Снимок 9. Второй шанс

2023 год. На фото: кухня в квартире Чимина. На столе — две кружки с кофе, на одной из них следы помады. В дверях стоит Чимин, смотрящий на кого-то за кадром с такой нежностью, что это невозможно спутать ни с чем другим. Они встречались полгода. Полгода — и никто не знал. Даже Тэхён, который раньше всё замечал первым. Даже Хосок, который чувствовал такие вещи за километр. Даже Намджун, который был лидером и должен был знать всё, что происходит в группе. Никто не догадывался. Они научились. Два года дружбы, два года жизни под микроскопом, два года наблюдения за тем, как другие пары ошибаются и палятся — всё это пошло им на пользу. Теперь они знали, чего нельзя делать. Нельзя смотреть слишком долго. Нельзя прикасаться без необходимости. Нельзя улыбаться так, будто у вас есть общая тайна. Нельзя задерживать друг у друга после работы. Нельзя оставлять улики. Аин приходила к нему домой только поздно вечером, когда все звёзды уже зажигались на небе, и уходила рано утром, до рассвета, чтобы никто из соседей не заметил. Она приносила с собой сменную одежду в небольшой сумке — никогда не оставляла вещи у него. Чимин поставил её любимую кружку обратно на полку, но теперь она была чистой, сухой, ненужной — никто не пил из неё по утрам, потому что он боялся, что кто-то из ребят зайдёт в гости и увидит. Они оба боялись. Боялись спугнуть. Боялись, что если кто-то узнает, то начнётся то же самое, что и в прошлый раз — советы, вопросы, давление. А им нужна была тишина. Только тишина. Только они вдвоём. Однажды вечером, когда они сидели на кухне в его квартире — уже поздно, за окном темно, только светится вывеска соседнего здания — Аин заговорила об этом первая. Она обхватила ладонями горячую кружку с травяным чаем и смотрела куда-то в сторону, подбирая слова. На ней была его старая футболка — та самая, которую она когда-то носила по ночам, которую он так и не выбросил. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, лицо — без макияжа, уставшее после рабочего дня, но спокойное. Чимин любил её такой. Может быть, даже больше, чем нарядной и накрашенной. — Ты думал о том, чтобы рассказать ребятам? — спросила она, не глядя на него. Чимин, который мыл посуду, замер. Поставил тарелку на сушилку, вытер руки кухонным полотенцем — тем самым, синим, которое она когда-то купила, — и сел напротив неё. — Думал, — ответил он. — Часто. Но каждый раз останавливаю себя. — Почему? — она подняла на него глаза. — Мы же их семья. Они не предадут. - Я знаю, что они не предадут. Но я боюсь не предательства. Я боюсь... другого. —Чего? — он накрыл её руку своей. — Их внимания, — он посмотрел на неё. — Ты помнишь, как было в прошлый раз? Они сразу начали лезть. Хосок устраивал нам свидания. Тэхён подкарауливал нас в подсобке. Намджун оставлял нас вдвоём под любыми предлогами. Юнги хоть и молчал, но смотрел так, будто читал наши мысли. Они хотели как лучше. Но они... они давили. Не специально. Просто потому что любили нас и хотели, чтобы у нас всё получилось. Аин кивнула. — Помню. И я помню, как мы сломались. Не из-за них — из-за себя. Но их давление... оно не помогало. Оно добавляло стресса. Каждый раз, когда Хосок спрашивал «ну как у вас?», я чувствовала, что должна отчитываться. Каждый раз, когда Тэхён подмигивал, я чувствовала, что мы под микроскопом. — Вот именно, — Чимин взял её за руку. — Я не хочу этого сейчас. Нам нужно время. Только нам. Без свидетелей. Без советов. Без «а когда свадьба?» и «а когда дети?». Я хочу просто... быть с тобой. Не спеша. Без давления. — Но ты же понимаешь, что рано или поздно придётся рассказать? — она сжала его ладонь. — Мы не сможем прятаться вечно. — Понимаю, — он кивнул. — Я просто хочу, чтобы мы сами выбрали момент. Когда будем готовы. Когда перестанем бояться. Когда почувствуем, что наша связь достаточно крепка, чтобы выдержать их заботу. — А если мы никогда не перестанем бояться? — Тогда будем бояться вместе, — он улыбнулся. — Как раньше. Помнишь? Она помнила. Тот день на лестнице, когда он пришёл к ней с больной спиной, сел рядом и сказал, что будет бояться за двоих. Он сдержал слово тогда. Сдержит и сейчас. — А если они узнают случайно? — спросила она. — Что тогда? — Тогда скажем правду, — он пожал плечами. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Я хочу, чтобы мы сами рассказали. Когда будем готовы. — И когда это будет? — Не знаю, — он поцеловал её в лоб. — Но я чувствую — скоро. Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. — Ты прав, — сказала она. — Им нельзя рассказывать сейчас. Мы ещё слишком хрупкие. Слишком боимся. Слишком не верим, что это — всерьёз и надолго. — А ты веришь? — спросил он. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах не было сомнений. — Верю, — сказала она. — В тебя. В нас. В то, что у нас получится. — Тогда хватит бояться, — он взял её за подбородок. — Давай просто жить. Каждый день. Без оглядки на прошлое. Без страха перед будущим. Просто — сейчас. — Сейчас, — повторила она и поцеловала его. Их пальцы переплелись. За окном темнел Сеул, на кухне горел тёплый жёлтый свет, и они сидели на просторной кухне его квартиры, обнявшись, и не думали о том, что будет завтра. Только о том, что есть сегодня. И этого было достаточно.

***

Случай представился через месяц. У Хосока был день рождения — тридцать лет. Он решил отметить не скромно, как обычно, а с размахом — снял небольшой ресторан в Каннаме, пригласил всех участников, некоторых старых друзей из индустрии и, конечно, Аин. Она была главным менеджером группы, её присутствие было обязательным — и никто не удивился, когда она вошла в зал. Аин готовилась к этому вечеру три часа. Не потому, что хотела произвести впечатление — скорее, потому что хотела чувствовать себя уверенно. Она перемерила пять нарядов, прежде чем остановиться на простом чёрном платье. Не слишком коротком, не слишком открытом — элегантном, с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями. Волосы она оставила распущенными — они мягкими волнами падали на плечи, чуть касаясь лопаток. Макияж был лёгким, почти незаметным — только подведённые глаза и блеск для губ. Она не любила яркую косметику, предпочитала естественность. И сегодня, в свете ресторанных ламп, она выглядела так, будто её нарисовал старый мастер — каждый штрих был продуман, но казался случайным. На шее — тонкая серебряная цепочка, которую она носила не снимая последние полгода. Чимин подарил её на их первый месяц после примирения. Простую, без кулона, почти невесомую — но она не снимала её даже в душе. Аин вошла в ресторан, и свет упал на её лицо, делая его почти прозрачным. Тэхён, который сидел ближе всех к входу, присвистнул. — Нуна, ты сегодня... — он не нашёл слов, только покачал головой и выдохнул: — Вау. — Прикрой рот, — сказала она, садясь на свободное место между Сокджином и Юнги. — А то муха залетит. — Я серьёзно, — Тэхён обиженно надул губы. — Ты всегда красивая, но сегодня... сегодня ты какая-то светящаяся. Будто влюблённая. Аин почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она сделала вид, что поправляет салфетку. — Просто хороший день, — сказала она. — И не лезь не в своё дело. — Она всегда так говорит, когда что-то скрывает, — заметил Намджун, сидевший напротив. Он смотрел на неё с лёгким прищуром, будто читал книгу, переплёт которой был ему знаком, но содержание ускользало. — Может быть, — она пожала плечами. — А может быть, я просто в хорошем настроении. Хосок, именинник, сидел во главе стола — в ярко-красном пиджаке, который он купил специально для этого вечера, с блестящими запонками и улыбкой, которая не сходила с его лица уже третий час. Он выглядел счастливым — уставшим, немного пьяным, но счастливым. — Я рад, что все пришли, — сказал он, поднимая бокал. — Спасибо, что вы у меня есть. Спасибо, что вы моя семья. За вас! — За Хосока! — закричал Тэхён. — И за то, чтобы у него каждый день было столько же счастья, сколько сегодня! — Осторожнее с