетовой вспышке, и остальные «Голод» следуют за ней. Заражённые люди падают на землю — без сознания, но живые. — Они отступили, — констатирует Ной. — Но это не победа. Это тактика. — Они хотят, чтобы Джия боялась, — говорит Эмма. — Чтобы её страх открыл портал. — И они правы, — я смотрю на свои руки. Свет погас, но я чувствую — он внутри. Всегда внутри. — Я не могу это контролировать. — Научишься, — Джейк берёт меня за плечи. — Мы научимся вместе. Ты же помнишь, что я тебе сказал на крыше? — Что я — не бракованная? — Что ты — чудо. — Он улыбается. — И чудеса можно контролировать. Нужно только перестать бояться. — Я боюсь, — признаюсь я. — Боюсь, что открою дверь и погублю всех. — Не откроешь. Я не дам. — Он сжимает мои плечи. — Я же сказал — ты мой маяк. А маяки не тонут. Я смотрю на него — на его растрепанные волосы, на ссадину на скуле (не заметила, когда он успел получить), на его глаза, в которых нет страха. Только решимость. — Ты идиот, — говорю я. — Я знаю, Моран. — Но ты мой идиот. — Тоже знаю. Он притягивает меня к себе — при всех, при Ною, Эмме, Трое, Орионе — и я не сопротивляюсь. Потому что я устала притворяться, что между нами ничего нет. — О, — говорит Орион. — Их сердечные ритмы синхронизировались. Это признак... — Молчи, Орион, — перебивает Эмма с улыбкой. — Но это научный факт. — Молчи. Я прячу лицо у Джейка на груди и впервые за долгое время чувствую себя... защищённой. Не потому что он сильнее. А потому что он рядом. --- Мы возвращаемся на базу в подавленном настроении. Ной обрабатывает данные, Эмма разговаривает с Троем о стратегии, Орион ушёл в архив искать информацию о древних кристаллах. А мы с Джейком сидим в ангаре, на том самом диване, где всё начиналось. — Ты как? — спрашивает он. — Как будто внутри меня живёт бомба, — честно отвечаю я. — Которая может взорваться в любой момент. — Знакомое чувство, — он кивает. — У меня внутри чип — тоже бомба. Только моя не взрывается, а усиливает. — Ты думаешь, наши «бомбы» связаны? — Не думаю, а знаю. — Он берёт мою руку. — Смотри. Он прижимает мою ладонь к своему затылку, туда, где под кожей спрятан чип. Я чувствую пульсацию — не 72 удара, а другую, более глубокую, древнюю. — Он реагирует на тебя, — говорит Джейк. — С того момента, как ты засветилась в порту, чип проснулся. Он резонирует с твоим кристаллом. — Это опасно? — Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но, может быть, это наш шанс. Если мы сможем контролировать резонанс, то сможем открывать и закрывать дверь по своему желанию. Не давая «Голоду» войти. — Или впуская их, чтобы уничтожить, — добавляю я. — Или так. Мы смотрим друг на друга. В наших глазах — решимость и страх в равных пропорциях. — Нужно рассказать остальным, — говорю я. — Всю правду. О чипе. О кристалле в моей крови. О бабушке. О том, что мы — ключи. — Ты готова? — Нет. Но и тянуть нельзя. «Голод» знает о нас больше, чем мы сами. Если мы не опередим их, они воспользуются нашим незнанием. — Хорошо, — Джейк встаёт. — Тогда созываем совет. Прямо сейчас. Он протягивает мне руку, и я беру её. — Вместе? — спрашивает он. — Вместе, — отвечаю я. Мы идём в командный отсек, где уже собираются остальные. Эмма смотрит на наши сцепленные руки и ничего не говорит — только улыбается краешком губ. Трой хмурится, но не перебивает. Ной поправляет очки, готовясь записывать. Орион замирает с банкой энергетика в руке. — У нас есть кое-что важное, — начинаю я. — И это изменит всё, что вы знаете о нас. О «Голоде». О кристаллах. Я рассказываю. О бабушке Элеоноре, о зелёном камне, который передавался в нашей семье из поколения в поколение. О том, как я думала, что это просто побрякушка, а оказалось — артефакт древней цивилизации. О том, как кристалл вживился в мою ДНК, сделав меня носителем. Потом слово берёт Джейк. Он говорит о родителях, об аварии, о дяде и лаборатории, о чипе, который должен был сделать его идеальным солдатом, но сделал... человеком. Говорит спокойно, без надрыва, как будто читает лекцию. Но я вижу, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. Когда мы заканчиваем, в отсеке тишина. Тяжёлая, звенящая тишина. — Вы... вы оба прошли через это, — наконец говорит Эмма. — И молчали. Годами. — Мы боялись, — отвечаю я. — Боялись, что вы посмотрите на нас как на монстров. Как на оружие. Как на угрозу. — Вы не монстры, — Трой подходит и кладёт руку мне на плечо, а другую — Джейку на здоровое. — Вы — наша семья. И семьи не бросают. — Я проведу полное сканирование, — говорит Ной, и в его голосе слышится деловая решимость. — Может быть, мы сможем использовать ваши способности против «Голода». Не как оружие, а как... ключ к их уничтожению. — Я помогу, — добавляет Орион. — В моей галактике были подобные случаи. Носители кристаллов, которые становились стражами врат. Это почётно, но опасно. — Мы знаем, — Джейк сжимает мою руку. — Но у нас нет выбора. — Выбор всегда есть, — возражает Трой. — Вы могли бы уйти. Спрятаться. Отдать морферы и жить обычной жизнью. — Без морферов мы не сможем защитить город, — говорю я. — А без нас «Голод» найдёт других носителей. Или создаст. Мы — единственные, кто может остановить их. — Не единственные, — Трой улыбается. — Есть ещё мы. Пятеро рейнджеров, которые не дадут вам упасть. Вместе мы — команда. Вместе мы — сила. — Очень пафосно, — бормочет Джейк. — Но правдиво, — отзывается Эмма. Мы стоим в кругу — шестеро рейнджеров, которые когда-то были незнакомцами, а теперь стали друг для друга всем. И я чувствую, как частота внутри меня успокаивается. 72 удара. 56. 40. — Она падает, — шепчет Ной, глядя на датчики. — Частота Джии возвращается к норме. — Потому что я больше не боюсь, — говорю я. — У меня есть вы. У меня есть он. — Я смотрю на Джейка. — Я не одна. — Никогда не была одна, — он наклоняется и целует меня в лоб — легко, почти невесомо, но я чувствую это каждой клеточкой. — Просто не знала об этом. — Теперь знаю. Мы улыбаемся друг другу, и в этой улыбке — всё. Наше прошлое, наше настоящее и наше будущее. Которое мы напишем сами. Даже если для этого придётся открыть дверь. Но на этот раз — не для «Голода». А для света. Конец пятой главы. --- В шестой главе: Тренировки по контролю над кристаллом и чипом, неожиданное открытие о связи Джии и Джейка, а также первая попытка «Голода» атаковать базу рейнджеров изнутри.