Глава 3

Что Гермиона Грейнджер знала о ненависти? Значительно больше, чем ей самой иногда казалось. В юности ненависть представлялась ей некой эмоциональной неаккуратностью, следующей из недостатка эмпатии или банальной внутренней дисциплины. Тогда, в своей святой наивности, она верила, что человек, достаточно хорошо понимающий причины чужих поступков, неизбежно начинает испытывать больше сочувствия, чем злости. Жестокость? Очевидное следствие страха. Высокомерие? Всего лишь симптом запущенной неуверенности в себе. Желание унизить ближнего? Жалкая потребность почувствовать себя выше хоть кого-нибудь. Если достаточно долго смотреть внутрь человеческих поступков, как ей тогда казалось, ненависть неизбежно рассыпается, не выдержав столкновения с пониманием. Потом Гермиона выросла и уяснила: можно понимать человека очень хорошо и всё равно не суметь его простить. Даже если однажды поймать себя на закономерной мысли, что при других выборах и условиях этот человек вполне бы мог стать лучше. А ещё при тщательном анализе самой себя можно обнаружить, что после некоторых людей внутри остается что-то тёмное и упрямое, продолжающее хранить старую обиду с болезненной преданностью. Наверное, хуже всего Гермионе всегда давалось обнаруживать в себе чувства, которых, как ей казалось, достойный человек испытывать не должен. Как-то так выходило, что ненависть была чувством на редкость нерациональным, и она могла пережить обстоятельства и даже человека. Особенно если этот человек однажды научил тебя смотреть на собственное существование, как на что-то изначально неправильное. Да, Гермионе Грейнджер сложно было принять, что некоторые люди оставляли след внутри неё значительно более глубокий, чем заслуживали. Как, например, Драко Малфой. — Ты же читала лекцию порт-ключу. Гермиона замерла на полушаге и вскинула подбородок. — Я не… — «Человеческое тело не предназначено для такого рода пространственного насилия», — чеканя каждое слово с безупречным спокойствием, процитировал Малфой. — Дословно. — Пространственная магия отвратительна. — Но она безупречно работает. Драко стоял чуть правее, небрежно опираясь плечом о старую деревянную балку. От его невозмутимого вида веяло абсолютным, законным правом находиться здесь. Это раздражало Гермиону особенно сильно — внутри всё просто бурлило и закипало, как испорченное оборотное зелье. — Работает и чесоточный порошок, но это не делает его достойным уважения. Невилл стоял между ними чуть полубоком. Гермиона знала, что это его старая привычка — всегда незаметно оказываться там, где что-то могло пойти не так. Несколько секунд, если точно, то восемнадцать, — хотя Гермиона, конечно же, не считала — тишина уверенно держалась в воздухе. Гермиона сверлила Малфоя полным недовольства взглядом, а он просто стоял напротив с нечитаемым выражением лица, скрестив руки на груди, невозможно собранный и, наверняка, донельзя уверенный в собственном великолепии. Она, разумеется, не имела ни малейшего намерения анализировать причины, по которым некоторые люди с возрастом становились значительно привлекательнее. — Малфой, — наконец начал Невилл с примирительным спокойствием в голосе, в попытке скорректировать ситуацию раньше, чем та окончательно выйдет из-под контроля. — Я серьёзно прошу тебя отнестись к этому нормально. — Нормально? Немного расплывчатое определение, Лонгботтом, не находишь? — Кривая ухмылка добавляла ему самодовольства, которое и без того распространялось на многие метры вокруг Драко. — Слушай, в этом убежище люди, которые пережили действительно страшные вещи. Настолько страшные, что теперь некоторые имена воспринимаются тяжелее заклинаний. Никто не обязан ни с того ни с сего начать тебе доверять. Гермиона была неимоверно благодарна Невиллу за его способность сохранять рассудительность, потому что внутри неё разгоралась злость такого масштаба, что готовность держать себя в руках стремительно катилась ко всем чертям. — Как удачно, что я и не жду доверия. — Хорошо. — И одобрения, кстати, тоже, — в голосе Малфоя сквозила обжигающе-холодная отстранённость, и контроль Гермионы окончательно сорвался с тормозов. — Ты всё ещё считаешь, что проблема исключительно в том, как они тебя воспримут? — В Гермионе заиграли ненависть и безрассудство, готовые рассыпаться тысячей