пожеланиями, — буркнул Юнги из своего угла. — Он ещё более невыносимым станет. — Я уже невыносимый! — гордо заявил Хосок. — Куда дальше? Чимин сидел между Тэхёном и Чонгуком — напротив Аин. Он смотрел на неё через стол и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Она была прекрасна в этот вечер — чёрное платье подчёркивало её плечи, тонкие бретели касались ключиц, распущенные волосы обрамляли лицо, делая его мягче и женственнее. Он хотел подойти, взять её за руку, поцеловать при всех. Но не мог. Не сейчас. Вечер шёл своим чередом. Хосок произносил тосты — один за другим, каждый раз находя новый повод. Сначала за здоровье, потом за успех, потом за «наших прекрасных фанатов», потом за «наших прекрасных менеджеров», при этом он так многозначительно посмотрел на Аин, что та почувствовала себя неуютно. — Хосок, — сказала она. — Ты пьян. — Немного, — признался он. — Но я знаю, что говорю. Вы все для меня важны. Очень важны. Даже ты, Юнги. — Спасибо за уточнение, — сухо ответил Юнги, поднимая стакан с соком. Тэхён успел съесть три порции мяса и теперь с видом знатока рассуждал о том, какое мясо лучше — говядина или свинина. — Говядина, — авторитетно заявил он. — Свинина, — возразил Чонгук. — Говядина. — Свинина. — Давайте спросим у Аин-нуны, — предложил Тэхён. — Нуна, что лучше? — То, что ты не съел, — ответила она, не поднимая глаз от тарелки. — Потому что тогда мне больше достанется. Тэхён обиженно замолчал, но ненадолго. Чонгук фотографировал всё подряд — салат, тарелки, лица, бокалы. Особенно часто его объектив попадал на Аин. — Чонгук, — сказала она. — Ты меня засветишь. У меня паранойя. — У всех творческих людей паранойя, — философски заметил он. — Это нормально. — Я не творческий. Я менеджер. У нас паранойя профессиональная. Сокджин, который весь вечер молчал и только улыбался в усы, наконец подал голос: — А я думал, у менеджеров должно быть железное терпение. — Оно и есть, — Аин усмехнулась. — Поэтому я до сих пор здесь и не застрелилась от ваших выходок. — Она нас любит, — умилился Тэхён. — Правда, любит? — Правда, — она вздохнула. — Как больную мозоль. Неприятно, а без неё никак, когда хочется обуть любимые туфли. Чимин слушал их перепалку и улыбался. Он любил, когда она была такой — острой, колкой, неуязвимой. Но он знал, что под этой броней скрывается нежная, ранимая женщина, которая боится потерять его. Он знал, потому что сам был таким. Юнги молчал весь вечер. Сидел в углу, пил свой сок, иногда кивал, когда к нему обращались, но в целом — не участвовал. Его лицо не выражало ничего, но глаза... глаза следили за Чимином и Аин. Он смотрел на их переглядывания, на то, как они синхронно подносят стаканы ко рту, как их плечи расслабляются, когда они смотрят друг на друга. Он видел всё. Но ничего не говорил. — Юнги-хён, — спросил Чонгук. — Ты чего такой грустный? — Я не грустный, — ответил Юнги. — Я трезвый. И я единственный здесь, кто не говорит глупостей. — Неправда, — возразил Тэхён. — Ты тоже говоришь глупости. Просто очень редко. Но когда говоришь — это эпично. — Принимаю как комплимент, — Юнги кивнул. Аин рассмеялась. Настоящим смехом — низким, хрипловатым, тем самым, который сводил Чимина с ума. Он чуть не забыл, где находится, и не улыбнулся ей в ответ. Вовремя одёрнул себя. К десерту — огромному торту с надписью «Хосок, с днём рождения!» — все уже были достаточно расслаблены. Хосок успел рассказать три истории из их дебютных лет, которые все слышали уже сто раз, но всё равно смеялись. Тэхён умудрился испачкать кремом свой новый белый свитер и теперь громко сокрушался. Чонгук фотографировал каждую секунду — казалось, он делал снимки даже того, как моргает. — Хосок-и, — сказала Аин, когда смех стих. — Я хочу произнести тост. — Валяй, — улыбнулся именинник. Она встала. Все затихли — Аин редко говорила тосты. Она была скорее наблюдателем, чем участником таких мероприятий. Но сегодня она встала, поправила платье — жест, который Чимин заметил и запомнил, потому что она всегда так делала, когда нервничала — и начала. — Я хочу выпить за то, что спустя столько лет мы всё ещё здесь, — её голос был ровным, спокойным, но внутри неё всё дрожало. — За то, что вы — моя семья. За то, что вы приняли меня, когда я боялась, что буду лишней. За то, что вы не бросили меня, когда я ошиблась. За то, что вы... вы. Тэхён захлопал, но Аин подняла руку. — Подожди, я не закончила. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я хочу сказать вам кое-что. И я надеюсь, что вы поймёте и не будете осуждать. Потому что если вы начнёте осуждать, я... я, наверное, не выдержу. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. Она нервничала. По-настоящему. Он видел это по тому, как она крутила кольцо на пальце. Она никогда не нервничала. Даже перед начальством. А сейчас — дрожала. Он встал. Она посмотрела на него, и он подошёл к ней — медленно, спокойно, стараясь не показывать, как сильно дрожат его колени. Он сунул руки в карманы брюк, чтобы никто не увидел, как они трясутся. — Что происходит? — спросил Хосок, переводя взгляд с одного на другого. Его лицо стало серьёзным — праздничное веселье ушло, сменилось недоумением и тревогой. Чимин остановился рядом с Аин, взял её за руку — не тайно, не украдкой, а открыто, при всех, сжимая её ладонь так, чтобы она чувствовала его поддержку — и повернулся к ребятам. — Мы встречаемся, — сказал он. — Полгода. С того самого утра, как она приехала ко мне по моему пьяному звонку. Тишина. Абсолютная тишина. Слышно было только, как где-то на кухне гремит посудой повар. И ещё — как кто-то из-за соседнего столика заказал ещё одно пиво. Этот звук казался нелепым, неуместным, почти кощунственным. — Что? — первым подал голос Чонгук. Он выронил телефон — тот с глухим стуком упал на пол, но Чонгук даже не наклонился, чтобы его поднять. — Вы... вы серьёзно? — Серьёзно, — кивнул Чимин. — Мы были идиотами. Мы боялись. Мы прятались. Но мы больше не хотим. Мы хотим, чтобы вы знали. Потому что вы — наша семья. И семья должна знать правду. — Полгода? — переспросил Тэхён, и в его голосе смешались обида, удивление и что-то ещё — может быть, радость. — Вы скрывали это полгода? От нас? — От всех, — поправила Аин. — Мы не хотели, чтобы кто-то знал. Боялись, что вы начнёте давить, советовать, смотреть на нас под микроскопом. Нам нужно было время. Просто быть вместе. Без свидетелей. Без «а что он тебе сказал?» и «а что она тебе подарила?». — Мы бы не давили, — сказал Хосок, но его голос звучал неуверенно. Он сам не верил в то, что говорил. — Давили бы, — спокойно ответил Чимин. — Хосок, ты через неделю после того, как мы первый раз начали встречаться, устроил нам пикник на крыше с фальшивым газоном и пластиковыми розами. — Это было романтично! — возмутился Хосок. — Это было слишком, — парировал Чимин. — Ты спрашивал нас каждую неделю, как дела. Ты приносил нам цветы и говорил «это вам на свидание». Ты... ты был как заботливая мамочка, которая не может оставить детей в покое. Хосок открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. — Я просто хотел, чтобы вы были счастливы, — сказал он тихо. — Мы знаем, — Аин посмотрела на него. — Поэтому мы не злимся. Поэтому мы говорим сейчас. Потому что мы готовы. Потому что мы больше не боимся. — Вы готовы? — переспросил Намджун. — Вы уверены? — Уверены, — кивнула Аин. — Мы знаем, что вы — наша семья. И семья не предаёт. Семья принимает. Даже если иногда перебарщивает с заботой. Тэхён сидел с открытым ртом. Он смотрел на их переплетённые пальцы, на их спокойные лица, и не мог вымолвить ни слова. Его глаза бегали от Чимина к Аин, от Аин к Чимину, будто он пытался прочитать между строк то, что не было сказано. — Я знал, — вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала обида. — Я знал! Я чувствовал! Но вы меня обманули. — Мы тебя не обманывали, — возразил Чимин. — Мы просто не говорили. — Это одно и то же! — Тэхён вскочил, чуть не опрокинув свой бокал. — Вы могли мне довериться! Я бы никому