Снимок 8. Возвращение домой

2022 год. На фото: утро, кухня в квартире Чимина. На столе — завтрак, свежевыжатый сок и две кружки с кофе. В дверях стоит растерянный Чимин в старой футболке, а у плиты — Аин с полотенцем через плечо. Два года. Два долгих года они учились быть друзьями. Учились не прикасаться, не смотреть слишком долго, не вспоминать. Учились жить с пустотой внутри, которая никак не хотела затягиваться. Чимин думал, что привык. Думал, что боль стала тише. Думал, что можно двигаться дальше. Но вечером, когда он оставался один в своей пустой квартире, стены начинали давить, а тишина — звенеть в ушах. Всё здесь напоминало о ней. Её кружка на кухонной полке — та самая, с надписью «Лучшему менеджеру в мире», которую она не взяла, когда уходила. Её полотенце в ванной — мягкое, синее, он так и не выбросил. Её подушка на кровати — он спал на ней по ночам, вдыхая давно выветрившийся запах. Он никогда не пил. Ну, почти никогда — бокал шампанского на праздники, глоток вина за ужином, не больше. Но в тот вечер что-то сломалось. Он сидел на кухне, смотрел на её кружку, и внутри него разрасталась такая тоска, что, казалось, она разорвёт его на части. Он открыл бутылку виски — ту, что стояла в баре для гостей, которую никто никогда не пил. Налил полстакана. Посмотрел на него долгим взглядом. Выпил залпом. Налил ещё. Он почти не пил крепкий алкоголь — организм не привык, и голова закружилась почти сразу. — Какого чёрта, Пак Чимин? — спросил он себя. — Два года прошло. Два года! А ты всё там же. Он не помнил, сколько выпил. Стакан за стаканом, воспоминания за воспоминаниями. Вот она смеётся над его шуткой — первый год их знакомства. Вот она сидит на крыше старого общежития, говорит, что боится, что станет лишней. Вот она держит его за руку в больнице, после операции, и её пальцы такие тёплые, такие родные. Вот они танцуют на кухне под медленную песню, и она наступает ему на ноги, и он говорит: «Ничего страшного, я танцор, я выдержу». Вот она собирает вещи. Кладёт кружку обратно в шкаф. Убирает его футболку обратно в ящик — ту самую, в которой она спала по ночам. Уходит. Хлопает дверью. Он снова налил. Слёзы текли по его щекам, но он их не вытирал. Зачем? Никто не видел. Никто не придёт. Он один в этой огромной пустой квартире, где когда-то был дом. Он достал телефон. Посмотрел на её контакт. «Ким Аин. Главный менеджер». Фотография была старой — они сделали её в первый год их отношений, она смеялась, он поцеловал её в щёку, и Чонгук успел снять. Он смотрел на эту фотографию и не узнавал себя. Кто этот счастливый парень? Куда он делся? Он нажал «вызов» — не думая, не решая, просто пальцы сделали это сами. Гудок. Два. Три. Четыре. Он уже хотел сбросить, когда она ответила. — Чимин? — голос сонный, взволнованный. — Час ночи. Что случилось? — Аин, — выдохнул он. Голос был пьяным, хриплым, чужим — она никогда не слышала его таким. — Ты... ты можешь приехать? — Ты пьян? — она проснулась окончательно. В её голосе смешались ужас и непонимание. — Ты же не пьёшь! Что случилось? — Могу я попросить тебя? Как друга? — он не ответил на её вопрос. — Просто приезжай. Пожалуйста. Мне очень плохо. Повисла тишина. Он слышал её дыхание — быстрое, неровное. Она колебалась. Он боялся, что она откажется. — Адрес, — сказала она наконец. — Я помню. Он продиктовал. Она сказала: «Жди», и повесила трубку. Аин сидела в своей маленькой квартире и сжимала телефон так, что побелели костяшки. Час ночи. Он пьян. Он почти не пьёт. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Она вскочила с кровати, натянула джинсы, свитер — тот самый, старый, в котором когда-то засыпала у него на плече. Накинула пальто, схватила сумку. Выбежала на улицу, поймала такси — своих нервов за руль не хватило бы. В машине она не могла усидеть на месте. В голове крутились мысли: «Что с ним? Почему он позвонил именно мне? Почему не Юнги, не Хосоку, не Намджуну? Почему я?» Она знала почему. Но боялась себе признаться. Она достала телефон, написала ему: «Я еду. Дверь не закрывай». Ответа не было. Она набрала ещё раз — не взял. Сердце колотилось где-то в горле. Она подъехала к его дому — тому самому, где они жили вместе. Набрала код домофона, который помнила наизусть — он не поменял его за два года. Дверь щёлкнула, открылась. Она поднялась на лифте. Дверь в квартиру была приоткрыта — он оставил её для неё. Она толкнула дверь и вошла. В квартире пахло алкоголем и тоской. Свет горел только на кухне. Аин прошла туда и замерла. Чимин сидел за столом, положив голову на руки. Рядом — почти пустая бутылка виски и стакан. Он был бледный, растрёпанный, в старой футболке. — Чимин, — она подошла ближе, села напротив. — Что с тобой? Он поднял голову. Глаза красные, опухшие — он плакал. Много. Сильно. — Аин, — его голос сорвался. — Ты приехала. Ты правда приехала. — Ты позвонил, — она осторожно взяла бутылку, убрала её подальше. — Конечно, я приехала. Ты мой друг. — Друг, — он усмехнулся — горько, разбито, и от этой усмешки у неё защемило сердце. — Друг. Да. Конечно. Она налила ему воды, протянула стакан. — Пей. И рассказывай, что случилось. Он выпил воду, поставил стакан на стол и посмотрел на неё. В его глазах была такая тоска, что ей стало трудно дышать. — Что случилось? — он повторил её вопрос и покачал головой. — Всё случилось. Два года назад. А я до сих пор не могу это пережить. — Чимин... — Ты не представляешь, — он провёл руками по лицу. — Ты не представляешь, как я живу. Я просыпаюсь каждое утро и поворачиваюсь на твою сторону кровати. А тебя нет. Я варю кофе — и варю на двоих. А потом выливаю второй, потому что пить одному мне грустно. Я смотрю на твою кружку на полке и вспоминаю, как ты улыбалась, когда я подарил её тебе. Я слышу твой голос в коридоре на работе и не могу подойти, потому что мы друзья, и друзья не подходят просто так. Я схожу с ума, Аин. Я схожу с ума. Она смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Она знала. Она тоже просыпалась и поворачивалась на его сторону. Она тоже варила кофе на двоих. Она тоже слышала его голос и не могла подойти. Но слышать это от него — было по-другому. Было как удар под дых. — Ты мне снишься, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Каждую ночь. Я вижу тебя во сне — ты смеёшься, ты гладишь меня по щеке, ты говоришь, что любишь. А просыпаюсь — и тебя нет. И это убивает меня. Каждое утро. Каждый день. Каждый вечер. Я не знаю, как это остановить. Слёзы снова потекли по его щекам. Он плакал — не скрываясь, не стыдясь. Просто сидел и плакал, как ребёнок, который потерял самое дорогое. — Я ходил к психологу, — сказал он, вытирая лицо дрожащими руками. — Я пил таблетки, я работал до изнеможения, я пытался встречаться с другими. Ничего не помогает. Ты везде. Ты в каждой ноте, которую я пишу. Ты в каждом танце, который я танцую. Ты в каждом вдохе и каждом выдохе. Она протянула руку, чтобы успокоить его, но он отшатнулся — резко, испуганно, будто она могла ударить. — Не надо, — сказал он. — Ты нереальна. Ты — галлюцинация. Ты не можешь быть здесь. Ты ушла два года назад. Ты не возвращалась. Это алкоголь играет со мной. — Чимин... — Ты — не она, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное, почти безумное. — Она не пришла бы. У неё своя жизнь. Она счастлива без меня. А ты — просто моё воображение. Мой мозг решил надо мной пошутить. Ты — не настоящая. Аин замерла. Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней был не тот Чимин, который шутил на репетициях, который улыбался фанатам, который танцевал так, что у неё перехватывало дыхание. Перед ней был сломленный человек, который два года носил в себе эту боль, и сейчас она выплёскивалась наружу, как лава из жерла вулкана. — Чимин, — она подошла ближе, несмотря на его протесты, и опустилась перед ним на колени, заглядывая в глаза. — Я настоящая. Я здесь. Ты позвонил мне, и я приехала. — Нет, — он закрыл лицо руками. — Ты не настоящая. Ты — сон. Я сейчас проснусь, и тебя снова не будет. — Тогда не просыпайся, — сказала она тихо и взяла его руки в свои. — Я останусь. Я никуда не уйду. Он поднял голову, посмотрел на неё — долгим, недоверчивым взглядом. Потом медленно поднял руку и коснулся её щеки. Пальцы дрожали. — Ты тёплая, — прошептал он. — У галлюцинаций не бывает тепла. — Потому что я не галлюцинация, — она накрыла его ладонь своей. — Я здесь. Правда. Он всхлипнул — один раз, коротко, сдавленно — и вдруг рухнул в её объятия, уткнулся лицом в её плечо и заплакал. Плакал навзрыд, как в детстве, когда мир рушится и не знаешь, как его собрать. Она обняла его, прижала к себе, гладила по спине, по волосам, шептала что-то бессвязное — «тише, всё хорошо, я здесь, я с тобой». — Не уходи, — прошептал он, когда слёзы немного стихли. — Пожалуйста. Не уходи. — Не уйду, — пообещала она. — Пойдём. Тебе нужно лечь. Она помогла ему подняться, повела в спальню. Он шёл, шатаясь, тяжело опираясь на её плечо. В спальне она уложила его на кровать, сняла с него футболку — он даже не заметил, он уже почти спал, веки слипались, дыхание выравнивалось. — Поспи, — она укрыла его одеялом. — Я буду рядом. — Не уходи, — повторил он, уже проваливаясь в сон. — Не уйду, — она поцеловала его в лоб. — Обещаю. Она сидела рядом на краю кровати, смотрела на его лицо — осунувшееся, уставшее, с красными от слёз глазами — и думала. Думала о том, что он сказал. О том, как он жил все эти два года. О том, как жила она. Она тоже не спала ночами. Тоже вспоминала. Тоже сравнивала всех мужчин с ним. И никто не выдерживал сравнения. Она вышла на кухню, убрала бутылку, вымыла стакан. Прибралась — потому что не могла сидеть без дела, потому что её руки должны были чем-то заниматься, пока голова работала. Села на диван в гостиной — тот самый, где они когда-то смотрели фильмы, где она засыпала у него на плече, где он целовал её в висок и говорил: «Ты — моё всё». Она обвела взглядом комнату. Всё осталось по-прежнему. Те же шторы, тот же плед, та же кружка на полке. Он ничего не выбросил. Ничего. Даже зубная щётка, наверное, осталась в ванной. Он жил в музее их любви. «Что мы делаем? — подумала она. — Мы оба страдаем. Мы оба не можем забыть. Мы оба любим. И мы оба боимся». Она встала, прошлась по комнате. Взяла с полки их общую фотографию — они на крыше старого общежития, она смеётся, он смотрит на неё с такой любовью, что у неё перехватывает дыхание. Она поставила фотографию на место. Вернулась в спальню. Посмотрела на спящего Чимина. Он спал беспокойно — хмурился, что-то бормотал, иногда вздрагивал. Она села рядом, взяла его за руку. Он успокоился сразу — будто почувствовал её тепло сквозь сон. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак. И я дура. Мы оба дураки. Она просидела так до утра. Думала. Вспоминала. Плакала — тихо, без звука, чтобы не разбудить. А под утро приняла решение. Она больше не хотела бояться. Она хотела быть с ним. Здесь и сейчас. Не завтра. Не через месяц. Сейчас.