колких фраз. — Какая удивительно последовательная форма эгоизма. Невилл попытался что-то вставить, но она уже продолжала болезненно разматывать внутри себя этот зудящий клубок раздражения. — Представь себе, это убежище существует не потому, что нам нечем было заняться во время войны. Люди внутри него не всегда могут уснуть. Некоторые до сих пор просыпаются от звука шагов и прячут палочки под подушкой. Все сначала проверяют защитные заклинания на каждом окне и только потом садятся завтракать. И если ты возомнил, что твой статус «я-парю-над-бренным-миром-Малфой» даёт тебе право хозяйничать здесь и вести себя как вздумается, то у меня для тебя плохие новости. — Ты закончила? — Это мой дом! Дом Невилла. Гарри. Джинни. Рона. Лаванды. Дина. Людей, которые заплатили за него слишком дорого. — Гермиона, сама того не замечая, тыкала в Драко пальцем, так старосты обычно выговаривают застигнутых после отбоя нарушителей. — И если ты скажешь что-то не то или попытаешься угрожать кому-то. Если хотя бы на секунду заставишь кого-то снова почувствовать себя небезопасно. Я сама, не задумываясь, прокляну тебя в то же мгновение. — Мне стоять тише, Грейнджер? Смотреть в пол? Или, может быть, сразу начать извиняться за собственное существование? — Драко мрачнел на глазах. — Так будет достаточно удобно? Ты думаешь, я не понимаю, куда иду? Думаешь, не понимаю, как они будут смотреть? Что будут вспоминать? Или кого будут вспоминать? — Я понимаю это значительно лучше тебя. Не смей даже… — она не успела закончить, потому что Малфой резко сделал шаг в её сторону, ловко обогнув Невилла, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её. Гермиона захотела отступить, но из принципа не стала этого делать. Ведь существовали вещи, которые Гермиона Грейнджер не позволяла забирать у себя никому — её место в этой комнате было одной из них. Вместо этого она слегка запрокинула голову, чтобы удерживать зрительный контакт. — Почему? Потому что тебе неприятно? Или потому что ты привыкла быть единственным человеком в этом грёбаном мире, который носит внутри себя вещи, потрёпанные войной? Что-то болезненно дёрнулось внутри, и Гермиона могла бы опешить от собственной реакции, но, Мерлин, разве он совсем не попал? Бывали в её жизни дни, когда Гермионе казалось: если человек не считал чужие потери собственными и не научился различать оттенки страха по тому, как кто-то держит в руках волшебную палочку, значит, между ними неизбежно останется что-то непреодолимое. И, вероятно, хуже всего было то, что иногда — редко, настолько редко, что потом можно было долго убеждать себя в обратном, — Гермиона ловила себя на ощущении внутреннего превосходства рядом с людьми, которых война сломала не так сильно. И сейчас, стоя напротив неё, Драко Малфой каким-то совершенно невыносимым образом давил именно в эти болезненные переживания, а Гермиона делала то, что умела лучше всего, когда дело касалось уязвимости, держала оборону. — Не смей делать вид, будто понимаешь… — Тогда, будь добра, объясни мне, Грейнджер, — он резко перебил её, и от прежней отстраненной усталости не осталось и следа. — Объясни, как именно должен выглядеть человек, которому разрешено говорить о войне. Сколько нужно потерять? Что именно увидеть? Сколько раз проснуться посреди ночи? Малфой больше не двигался, нависая над ней тяжёлой тёмной тучей — внутри него медленно собиралось что-то, готовое вот-вот прорваться наружу. Он стоял так близко к Гермионе, что она ощущала тёплый воздух его дыхания, иногда задевающий выбившиеся кудряшки возле виска. Совершенно некстати она подумала, что ей следовало собрать волосы ещё утром. Или хотя бы не выходить к людям в старом вчерашнем свитере. Пожалуй, лучше всего было вообще остаться в своей спальне навсегда. — Ладно, хватит. — Невилл снова постарался встать между ними, аккуратно отстраняя Драко своим плечом. — Если помните, нам нужно постараться стать командой. — Австро-Венгрию можно было назвать командой? — Гермиона хмыкнула, но наткнувшись на две пары непонимающих глаз, лишь раздражённо махнула рукой. Именно в этот момент внизу что-то глухо стукнуло, вероятно, закрылась входная дверь, а спустя несколько секунд на лестнице раздались быстрые лёгкие шаги, которые Гермиона узнала бы среди сотни других. Джинни появилась в дверном