не сказал! — Ты бы не сказал, но ты бы подмигивал, — заметил Юнги из своего угла. — Ты бы делал загадочное лицо. Ты бы намекал. Ты бы вёл себя так, будто знаешь великую тайну, и все бы видели, что ты что-то скрываешь. А потом кто-нибудь спросил бы, и ты бы не выдержал и рассказал. Не со зла. Просто потому что не умеешь держать язык за зубами. Тэхён хотел возразить, но замер. Потому что Юнги был прав. Как всегда. — Я обижен, — заявил он, садясь обратно на стул и скрещивая руки на груди. — Я буду дуться три дня. — Ты не умеешь дуться, — сказал Чонгук, который наконец поднял телефон и теперь рассматривал его на предмет трещин. — Ты максимум три часа выдерживаешь. А потом начинаешь всех обнимать и говорить «я вас всех люблю». — Четыре! — возразил Тэхён. — Я могу четыре часа дуться. Если очень постараюсь. — Не можешь, — отрезал Юнги. — Могу! — Не можешь. — Проверим! — Тэхён гордо выпрямился и уставился в одну точку. — Я начинаю дуться прямо сейчас. Все посмотрели на него. Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Тэхён не выдержал и прыснул. — Ладно, — сказал он. — Не могу. Вы меня победили. Но я всё равно обижен. Хотя и рад за вас. Это сложное чувство — обиженная радость. — Такое чувство называется «ревность», — заметил Сокджин, который весь вечер молчал, но теперь улыбался во весь рот. — Но не в плохом смысле. Просто ты хочешь быть частью их секретов. — Я хочу быть частью всего! — признался Тэхён. — Я люблю секреты! Я люблю тайны! Я люблю знать что-то, чего не знают другие! — Поэтому тебе нельзя доверять, — резюмировал Юнги. Хосок, который всё это время сидел молча, вдруг поднялся из-за стола. Его лицо было красным — от выпитого или от эмоций, непонятно. Он обошёл стол, подошёл к Чимину и Аин и посмотрел на них долгим взглядом. — Вы серьёзно? — спросил он. — Никакого розыгрыша? Никакой шутки на мой день рождения? — Серьёзно, — сказал Чимин. — Клянусь. — Полгода? — Почти. Семь месяцев на следующей неделе. — И вы молчали? — Хосок схватился за сердце. — Вы... вы обманули меня. А я же верил! Я же каждый день молился, чтобы вы помирились! Я же ставил свечи в церкви! — Ты не ходишь в церковь, — заметил Чимин. — Я ходил бы, если бы знал, что это поможет! — воскликнул Хосок. — Я бы ходил каждое воскресенье! Я бы ставил свечи каждый день! Я бы... Он не договорил. Он просто обнял их обоих — одновременно, как мог, потому что они стояли слишком близко друг к другу. Чимин оказался зажат между Хосоком и Аин, и это было неудобно, но странно — тепло. — Я так рад, — прошептал Хосок им в плечи. — Вы даже не представляете, как я рад. — Представляем, — сказала Аин. — Ты плачешь. — Я не плачу, — всхлипнул Хосок. — Это просто... это счастье. У счастья есть побочный эффект — мокрые глаза. — И красный нос, — добавил Чимин. — И красный нос, — согласился Хосок. Он отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся — широко, по-детски, совсем не по-тридцатилетнему. — Вы должны были сказать раньше, — сказал он. — Но я не злюсь. Я просто... я просто счастлив. За вас. За то, что вы нашли друг друга снова. За то, что не сдались. — Не сдались, — повторил Чимин. Он посмотрел на Аин. Она улыбалась — спокойно, уверенно, будто всё это время знала, что так и будет. В её глазах блестели слёзы — не от страха, а от облегчения. — Вы счастливы? — спросил Намджун, который всё это время сидел молча, наблюдая, но теперь поднялся. — Да, — сказала Аин. — Очень. — Тогда и мы счастливы, — он поднял свой бокал. — За вас. За то, что вы нашли друг друга снова. И за то, что больше не будете прятаться. — Не будем, — пообещал Чимин. — И за то, чтобы вы не ссорились, — добавил Чонгук. — А если будете ссориться — мирились быстро. — И за то, чтобы у вас были красивые дети, — вставил Тэхён. — Тэхён! — шикнула на него Аин. — Что? — он пожал плечами. — Я просто желаю вам счастья. В его естественной форме. — Естественная форма счастья — это когда на завтрак дают блины, — философски заметил Сокджин. — А дети — это уже