Часть 8. Ночь третья. Система сбоит

Майк вернулся в пиццерию за час до полуночи. В руках он держал тонкую папку, которую Дженнингс отдал ему перед уходом — копии старых газетных вырезок, показания свидетелей, неофициальные заметки из полицейского архива. Всё это менеджер собирал двадцать лет, хранил в сейфе и никому не показывал. — Зачем вы мне это даёте? — спросил Майк тогда. — Потому что вы не бежите, — ответил Дженнингс. — Остальные бежали. А вы остаётесь. Может, у вас получится то, что не получилось у меня. Сейчас Майк сидел в комнате охраны, разложил бумаги на столе и читал при свете настольной лампы. Фотографии пропавших детей смотрели на него с пожелтевших листов. Сьюзи, семь лет. Габриэль, восемь. Джереми, десять. Фриц, девять. И одна девочка без имени — её лицо было замазано чёрным маркером, а подпись гласила: «Личность не установлена. Предположительно, пятая жертва». — Пятая, — тихо сказал Майк. — Та, чьё тело до сих пор не нашли. Он перелистнул страницу. Дальше шли заметки о расследовании: показания персонала, результаты обысков, список подозреваемых. Имя Уильяма Афтона встречалось трижды, но ни разу не было выделено жирным — только в примечаниях на полях, сделанных рукой Дженнингса: «Сооснователь. Имел доступ ко всем помещениям. Исчез в 1993-м. Считается погибшим». Майк отложил папку и посмотрел на часы. 23:55. Он переключил камеры — всё было тихо. Аниматроники на сцене, коридоры пусты. Ровно в полночь динамики над дверью издали привычный писк. Система перешла в ночной режим. Мониторы моргнули — и картинка на них изменилась. Майк сначала не понял, что именно не так. Квадраты были те же: сцена, обеденный зал, кухня, западный коридор, восточный коридор, туалеты, склад, подсобка, подсобка 2. Но на двух из них — на камере западного коридора и на камере туалетов — он видел не те помещения, которые должен был видеть. Вместо длинного прохода с тремя дверями на западном коридоре отображалась какая-то комната с книжными полками и старым телевизором. Вместо туалетов — тёмный подвал с бетонными стенами. — Сбой, — сказал Майк и переключил камеры туда-обратно. Ничего не изменилось. Комната с телевизором и подвал остались на своих местах. Он перезагрузил мониторы — безрезультатно. Тогда он включил фонарик, подошёл к карте на стене (он вернул её из ящика, потому что понял, что без карты ему не обойтись) и сравнил обозначения. Комната с телевизором находилась там, где по плану должна была быть стена. Подвал — там, где раньше были туалеты. — Это не сбой, — понял Майк. — Это они показывают мне то, что было раньше. До перестройки. Он сел обратно на стул и уставился на западный коридор — туда, где на экране горела лампа в комнате с телевизором. На экране телевизора — старого, пузатого, с антенной — мелькали помехи. А потом среди помех проступило лицо. Детское, размытое, с чёрными провалами вместо глаз. Лицо смотрело на Майка секунду, потом телевизор выключился. Вентиляция над головой загудела — не как обычно, а протяжно, жалобно, будто кто-то плакал внутри воздуховода. Майк вскинул голову. Из решётки свисал край бумажки. Он встал, снял решётку (она держалась на двух заржавевших винтах) и достал сложенный вчетверо листок. На листке был рисунок. Тот же ребёнок, что и на телевизоре, нарисованный фломастерами, но уже не размытый, а чёткий: девочка с рыжими волосами и зелёными глазами, в красном платье. Внизу подпись: «Меня зовут Сьюзи. Я люблю собак. Я хочу домой». Майк перевернул рисунок. На обороте было написано уже не детским почерком, а взрослым, торопливым: «Они показывают мне их лица каждую ночь. Я больше не могу. Если вы это читаете, не ищите пятую. Она в стене. В стене за сценой». Он узнал этот почерк. Тот же, что на кассете в ящике стола. Предыдущий