проёме настолько стремительно, что Гермиона даже не успела мысленно отругать себя за то, что позволила им потратить драгоценные минуты на спор вместо разговора о вещах, действительно имеющих значение. — Гермиона? Невилл? Вы тут, уже вернулись? Мы все собрались у… — Джинни не успела договорить, её рука, ещё секунду назад заправлявшая рыжую прядь волос за ухо, тут же метнулась к палочке, и на счет три. Два. Один. В Драко Малфоя полетело обездвиживающее заклятие. Яркая красная вспышка на долю секунды разрезала комнату, мазнула светом по обшарпанным стенам и воздух тут же вспорол резкий треск столкнувшейся магии. Щит вспыхнул серебристо-голубым, заклятие отрикошетило в сторону и с оглушительным ударом врезалось в деревянную балку, откуда тут же лениво посыпалась пыль. Старая винодельня вздрогнула. — Отличная меткость, Уизли, — с характерной язвительностью произнёс Малфой. — Ещё немного практики — и начнёшь попадать в цель. Гермиона растерянно хлопнула глазами, а потом ещё раз, отмечая про себя, что Драко даже не вздрогнул — ни удивления, ни заминки, которая должна (должна же?) появляться у человека, в которого только что попытались ударить заклятием. Сколько он сражался? Только ли проводил время за изучением древних талмудов? Она почувствовала прикосновение ужаса на кончиках собственных пальцев, потому что в её воспоминаниях существовал совсем другой Малфой. Шестнадцатилетний мальчишка с дрожащими руками в Астрономической башне — тогда страх был единственным, что соседствовало в нём с высокомерием. Этот же Малфой не только выглядел по-другому, но и даже двигался иначе. Гермиона никак не могла отделаться от жуткой мысли: сколько же людей ему пришлось убить, чтобы обзавестись этими новыми, хищными повадками? Джинни сделала шаг вглубь комнаты, на её лице застыла гримаса отвращения, рыжие волосы растрепались от резкого движения, щёки слегка порозовели, но палочка в её руке даже не дрогнула. — Что в нашем доме делает Пожиратель смерти? — она шипела, понемногу сокращая дистанцию между ними, и напоминала разъярённую ощетинившуюся кошку, готовую к прыжку в любой момент. — Нет, всё нормально, — Гермиона шагнула вперёд прежде, чем Джинни успела бы бросить еще пару-тройку проклятий. Хотя часть Гермионы, чего уж скрывать, очень бы этого хотела. — Просто… выслушай нас, ладно? Орден работает с ним уже два года, остались группы Пожирателей, которые наращивают силы в нескольких старых поместьях, все они запечатаны родовой магией, и нам придётся с этим разбираться. — И при чём здесь этот наследник змеиного гнезда? — взвилась Джинни. — Потому что никто больше не разбирается в этой теме настолько хорошо. — Невилл встал плечом к плечу с Гермионой, то ли чтобы дать ей поддержку, то ли чтобы защитить Малфоя от неконтролируемых всплесков раздражения Уизли. — Кингсли считает, что времени мало, через несколько месяцев ситуация может стать значительно хуже. — Нет, подождите. — Джинни всё ещё держала палочку вытянутой перед собой. — То есть вы хотите сказать, что Министерство решило бороться с Пожирателями Смерти при помощи… другого Пожирателя Смерти? — Очень министерский подход к управлению кризисами, если задуматься, — отозвался откуда-то позади Малфой. — Клянусь Мерлином, — Джинни даже не перевела взгляд в его сторону, — если он продолжит разговаривать, я всё-таки попаду. На лестнице раздался грохот — что-то тяжёлое упало и с металлическим лязгом покатилось по ступеням. Где-то внутри Гермиона почти не сомневалась: многострадальная кастрюля всё-таки нашла свою погибель. Следом послышались быстрые шаги, хотя в этом доме все жители давно научились двигаться осторожно. Гарри появился в дверном проёме настолько быстро, что невозможно было сомневаться — первые секунды после любого неожиданного звука по-прежнему принадлежали войне. Следом почти сразу поднялся Рон, где-то позади мелькнул Дин, но Гермионе бросилось в глаза совсем другое — Гарри не увидел Малфоя, во всяком случае, не сразу. Сначала Джинни. Всегда Джинни. Его взгляд жадно скользнул по её лицу, напряжённой линии плеч, руке со всё ещё поднятой палочкой и слишком быстро вздымающейся груди, проверяя не ранена ли она. И только потом он заметил Малфоя. Пальцы Гарри непроизвольно сжались на палочке сильнее, и он незаметно оказался ближе к Джинни. Глубоко