***

Чимин проснулся от запаха. Это был не просто запах еды — это был запах дома. Кимчи-чиге, который она варила по особому рецепту, с добавлением тунца и зелёного лука. И ещё что-то сладкое — блинчики с корицей, которые она пекла только по воскресеньям. Голова гудела, во рту было сухо, но это было неважно. Важно было то, что он не один. Кто-то был на кухне. Он сел на кровати, потёр виски. Не помнил, что вчера произошло. Помнил только, что пил. Много. Что звонил кому-то. Кому — не помнил. Голова раскалывалась. — Чонгук? — крикнул он, натягивая чистую футболку. В комнате было прохладно, окно открыто — утренний ветер колыхал шторы. — Ты пришёл? Он вышел на кухню, потирая висок, и замер. У плиты стояла Аин. В его старой футболке. С его полотенцем через плечо. Она помешивала что-то в кастрюле, напевала себе под нос — какую-то старую песню, которую они слушали вместе, когда были счастливы. Свет из окна падал на её волосы, делая их золотистыми. — Аин? — его голос сорвался, превратился в хрип. — Что... что ты здесь делаешь? Она обернулась, улыбнулась ему — солнечной улыбкой, которую он не видел два года. Улыбкой, которая раньше принадлежала только ему. — Доброе утро, — сказала она. — Я готовлю завтрак. Садись. — Я не понимаю, — он сел на стул — или его ноги подкосились, он не понял. — Как ты... почему ты... я ничего не помню. — Я знаю, — она подошла к нему, поставила на стол тарелку с блинчиками — золотистыми, посыпанными сахаром и корицей. Рядом — пиала с супом кимчи-чиге, пузырящимся и ароматным. — Ты был очень пьян. Ты звонил мне. Я приехала. — Я звонил тебе? — он схватился за голову. — Боже. Что я тебе сказал? — Сначала поешь, — она поставила перед ним стакан с мутной жидкостью. — Выпей это. От похмелья. Он взял стакан, понюхал. Пахло манго и лаймом — свежо, цитрусово, вкусно. — Что это? — Манговое молоко с соком лайма, — она села напротив и подперла подбородок рукой, смотря на него с какой-то новой нежностью. — Твоё любимое средство. Помнишь? Ты всегда просил его сделать, когда у тебя болела голова после концертов. Он смотрел на неё, не веря своим глазам. Она помнила. Спустя два года она помнила, что ему помогает от головной боли. Она приехала к нему посреди ночи. Она готовит ему его любимый суп. Она в его футболке. Это был сон? Или реальность? — Я не понимаю, — повторил он. — Зачем ты это делаешь? — Выпей сначала, — сказала она. — Потом поговорим. Он выпил. Молоко с манго и лаймом — вкус детства, вкус их отношений, вкус дома. Поставил стакан, посмотрел на неё. — Я ничего не помню, — сказал он. — Помню, что пил. Что смотрел на твою кружку. Что нажал «вызов». А дальше — провал. Что я тебе сказал? Что я сделал? Я обидел тебя? Я... Она встала, обошла стол и села к нему на колени. Он замер — его тело помнило её вес, её тепло, её запах. Она была настоящей. Не галлюцинацией. Не сном. Он медленно поднял руки и обнял её за талию — боясь, неуверенно, будто она могла исчезнуть в любую секунду. — Ты мне сказал много чего, — она взяла его лицо в ладони. — Ты сказал, что я тебе снюсь. Что всё в квартире напоминает обо мне. Что ты не можешь забыть. Что ты не можешь жить. — Боже, — он закрыл глаза. — Я не хотел... — А потом ты сказал, что я — галлюцинация, — она улыбнулась уголками губ. — Что я не могу быть настоящей, потому что я ушла и не вернулась. — Аин... — Хочешь узнать, реальна я или нет? — спросила она. Она смотрела на него — в самое сердце. И прежде чем он успел ответить, она поцеловала его. Медленно. Осторожно. Пробуя его губы на вкус — словно в первый раз. Этот поцелуй был не жадным и не отчаянным. Он был возвращением домой. Тихим, нежным, долгожданным. Она целовала его так, будто боялась сломать. Будто он был сделан из стекла. Он не сразу ответил — слишком был в шоке. А потом его руки сами притянули её ближе, и он поцеловал её в ответ — с той же нежностью, с той же осторожностью. Два года одиночества. Два года пустоты. Два года снов, которые заканчивались пробуждением. А теперь она была здесь. Настоящая. Тёплая. Его. Она отстранилась первой, тяжело дыша. Её губы припухли, глаза блестели от слёз — счастливых, наконец-то счастливых. — Реальна? — спросила она. — Реальна, — выдохнул он. — Боже, Аин. Что это значит? Что происходит? — Это значит, что я больше не хочу бояться, — она провела пальцами по его