к десерту. Все рассмеялись. Напряжение спало окончательно. Хосок всё ещё обнимал их обоих, Тэхён уже забыл, что собирался дуться, и рассказывал Чонгуку, что он «знал с самого начала, просто проверял». Намджун улыбался в усы. Сокджин молча кивал. Юнги отсалютовал им стаканом с соком. — Ну что, — сказал Хосок, возвращаясь на своё место. — За вас! За любовь! За то, чтобы она никогда не кончалась! — За любовь! — подхватили все. Аин прижалась к Чимину и прошептала: — Это было не так страшно. — Я же говорил, — он поцеловал её в висок. — Они наша семья. — Наша? — она подняла бровь. — Наша, — подтвердил он. — Общая. Она улыбнулась и чокнулась с ним своим бокалом. За соседним столиком кто-то заказал ещё одно пиво. Где-то на кухне продолжали греметь посудой. А они сидели за праздничным столом, среди своих — шумных, любящих, иногда невыносимых — и чувствовали, что всё правильно. Что они на месте. Что они дома.

***

На следующий день после дня рождения Хосока они пошли к начальству. Не к Пак Чивону, который когда-то принимал Аин на работу, а к новому руководству — агентство выросло, сменило вывеску, но дух остался прежним. Чимин нервничал — он сидел в приёмной, крутил в руках ключи от машины, смотрел на дверь кабинета и думал о том, как много раз он был здесь с другими вопросами — графики, контракты, туры. Но никогда — с таким. Аин сидела рядом, спокойная, как скала. Она не нервничала. Или делала вид. — Мы хотим поставить вас в известность, — начала она, когда они вошли в кабинет и сели напротив директора по артистам. Мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и спокойными глазами, жестом предложил им начать. — Мы с Чимином встречаемся. Уже почти семь месяцев. Чимин добавил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: — Наши отношения не влияют на работу. Вы можете проверить — графики соблюдены, контракты не нарушены, никаких инцидентов не было. Мы всегда были профессионалами, и это не изменилось. Директор долго молчал. Он переводил взгляд с Чимина на Аин, с Аин на Чимина, и на его лице не было ни гнева, ни удивления — только усталая задумчивость человека, который видел в этой индустрии всё. — Вы знаете правила, — сказал он наконец. — Мы не запрещаем личные отношения. Никогда не запрещали. Но вы должны понимать, что если информация просочится... — Мы будем осторожны, — перебил Чимин, возможно, слишком быстро. Он тут же одёрнул себя и добавил спокойнее: — Мы всегда были осторожны. Почти семь месяцев никто не знал. Даже участники группы узнали только вчера. — Даже участники? — директор поднял бровь. — Даже они, — подтвердила Аин. — Мы хотели убедиться, что наши отношения стабильны, прежде чем говорить кому-либо. И мы убедились. Директор кивнул, будто ожидал такого ответа. — Семь месяцев вы скрывали от всех, — сказал он. — Это говорит о многом. О вашей ответственности, в первую очередь. Я не буду вас наказывать. Я не буду вас увольнять. Я не буду требовать, чтобы вы расстались. Но я попрошу вас об одном — не давайте повода для слухов. Будьте аккуратны на публике. Не провоцируйте. Не выставляйте напоказ. Всё, что происходит за закрытыми дверями, — ваше личное дело. Но как только это выходит наружу, это становится проблемой компании. — Мы понимаем, — сказал Чимин. — Мы понимаем, — повторила Аин. Директор посмотрел на них долгим взглядом, потом чуть заметно улыбнулся — впервые за весь разговор. — Желаю вам счастья, — сказал он. — Можете идти. Они вышли из кабинета, и Чимин выдохнул так, будто не дышал все десять минут разговора. Он прислонился спиной к стене в коридоре, закрыл глаза и простоял так несколько секунд, собираясь с мыслями. — Всё прошло, — сказал он наконец. — Всё прошло, — она улыбнулась. — Мы живы. — Живы. — Даже не уволены. — Даже не предупреждены. — Только попросили быть осторожными. — Будем, — она взяла его за руку. — Мы умеем. Он сжал её ладонь и почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Они сделали это. Сказали правду. И мир не рухнул.