внутри него всё ещё существовала невозможная вера в то, что человека можно защитить одним своим присутствием, если успеть оказаться достаточно близко в нужный момент. Джинни даже не посмотрела на Гарри и только свободной рукой коротко коснулась рукава его свитера, сама до конца не осознавая этого движения. Но он тут же отреагировал, и его пальцы осторожно накрыли её ладонь, удерживая всего несколько секунд — ровно столько, сколько требовалось, чтобы сказать самое важное. Я здесь. — Гермиона, Невилл, — Рон говорил с опасной сдержанностью, которая за годы войны пришла на место прежней вспыльчивости. — Я очень хочу услышать объяснение раньше, чем совершу что-нибудь, о чём потом придётся писать отдельный отчёт. А все знают, как сильно я ненавижу писать отчёты. — Поддерживаю. — Дин гордо вскинул в руках свою маггловскую винтовку. — Надо же, — Драко говорил с отвратительно ровной интонацией, которую Гермиона уже начинала ненавидеть отдельно от него самого. — До чего всё-таки дошла Магическая Британия: Избранный победил Тёмного Лорда, а его ближайшее окружение защищается маггловским оружие. — Малфой, прекрати! — Что? — Серые глаза спокойно скользнули к ней. — Просто наблюдение, Грейнджер. Не критика. — Тогда попробуй, ради разнообразия, понаблюдать молча. — Так, давайте все опустим палочки, — даже Невилл начинал раздражаться, и это само по себе уже выглядело чрезвычайной ситуацией. — Или кто там чем защищается, пойдем на кухню и спокойно поговорим. Потому что прямо сейчас мы устраиваем глупый факультетский балаган. Хватит, детские обиды кончились в коридорах Хогвартса, а реальность куда паршивее. Никто, конечно, не сдвинулся и на миллиметр. — Я не прошу вас немедленно начать ему доверять. — Невилл коротко кивнул в сторону Малфоя. — Мерлин, я сам пока работаю над этим вопросом, но ситуация такая, какая есть. Нам это тоже не нравится. Гермионе, вон, особенно не нравится. — Спасибо большое, Невилл, ты как всегда сама деликатность, — сухо отозвалась Гермиона. — Всегда пожалуйста, — совершенно невозмутимо продолжил он. — Но Малфой теперь здесь, с нами. И чем быстрее мы перестанем тратить силы на попытки сделать вид, что это можно отменить, тем быстрее вернёмся к чему-то похожему на нормальную жизнь. Гермиона стояла сейчас между своими друзьями и Драко Малфоем, каждой клеточкой тела ощущая, что даже спустя столько лет они всё ещё умели превращать любую комнату в место, удивительно похожее на поле боя. Нужно было совсем немного: страх, несколько человек, переживших слишком многое вместе, и кто-то, чьё присутствие слишком сильно напоминало о вещах, которые все они отчаянно пытались оставить позади. Первым палочку опустил Гарри, Джинни рядом с ним шумно выдохнула, но последовала его примеру, Дин Томас с усмешкой опустил винтовку. И только Рон продолжал стоять неподвижно. — Рон, — осторожно произнес Гарри. — Я знаю. Я, чёрт возьми, всё прекрасно знаю. Но палочка всё ещё оставалась поднятой. — Рон. — Гермиона знала, что звук её голоса успокаивает его. По крайней мере, так было раньше. Он тяжело выдохнул, медленно провёл рукой по лицу, заталкивая свой гнев поглубже, и, не сводя взгляда с Малфоя, произнес: — Это наш дом. И если ты снова сделаешь его похожим на войну, клянусь, тебе не понравится, что будет дальше. Гермиона почувствовала, как напрягся Гарри, но раньше, чем кто-либо успел что-то сказать, Джинни резко качнула головой. — Нет. Нет, — повторила она уже жёстче, ужасно злясь на сам факт существования эмоций. — Просто… нет. И у Гермионы защемило сердце, потому что в этот момент, в этой самой комнате она отчетливо увидела в подруге девочку, которой одиннадцать, слишком маленькую для вещей, которые происходили с ней в Тайной комнате. И это девочка беззвучно рыдала внутри Джинни прямо сейчас, захлёбываясь собственными слезами. И ей шестнадцать. Она слишком юна для войны и слишком упряма, чтобы позволить ей пройти мимо. Девочка злится, до боли сжимая кулаки, пока ногти до кровавых отметин не вопьются в тонкую кожу. И ей столько, сколько сейчас, и она впервые за долгое время позволила себе поверить миру, а теперь совершенно не понимает, как снова жить внутри его очередного предательства. — Мы только начали жить нормально, Мерлин… мы только начали. Джинни Уизли вышла из комнаты первой.