охранник. — В стене за сценой, — повторил Майк и посмотрел в сторону входной двери. Главный зал находился в двадцати шагах. Сцена — за углом. Он встал. Сделал шаг к выходу. И в этот момент на мониторах что-то изменилось. Камера сцены показывала пустой помост. Все три аниматроника исчезли. А на камере западного коридора, там, где только что была комната с телевизором, теперь стоял Фредди. Он стоял лицом к стене, уткнувшись носом в книжные полки. Его цилиндр съехал набок. — Что ты там делаешь? — прошептал Майк. Фредди медленно повернул голову. Его глаза горели белым. Он поднял лапу и постучал по стене — раз, два, три. Потом развернулся и вышел из кадра. Майк переключился на камеру восточного коридора. Там стояла Чика, склонив голову, будто прислушивалась. Её клюв был открыт, но звука не было. Он снова переключился — на сцену. Все трое вернулись на места. Как ни в чём не бывало. — Они показывают мне, где искать, — понял Майк. — Они не могут говорить прямо. Но они могут показывать. Он взял диктофон, нажал запись: — Ночь третья, начало второго часа. Камеры показывают странные места — старые помещения, которых больше нет. Я нашёл рисунок в вентиляции. Девочка по имени Сьюзи. И надпись от предыдущего охранника: тело пятой жертвы — в стене за сценой. Аниматроники сейчас ведут себя необычно: Фредди стучал по стене в том помещении, которое показывает камера. Я думаю, они пытаются направить меня. Я должен проверить стену за сценой. Майк выключил диктофон и встал. Но прежде чем сделать шаг к выходу, он посмотрел на двери. Левая и правая были закрыты. Входная — тоже. Он открыл входную дверь и направил фонарик в темноту зала. Отсюда, с порога комнаты охраны, сцена была видна частично. Тяжёлый занавес — тот самый, который раздвигался на ночь — сейчас был задёрнут. Но между занавесом и стеной оставался узкий проход. Майк сделал шаг. Ещё один. Оказался в зале. Стулья на столах, шары на полу, запах озона и старого сиропа. Он шёл к сцене, держа фонарик перед собой, и слышал только собственное дыхание и шорох своих ботинок по плитке. Занавес оказался тяжёлым, бархатным, покрытым пылью. Майк отдёрнул его и заглянул за сцену. Там было узкое пространство — метра полтора между помостом и кирпичной стеной. На стене висели какие-то щиты с проводами, а в одном месте кирпичи выглядели новее, чем вокруг. Свежая кладка. Неровная, будто сделанная наспех. — Она в стене, — прошептал Майк. Он подошёл ближе и провёл рукой по кирпичам. Один из них шатался. Он попытался вытащить его — кирпич поддался и выпал на пол. За ним была пустота. Темнота. И запах — сладковатый, приторный, совсем не похожий на запах старого здания. Майк посветил внутрь. Луч фонарика упал на что-то красное. Ткань. Платье. И маленькие туфельки. Он отшатнулся, ударился спиной о сцену и едва не упал. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его удары в ушах. — Я нашёл её, — сказал он дрожащим голосом. — Я нашёл пятую. Из темноты зала донеслось движение. Майк обернулся и направил фонарик. Никого. Только столы, стулья, тени. А потом из вентиляции — из всех вентиляционных решёток сразу — раздался смех. Но не страшный, не механический. Счастливый. Облегчённый. Как будто дети, которые не могли выдохнуть двадцать лет, наконец-то вздохнули. Майк выбежал из-за сцены, пробежал через зал, влетел в комнату охраны и захлопнул за собой дверь. Он сел на стул, глядя на мониторы. На камере сцены три аниматроника стояли неподвижно. Но теперь их головы были опущены. Они смотрели в пол. Не на него. В пол. Как будто кланялись. Майк взял диктофон, нажал запись и сказал только одно слово: — Завтра. И выключил свет. До утра оставалось три часа. Но он знал, что больше не услышит ни шагов, ни смеха. По крайней мере, сегодня.