щеке, по губам, по скулам — изучала его лицо заново, будто видела в первый раз. — Это значит, что я люблю тебя. И что я устала притворяться, что не могу без тебя жить. Он смотрел на неё, не дыша. Боялся, что если выдохнет, она исчезнет. — Я думала всю ночь, — она заглянула ему в глаза. — Сидела рядом с тобой, пока ты спал, и думала. О том, что мы оба страдаем. О том, что мы оба не можем забыть. О том, что мы оба любим — и оба боимся. И я поняла, что устала бояться. Я хочу быть с тобой. Я хочу просыпаться рядом с тобой. Я хочу пить с тобой кофе по утрам. Я хочу ссориться с тобой из-за разбросанных носков. Я хочу всё. Всё, что у нас было. И даже больше. — Аин... — его голос сорвался. — Ты изменился, — она провела пальцами по его волосам, убирая их со лба. — Я видела. Последние два года ты был другим. Спокойнее. Увереннее. Ты не лез в мою личную жизнь, даже когда я общалась с Джихуном. Ты научился доверять. — Я научился, — он кивнул. — Это было трудно. Но я научился. — Тогда... — она замолчала, глядя на него. — Тогда у нас есть шанс? — У нас есть шанс, — сказал он. — Если ты хочешь. — Я хочу, — она выдохнула, и в её глазах блеснули слёзы — но не боли, а облегчения. Слёзы человека, который наконец перестал бежать. — Боже, Чимин. Я так хочу. Но... — Что? — он напрягся, пальцы впились в её талию. — Я хочу, чтобы мы не торопились, — она сжала его ладони. — Я хочу быть с тобой. Но я не хочу сразу переезжать. Я хочу встречаться. Как в самом начале. Ходить на свидания. Узнавать друг друга заново. Без давления. Без обязательств. — Ты предлагаешь мне встречаться как в школе? — он усмехнулся — впервые за долгое время тепло, по-настоящему. — Я предлагаю тебе не повторять прошлых ошибок, — она серьёзно посмотрела на него. — Мы оба изменились. Но нам нужно время, чтобы привыкнуть к новым нам. Жить вместе сразу — это слишком большой шаг. Я не готова. Не сейчас. — А когда будешь готова? — Не знаю, — она пожала плечами. — Может быть, через месяц. Может быть, через полгода. Но я хочу, чтобы мы делали это постепенно. Чтобы не сломаться снова. — Хорошо, — он кивнул. — Я согласен. Лишь бы ты была рядом. Хотя бы так. — Спасибо, — она улыбнулась и поцеловала его в уголок губ. — Ты не представляешь, как я по тебе скучала. — Представляю, — он обнял её, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. — Я тоже скучал. Каждый день. Она уткнулась в его шею, вдохнула знакомый запах — тот самый, который не могла забыть два года. — Знаешь, — сказала она тихо. — За эти два года у меня никого не было. Кроме тебя. — А Джихун? — спросил он, гладя её по спине. — Мы не дошли дальше кофе, — она покачала головой. — Я не могла. Сравнивала всех с тобой. И никто не выдерживал. — У меня тоже никого не было после Соён, — сказал он. — Я пытался. Не получилось. — Потому что мы созданы друг для друга, — она подняла голову и посмотрела на него. — Знаешь, сколько раз я себе это говорила? Сто. Тысячу. Но боялась признать. Боялась, что если признаю, то должна буду что-то сделать. А делать ничего не хотела. Боялась. — А теперь? — А теперь я поняла, что бояться глупо, — она провела пальцем по его губам. — Что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страхи. Что я люблю тебя. Что ты любишь меня. И что мы оба заслуживаем второго шанса. — Ты — единственная, кого я хочу, — сказал он. — Всегда была. И всегда будешь. — Я тоже хочу только тебя , — она поцеловала его — коротко, нежно. — Ты — мой единственный мужчина, Чимин. Был и остался. Никого другого мне не нужно. Он смотрел на неё — на её улыбку, на её глаза, на её руки, которые держали его лицо — и не мог поверить. Два года ада закончились. Она вернулась. Она была здесь. В его футболке. На его кухне. В его жизни. Он наклонился и поцеловал её — медленно, благодарно. Она ответила, прижимаясь ближе. Её пальцы скользнули в его волосы. Его руки обвили её талию. Поцелуй становился глубже, но не терял нежности — они словно заново учились друг другу, забывая, как это было раньше. Он подхватил её на руки. Она ахнула от неожиданности, рассмеялась — тихо, счастливо — и обвила его шею руками. Он понёс её в спальню. По дороге она целовала его в шею, в плечо, в подбородок — легко, порхающими поцелуями. Он пнул дверь ногой и опустил её на кровать — ту самую, на которой она не спала два года, но которая