***

Через пару часов кухня была, с одной стороны, привычно наполнена шумом, который появлялся в убежище почти каждый день и от которого у Гермионы всегда теплело внутри, с другой стороны, было сейчас и то, что в эту привычную картину совсем не вписывалось. Невилл возился у плиты, создавая значительно больше звуков, чем требовал процесс приготовления чая. Джинни сидела на старом стуле, и машинально крутила в руках ложку — от прежней воинственной решимости, ещё недавно читавшейся в каждом её движении, почти ничего не осталось. Лаванда сидела рядом, укутавшись в старый кардиган, и уже минут пять без всякой необходимости поправляла стоявшую перед ней кружку — то ближе к себе, то дальше, то снова ровно по блёклой полоске на скатерти. Рон устроился рядом с Гермионой настолько привычно, что она даже не сразу это заметила. Просто в какой-то момент обнаружила, что кружка каким-то образом оказалась ближе к её руке, а рядом появился кусок хлеба, который она совершенно точно не брала сама. Дин полулежал на соседнем стуле, вытянув ноги вперёд и уставившись в потолок. Гарри беззвучно сидел напротив, вероятно, сосредоточившись на чём-то внутри собственной головы. И среди всех этих старых кружек и прочего беспорядка Малфой выглядел существом из совершенно другой реальности. И, вероятно, именно поэтому Гермиону сбивало с толку то, насколько непринуждённо он при этом выглядел. Драко сидел, слегка откинувшись на спинку старого стула, руки покоились на пошарпанной поверхности стола, тёмный свитер неожиданно лишал его привычной холодной аристократичности, и Малфой выглядел почти… обычно. — Если сильно обобщить, родовая магия работает по двум принципам, — продолжил он, нарушая затянувшееся молчание после того как Гермиона и Невилл рассказали о произошедшем в штабе. — Кровь или цена. Некоторые старые семьи последние годы строили защиту так, чтобы человек либо принадлежал конкретному месту, либо был готов что-то за него отдать. — Например? — Гарри наконец оторвал взгляд от какой-то точки на стене и впервые за последние несколько минут по-настоящему включился в разговор. Малфой несколько секунд молчал, чуть постукивая пальцами по старой поверхности стола, мысленно перебирая варианты и пытаясь решить, с какого именно ужаса начать. — Изменение сознания, принесение жертвы. Ещё, возможно, чары подчинения. Туда же всевозможные иллюзии. Некоторые дома проверяют, кто ты. Другие — зачем пришёл. Остальные пытаются сделать так, чтобы ты сам больше не захотел идти дальше. Звуки на кухне резко оборвались, даже Невилл перестал суетиться. — И все просто позволяли этому существовать? — Гермиона сердито зыркнула на Драко, словно он лично нёс за это ответственность. — Ну, Министерство десятилетиями делало вид, что проблема лишь в паранойе чистокровных волшебников, старающихся защитить семейные реликвии. — Малфой слегка повёл плечом. — Пока не оказалось, что люди вроде моего отца или Нотта-старшего задумывали значительно больше, чем кто-либо хотел замечать. — И сколько же поместий нам нужно открыть, позволь узнать? — вопрос Лаванды прозвучал вызывающе. — Сейчас мы знаем о четырех. Нотты, — продолжил Драко, переходя на язык фактов. Циничная деловитость, кажется, была его лучшим щитом. — С них начнём, потому что про них известно больше остальных. — Откуда? — тут же спросила Гермиона. — Просто известно. Она несколько секунд молча смотрела на него, явно ожидая, что за этой фразой последует ещё хотя бы одно предложение. — Малфой, ты в курсе, что тебе ужасно удаются объяснения? — Разве? Возможно, дело в том, что я и не собирался ничего тебе разжёвывать. — Они не были достаточно заметными, чтобы Министерство начало с них, — Гермиона уже не обращалась к нему напрямую, скорее раскладывала мысли перед собой. — И если про них известно больше, чем про остальных… — Грейнджер. — …значит либо они хуже прятали… — Мерлин, Грейнджер. — …либо кто-то… — Грейнджер, останови свой поток сознания. Она резко подняла голову. — Что? — Ты всегда думаешь вслух? — Нет. — Врушка. — Малфой сощурил глаза, и уголок его рта дрогнул в знакомой кривой усмешке. — Мерлин, — негромко пробормотал Рон. — Что?! — Сразу повернулась к нему Гермиона, испытывая облегчение от факта, что может сменить фокус своего внимания. — Ничего-ничего, продолжайте. — Теодор Нотт рассказал достаточно, чтобы начать искать, и примерно понимать, как всё устроено, но этого всё равно недостаточно, чтобы сразу приступить к