***

До его армии оставалось несколько месяцев. BTS объявили о паузе в групповой деятельности, каждый участник готовил сольный проект. Чимин работал над альбомом, который должен был выйти перед его уходом. Он писал песни, репетировал танцы, записывал вокал. И всё это время он скрывал от Аин одну вещь. Он решил сказать правду. Всем. Не только ребятам, не только начальству. Фанатам. Он готовился к этому несколько недель. Выбрал фотографии — не те, что были на их домашнем телефоне, а те, которые были сделаны случайно, между делом, те, на которых они были настоящими. Он отобрал пять снимков. Достаточно, чтобы показать их историю. Не слишком много, чтобы не превращать это в шоу. Он не сказал ей. Знал, что она начнёт бояться. Знал, что она будет отговаривать. Знал, что она скажет «давай подождём», «давай не сейчас», «давай сначала посоветуемся с ребятами». А он не хотел советоваться. Он хотел просто сделать. Концерт был в конце мая. Чимин выступал один — без ребят, без поддержки, только он и его музыка. Зал был полон — тысячи людей, тысячи огоньков, тысячи голосов, которые пели вместе с ним. Аин стояла за кулисами, как делала это тысячу раз за их карьеру. Она не знала, что должно было произойти. Думала, что это просто концерт — красивый, эмоциональный, но обычный. Он пел песню за песней — старые, новые, знакомые и не очень. Он танцевал так, что у неё перехватывало дыхание. Он улыбался, и зал взрывался аплодисментами. А потом, перед последней песней, он сел за пианино. Не за синтезатор, не за рояль, который стоял в центре сцены — а за маленькое, почти игрушечное пианино, которое выкатили осветители. Аин удивилась — в репетициях этого не было. Она нахмурилась, подалась вперёд, пытаясь понять, что происходит. — Я хочу вам кое-что сказать, — начал он, и зал затих. Так тихо, что стало слышно, как кто-то в первом ряду шумно выдохнул. — Не как артист. Как человек. Аин замерла. Внутри всё похолодело. Она не знала, что он задумал, но чутьё подсказывало — что-то важное. Она сжала наушники в руках так, что побелели костяшки. — У меня есть человек, — сказал он. — Человек, которого я люблю. Который был со мной в самые трудные моменты. Который уходил и возвращался. Который научил меня доверять, ждать, надеяться. Слёзы навернулись на глаза Аин. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Она поняла. Он собирался сказать всем. Сейчас. Здесь. Без неё. Без предупреждения. — Я не хочу больше прятаться, — продолжал Чимин, и его голос дрогнул. — Не хочу делать вид, что я один. Потому что я не один. Я никогда не был один. Он повернулся к огромному экрану, который висел над сценой. Там загорелась первая фотография. Чёрно-белая, нерезкая — они на крыше общежития, 2013 год. Она смеётся, он смотрит на неё с таким выражением, которое невозможно подделать. Кто-то в зале ахнул. Кто-то захлопал. Кто-то закричал от восторга. Вторая фотография — больница. Он лежит на койке, бледный, в пижаме, с капельницей. Она спит на стуле рядом, положив голову на его кровать, её рука поверх его одеяла. На снимке видно, как она держит его — даже во сне. Даже когда он не видит. Третья — кухня в его квартире. Она в его футболке, готовит завтрак, он обнимает её со спины, их лица — в профиль, оба улыбаются. Светлое, тёплое, домашнее. Четвёртая — крыша старого общежития, недавняя. Они сидят на бетонном парапете, их пальцы переплетены, на заднем плане — огни ночного Сеула. Она смотрит на него, он смотрит на неё. И видно, что они счастливы. Пятая — их руки. Просто руки, переплетённые пальцы, на её безымянном — простое серебряное кольцо, которое он подарил ей на полгода