всё ещё помнила её тепло. Свет из окна падал на её лицо, делая его почти прозрачным. Он смотрел на неё — на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на глаза, которые смотрели на него с такой любовью, что у него перехватывало дыхание. Он медленно провёл пальцами по её щеке, по шее, по ключице — изучая, вспоминая, заново открывая. — Я так скучал по твоему лицу, — прошептал он. — По тому, как ты смотришь на меня. — А я скучала по твоим рукам, — она взяла его ладонь, прижалась к ней губами. — По тому, как ты касаешься меня. Он наклонился и поцеловал её лоб, потом веки, потом нос, потом уголки губ — медленно, благоговейно, будто она была святыней. Она вздохнула, когда его губы коснулись её шеи — там, где бился пульс. Он чувствовал, как быстро бьётся её сердце. В унисон с его. — Ты дрожишь, — прошептал он. — От счастья, — ответила она, обнимая его. — Не останавливайся. Он не остановился. Его пальцы нашли край его футболки, в которую она была одета — той самой, которую она когда-то носила по ночам. Он медленно потянул ткань вверх, освобождая её плечи, её руки, её тело. Она приподнялась, помогая ему, и футболка упала на пол — туда же, куда уже упала его собственная, которую он снял, даже не заметив когда. Они остались вдвоём — без одежды, без масок, без защиты. Он замер на мгновение, глядя на неё. Два года прошло. Два года он не видел её такой — уязвимой, открытой, прекрасной. Она не изменилась. Или изменилась — стала ещё роднее, ещё желаннее. Он провёл ладонями по её плечам, по её рукам, по её талии — медленно, изучающе, будто пробовал на вкус каждый сантиметр её кожи. — Ты так красива, — выдохнул он. — Я забыл, как это — смотреть на тебя. — Тогда смотри, — она провела пальцами по его груди, по его животу, и он выдохнул, когда её рука скользнула ниже. — Я никуда не ухожу. Она потянула его на себя, и он подчинился — накрыл её тело своим, чувствуя тепло её кожи, её дыхание на своей щеке. Их губы встретились снова — медленно, сладко, с привкусом слёз и счастья. Её ноги обвили его бёдра, её пальцы запутались в его волосах. Он целовал её плечи, её ключицы, и она выгибалась под ним, издавая тихие, счастливые звуки. Они двигались в медленном, почти невесомом ритме — не торопясь, не наступая, не требуя. Это было возвращение. Домой. Друг к другу. С каждым движением он словно заново запоминал её — её запах, её вкус, её тихие вздохи. Она шептала его имя — снова и снова, как молитву, как заклинание, как обещание, что это не сон. А потом мир взорвался. Они кончили почти одновременно — он первый, она следом, прижимаясь к нему так сильно, будто хотела стать частью его. Он уткнулся лицом в её плечо, тяжело дыша. Её пальцы гладили его спину, выписывая какие-то узоры — бессмысленные, но успокаивающие. Они лежали неподвижно несколько минут, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, в ушах шумело. Он чувствовал, как её грудь вздымается в такт его дыханию. Они были единым целым — спутанные волосы, переплетённые ноги, влажные от пота лбы, прижатые друг к другу. — Я... — он выдохнул, не в силах закончить фразу. Воздуха не хватало. — Знаю, — она погладила его по затылку. — Я тоже. Он поднял голову, посмотрел на неё. Её лицо было розовым, глаза блестели, губы припухли от поцелуев. Она выглядела счастливой. И уставшей. И живой. — Как ты? — спросил он, всё ещё тяжело дыша. — Лучше, чем за два года, — она улыбнулась. — А ты? — Не могу дышать, — честно признался он. — Это пройдёт, — она провела пальцем по его губам. — Всё пройдёт. А мы останемся. Он перекатился на бок, увлекая её за собой, и они замерли, глядя друг на друга. Его рука лежала на её талии, её нога была перекинута через его бедро. Они были так близко, что он мог пересчитать её ресницы. Он никогда не уставал это делать. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю, — она поцеловала его в кончик носа. — Я тоже тебя люблю. Он улыбнулся — широко, счастливо, впервые за два года по-настоящему. — Хочешь есть? — спросил он. — Твой суп, наверное, остыл. — Пусть остывает, — она придвинулась ближе, уткнулась носом в его шею. — Я хочу ещё немного полежать. — Сколько захочешь, — он обнял её крепче. — Я никуда не спешу. За окном вставало солнце. Новый день. Новая глава. Их новая история, которую они напишут сами. Без страха. Без сомнений. Только любовь.