делу, — продолжил Драко, словно его никто и не перебивал. — Теодор Нотт? Он помогает Министерству? — Гарри нахмурился сильнее — слишком уж много фамилий из прошлого было озвучено в этот вечер. — Скажем так, он пытается не позволить своему отцу оставить после себя ещё больше проблем. — Витиеватый ответ Малфоя натолкнул Гермиону на мысль, что информация была получена неофициально, но она выбрала не спрашивать, в конце концов, это было не так уж и важно. — Но, если мы начнём зачищать поместья по одному, остальные ведь узнают, — растягивая слова, произнес Дин, и Гермиона почувствовала неприятный холодок где-то между рёбрами. Потому что это был хороший вопрос, очень хороший. Гермиона Грейнджер всегда испытывала к хорошим вопросам уважение, но сейчас предпочла бы, чтобы этот так и остался незаданным. — Да, они начнут торопиться, чтобы закончить то, что начали, но сначала попытаются бороться за власть. Тёмный Лорд слишком долго… — Не называй его так, — резко перебила Гермиона, и её губы тут же сжались в тонкую линию, потому что слова вылетели раньше, чем она успела подумать. Драко медленно повернул голову в её сторону. — Что? — Ты всё прекрасно услышал, Малфой, не придуривайся. Он несколько секунд просто смотрел на Гермиону, прожигая взглядом, в котором отчетливо читалось раздражение. — После стольких лет тебя всё ещё беспокоят формулировки? — После стольких лет тебя всё ещё тянет его так называть? — ….был центром системы. После его падения остались люди, привыкшие подчиняться власти и одновременно считать себя достойными этой власти, — не сводя глаз с Гермионы, продолжил Малфой. — Хочешь сказать, они конкурируют? — Джинни недоверчиво уставилась на Малфоя. — Уизли, чистокровные семьи столетиями воспитывали детей с мыслью о собственной исключительности. Очень сложно построить новую вертикаль власти, когда каждый второй уверен, что именно он должен стоять наверху. — Но потом они всё равно договорятся. — Когда-то, да. Наступила секундная заминка. — И именно поэтому времени у нас значительно меньше, чем хотелось бы. — Малфой чуть подался вперёд, Гермиона сразу отметила про себя эту перемену — он пытался совладать с чем-то внутри. — Что конкретно известно про поместье Ноттов? — Гарри окинул Драко донельзя раздражённым взглядом. — Не очень много, но и этого достаточно, чтобы уже сейчас понимать, — нам не понравится. — Как будто можно было ожидать от чего-то ещё от аристократического змеюшника, — пробормотал Рон. — В поместье Ноттов защита построена на иллюзиях. Дом меняет восприятие: один человек может увидеть коридор, второй — стену, третий вообще решит, что всё время стоял на месте. Но самое сложное то, что иллюзия может касаться и отношений, поэтому тот, кто был близким, может показаться врагом, и наоборот. — И как мы поймём, что реально? — робко уточнила Лаванда. — Никак. — Никак? — переспросила Гермиона. Её до глубины души возмутило то, с какой лёгкостью он выкинул в окно всю доказательную базу. — Ты всё прекрасно расслышала, Грейнджер, не придуривайся. Использовать её же оружие против неё, вот же гадёныш. — Тогда как… — Тео нашёл зацепку, старые записи, — продолжил Драко, чуть сильнее отстукивая только ему известный ритм пальцами. — Там упоминается контрзаклинание, или что-то очень похожее на него. — Как это, «похожее»? — Гермиона ненавидела что-то не понимать, поэтому сразу зацепилась за единственное слово, которое нарушало стройность всей фразы. — Ну, просто три страницы с описанием отсутствуют. — Это как? Их спрятали? Зашифровали? — Нет, Грейнджер, их банально вырвали. — Просто великолепно! И что, по-твоему, мы должны делать с этой исключительно полезной информацией? — То же, что и всегда — искать. — И где же именно, скажи на милость? — Везде. — Потрясающе. Уровень проработки операции — первокурсник с поломанной палочкой. Это совсем не тянет на стратегию, Малфой. — Добро пожаловать в жизнь, Грейнджер. Что Гермиона знала о раздражении? Раздражение было чувством удобным. Оно не требовало переоценки взглядов и прекрасно справлялось с задачей держать людей на безопасном расстоянии. Драко Малфой раздражал её всегда крайне последовательно. — Тео уверен, что ответ связан не с разрушением чар, — он продолжил уже серьёзнее. — Старые семьи редко делали защиту, которую можно просто снять. Значит, вопрос в другом. — Как обойти... — тихо произнесла Гермиона, и её глаза блеснули от внезапной догадки. Малфой посмотрел прямо на неё. — Да.