отношений. Никаких лиц, только жест. Самый простой и самый понятный. Зал ревел. Кто-то плакал. Кто-то кричал «Чимин!». Кто-то кричал «Мы любим тебя!». Кто-то просто молчал, сжимая телефоны в руках и снимая эту историю, которая разворачивалась прямо на их глазах. Аин смотрела на экран и не могла дышать. Слёзы текли по её щекам — она вытирала их, но они текли снова. Она видела эти фотографии впервые — он никогда не показывал их ей. Никогда не говорил, что они у него есть. Никогда не говорил, что он сделает это. Чимин поднялся с пианино, повернулся лицом к залу и сказал: — Я прошу у вас понимания и поддержки. Я не перестаю быть вашим. Но я становлюсь ещё и её. Надеюсь, вы сможете это принять. Он посмотрел за кулисы, туда, где стояла Аин. Их взгляды встретились. Она не могла говорить — горло сжалось, слова застряли где-то глубоко. Но она улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё — улыбнулась. — Я люблю тебя, — сказал он в микрофон, глядя только на неё. — Спасибо, что ты есть. Зал взорвался. Аплодисменты, крики, свист. Кто-то в первом ряду плакал навзрыд. Кто-то обнимал соседа по креслу. Кто-то просто хлопал — долго, сильно, не останавливаясь. Аин не помнила, как концерт закончился. Помнила только, что свет погас, и Чимин ушёл со сцены под овации. Помнила, как он бежал к ней по коридору за кулисами — ещё запыхавшийся, в сценическом костюме, с блеском на лице. Помнила, как он обнял её за талию и закружил — его пальцы дрожали, ладони были горячими, мокрыми от волнения. — Ты с ума сошёл, — прошептала она сквозь слёзы. — Сошёл, — он улыбнулся — широко, счастливо, как улыбался в самом начале, когда они ещё не знали боли. — По тебе. Всегда по тебе. Она обняла его, прижалась к его груди, чувствуя, как быстро бьётся его сердце. Прямо сквозь рубашку, сквозь сценический костюм, сквозь всю эту мишуру — билось, громко, сильно, как тогда, в первый раз. — Почему ты не сказал? — спросила она, не разжимая объятий. — Боялся, что ты будешь отговаривать, — честно ответил он. — Боялся, что ты скажешь «давай подождём». А я не хотел ждать. Я хотел, чтобы все знали. Чтобы никто больше не смотрел на меня как на свободного мужчину. Потому что я несвободен. Я твой. Она подняла голову и посмотрела на него. — Дурак, — сказала она. — Твой дурак, — поправил он. Она не ответила. Вместо этого она поцеловала его — прямо там, где стояли операторы, осветители, техники. Прямо там, где кто-то уже смотрел на них, кто-то улыбался, кто-то отворачивался, давая им минуту приватности в этом безумном мире. — Теперь все знают, — сказала она, когда они отстранились. — Все, — кивнул он. — И никто не в праве нас судить. За сценой всё ещё гремели аплодисменты. Где-то в зале всё ещё плакали фанаты. Где-то в соцсетях уже писали новости, пересылали фотографии, обсуждали, комментировали. Но им было всё равно. Они были вместе. И это было главным. — Поехали домой, — сказал он. — Поехали, — ответила она. Они вышли через служебный выход, сели в машину и поехали в его квартиру. По дороге Чимин сжимал её руку и улыбался. Аин смотрела в окно на огни Сеула и думала о том, как всё изменилось. Как они изменились. — Знаешь, — сказал он, когда они уже подъезжали к дому. — Я сегодня понял одну вещь. — Какую? — Что я больше никогда не буду прятаться. Что бы ни случилось. Ты — моя жизнь. И я хочу, чтобы все знали, что я твой. — А я твоя, — она поцеловала его в щёку. — Только твоя. Он улыбнулся и завёл машину на парковку. Завтра их ждал новый день. Новые заголовки. Новые реакции. Но сегодня был только он и она. И этот момент — идеальный, хрупкий, настоящий — принадлежал только им.