***

Все наконец начали расходиться по комнатам, но Гермиона слышала, что внизу ещё гремела посуда — Невилл, конечно же, не оставил бы кухню в разорённом виде. Рон спорил с Дином о чём-то настолько бессмысленном, что даже вслушиваться не хотелось. Кажется, про патрули Министерства. Или про что-то ещё, одинаково неважное в половине первого ночи. Они всегда цеплялись за мелочи, когда рядом появляется что-то действительно страшное. Гермиона знала это слишком хорошо — она сама занималась таким с завидным постоянством. Например, сейчас, поднимаясь по лестнице, она думала не о четырёх поместьях или старых проклятьях, а о том, что всего десять минут назад Драко Малфой пил чай слишком горячим и совершенно точно обжёг язык, но, разумеется, скорее умер бы, чем признал это вслух. Дверь в комнату Джинни оказалась закрыта, и Гермиона коротко постучала. — Заходи. Джинни сидела на кровати, подтянув колени к груди, в старой растянутой футболке, которую когда-то давно забрала у Гарри, но так и не вернула обратно, волосы были собраны в растрёпанный пучок на затылке, а одеяло бесформенно сползло на пол. Гермиона осторожно присела рядом, не слишком близко, оставляя подруге право самой выбрать, что ей сейчас нужно. Они могут обниматься, могут просто сидеть молча на разных краях кровати или говорить о чём-то совсем отвлеченном — Гермиона готова ко всему. Человек редко нуждается в чужих словах так сильно, как окружающим хочется думать. Люди часто пытаются лечить чужую боль объяснениями, полагая, что существует какая-то особенная последовательность предложений, способная сделать происходящее менее страшным. Обычно её не существует. Гермиона отчётливо вспомнила шестой курс, общую гостиную Гриффиндора и вечера, в которые Джинни точно так же молчала после особенно тяжёлых дней. Только тогда они были младше и ещё верили, что однажды станут взрослыми людьми, которые обязательно будут понимать, как правильно жить. Но взросление работало совсем иначе, оно просто добавляло больше вещей, в которых ты не уверен. Гермиона осторожно подтянула подушку сзади себя и легла, и через несколько минут Джинни устало выдохнула и наконец подвинулась ближе. Она устроилась рядом, уткнувшись лицом подруге в плечо, и та осторожно убрала за её ухо выбившуюся рыжую прядь волос, чувствуя, как внутри медленно поднимается совершенно невозможная смесь нежности и злого желания защитить человека рядом от вещей, от которых невозможно защитить. — Мне кажется, я всё время делаю что-то не так, — тихо всхлипнув, сказала Джинни через некоторое время. — Нет. — Как ты можешь так говорить, если даже не спросила что. — Потому что ответ всё равно нет. Что бы ты сейчас ни собиралась сказать, ответ останется тем же. — Знаешь, мне казалось, мы можем стать нормальными, без всей этой ерунды, когда всё время нужно кого-то спасать и при этом не сдохнуть самому. Гермиона аккуратно перебирала рыжие волосы пальцами. — И теперь я смотрю на Гарри и думаю… а если мы просто не выдержим ещё раз? Только представляю, что опять начнутся секреты и разговоры, которые откладываются на потом, потому что сейчас не время, и становится тошно. Мне всё время кажется, что я проснусь и обнаружу, что мы опять живём с войной вместо того, чтобы жить друг с другом, — она судорожно выдохнула. — И я ненавижу себя за это. — Брось, что за глупости, за что тебе себя ненавидеть? — Ну, я вполне себе мелочно думаю о нас, когда есть вещи значительно страшнее. Люди погибли, потеряли семьи, а я сижу и пытаюсь понять, что теперь будет со мной и Гарри. — Джинни… — А потом думаю ещё одну отвратительную вещь: что если любовь не выдержит такое дважды? Внутри Гермионы происходило что-то, по её собственному мнению, совершенно неправильное. В первую секунду она хотела возразить, сказать Джинни, что любовь выдерживает всё, Гарри любит её слишком сильно, и существуют вещи, которые просто обязаны переживать войну. А потом с отчаянием поняла, что сама не уверена в этом. Гермиона Грейнджер всегда считала любовь упрямой. Ей казалось несправедливым, что люди так часто говорили о ней как о чём-то хрупком, представляя как человеческая привязанность может исчезнуть от усталости или страха. Нет, любовь виделась ей чем-то значительно более серьёзным, похожим на фундамент старого дома — если построено правильно, оно выдержит. Но Гермиона выросла, пережила войну и выяснилось: любовь действительно может пережить очень многое. Но люди внутри неё — нет. Поэтому она только сжала плечо Джинни сильнее, давая ей знать, что внутри Гермионы Грейнджер тоже всё ещё жила девочка. Та, которой одиннадцать, и которая слишком рано уяснила, как легко люди могут заставить тебя чувствовать себя неправильной просто из-за твоего происхождения. Та, которой пятнадцать, и которая стояла окаменевшая у больничного крыла, впервые по-настоящему понимая, что существуют вещи страшнее собственной боли. Та, которой семнадцать, и которая сидела одна посреди своей комнаты, методично стирая себя из памяти родителей, и от точности её движений зависело то, развалится она окончательно или сможет пережить ещё хотя бы один день. И прямо сейчас где-то глубоко внутри Гермионы Грейнджер все эти девочки сидели рядом друг с другом в полутёмной комнате её собственной памяти, уставшие и отчаянно пытающиеся удержать вещи, которые жизнь снова и снова упрямо пыталась отобрать. И одна из них беззвучно плакала вместе с Джинни.

***

Гермиона медленно шла по коридору к своей комнате, машинально растирая ладонями предплечья, в доме было прохладно. Или дело было не в доме. — Грейнджер. Она вздрогнула и едва не впечаталась плечом в стену. — Господи! — Не припомню, чтобы меня так называли, но если тебе такое нравится... Малфой стоял чуть дальше по коридору, привалившись к стене, и выглядел до невозможности нелепо в этом старом доме среди продавленного ковра и потёртых обоев. — Ты можешь не подкрадываться к людям? — сердито выдохнула Гермиона, всё ещё чувствуя, как неприятно колотится сердце. — Я стою здесь уже минимум пять минут, не моя беда, что у тебя всё хреново с инстинктами. — Врёшь, — она недоверчиво покачала головой. Гермиона молча восстанавливала в памяти последние события и пришла к неприятному выводу, что он вполне мог не врать. Оставшись без единого аргумента, она не придумала ничего лучше, чем пойти в самую глупую контратаку в своей жизни. — Ты специально. — Грейнджер, поверь, если бы я решил тебя напугать, результат был бы значительно убедительнее. Она устало потёрла переносицу — сил спорить почти не осталось, поэтому, разумеется, захотелось спорить ещё сильнее. — И что ты здесь вообще делаешь? — Пытаюсь выяснить, где мне лечь спать. — Чего? — Знаешь ли, не все люди последние несколько лет жили во вшивых убежищах, чтобы научиться интуитивно определять, какая кровать свободна. — В гостиной. — Уже занято. Поттер любезно предложил мне диван. — Тогда я окончательно перестала понимать, в чём проблема, Малфой. — Уизли. — Рон не собирается тебя убивать. — Возможно это я захочу. — Малфой, ты абсолютно не помогаешь решить проблему. Он чуть склонил голову, совсем немного, и Гермионе это движение показалось поразительно знакомым. — Ты плакала. Она замерла, словно её застукали за чем-то неприличным. — Нет. — Врушка. — Прекрати так меня называть, — голос прозвучал резче, чем ей хотелось. — Грейнджер, я не собираюсь спрашивать, — произнёс он наконец. — Вот и отлично. — Но выглядишь ты паршиво. Повисла короткая тишина. — Комната рядом с кладовой свободна, — тихо сказала Гермиона, спустя несколько секунд. — Кажется. — Кажется? — Ну, если там уже не устроился Дин. — На редкость надёжная информация. — Справишься. Спокойной ночи, Малфой. Гермиона уже сделала шаг в сторону своей комнаты. — Грейнджер. Она развернулась к нему всем телом, тщетно пытаясь выхватить хоть какие-то детали его лица сквозь густую темноту коридора. — Что? В полумраке Гермиона видела лишь смутный, застывший силуэт Малфоя, но по тому, как едва заметно качнулась эта тень, она ощутила его секундную борьбу с самим собой. — Ничего. Что Гермиона Грейнджер вообще знала о чувствах? Значительно меньше, чем ей самой долгое время хотелось думать. Когда-то ей казалось, что чувства подчиняются той же логике, что и всё остальное в мире. Если достаточно внимательно посмотреть внутрь себя, честно разобрать происходящее на причины и следствия, любая эмоция рано или поздно получает правильное название. Всё должно было укладываться в понятный порядок вещей: злость, страх, вина, обида, стыд. Но в эту ночь, лежа в темноте своей комнаты и вслушиваясь в тяжёлое дыхание дома вокруг себя, она нащупала внутри странное ощущение — ей казалось знакомым что-то, чему совершенно не полагалось таким быть. Человек, который слишком спокойно стоял посреди старого дома так, словно всегда был частью этого пространства. И Гермиона Грейнджер совершенно не понимала, почему это ощущение казалось ей настолько похожим на тоску по чему-то, чего у неё никогда прежде не было.