Глава 10

Теоретическая база Гермионы Грейнджер в вопросах секса была внушительной. Парадоксальный факт для девушки, которая всю юность провела в борьбе со вселенским злом. Специфику процесса она понимала через сухие термины: анатомию и физиологию. В пятнадцать лет она однажды настолько разозлилась на очередную маггловскую книгу, утверждавшую, что дети появляются благодаря естественной близости супругов, что провела целый вечер в библиотеке, поправляя на полях все места, где автор трусливо избегал прямых формулировок. В результате на последней странице образовался список замечаний длиной в три фута. Жизнь оказалась значительно менее любезна, чем книги. Книги подробно объясняли, как устроено человеческое тело, но молчали о том, что делать с человеком, который смотрит на тебя определённым образом. Не объясняли, почему чужое прикосновение иногда занимает мысли на несколько дней дольше положенного. Не предупреждали, что сексуальная близость бывает связана не столько с телом, сколько с доверием и желанием узнавать другого. Война перекроила всё окончательно. Она путала чувства, меняла пропорции внутри человека, делая одни эмоции огромными, а другие — почти незаметными. После нескольких лет, проведённых рядом со смертью, даже простая влюблённость начинает казаться событием мирового масштаба. Люди могли заниматься сексом не только потому что любили, но и потому что им хотелось хотя бы на несколько минут почувствовать себя живым человеком, а не участником бесконечной катастрофы. Гермионе эта идея никогда не была близка — её связь с Роном вытекала из долгой дружбы и однажды оказалась любовной. Потом они расстались, и тема секса была отложена Гермионой на самую дальнюю полку. Поэтому сейчас, сидя на собственной кровати среди разбросанных книг и одежды, которую она уже третий день собиралась аккуратно сложить, Гермиона искренне жалела об отсутствии под рукой того самого учебника с пометками. Особенно когда Лаванда Браун внезапно заявила: — Нет, всё. Я официально заявляю — я влюбилась. Джинни издала звук, подозрительно похожий на боевой клич. — Ну, наконец-то! — Да почему наконец-то?! — Лаванда, брось, ты последние две недели смотришь на Эрни так, будто он последний мужчина в Магической Британии. — Ничего подобного! — Дурашка, ты вчера десять минут рассказывала мне про его локти. — У него и правда красивые локти. — Никто никогда не говорил фразу «у него красивые локти», если не влюблён. Лаванда бросила в неё подушку, но Джинни рефлекторно увернулась — после шести братьев её было трудно застать врасплох. — Зато с ним очень весело. — Так себе характеристика для парня. — А, по-моему, наоборот! Красивых полно, умников тоже, а попробуй найди человека, рядом с которым тебе постоянно хочется смеяться. Гермиона сразу заметила, как Ханна опустила взгляд. Чужая беда всегда проступает слишком отчётливо, стоит остальным заговорить о счастье. — Хорошо! — Джинни решительно хлопнула ладонью по колену. — Раз уж мы обсуждаем чувства, предлагаю перейти к действительно важным вопросам. — Мне становится страшно. — Кто как целуется? — О, Мерлин, избавь меня от этого. — Гермиона посмотрела на потолок, но ничего спасительного там не нашлось. За последние несколько лет она пережила нападения Пожирателей Смерти, несколько тяжёлых ранений, побег из плена и разборки с Кингсли. Почему именно сейчас ей захотелось провалиться сквозь землю, оставалось загадкой. — Наконец-то стоящая тема! — Лаванда захлопала в ладоши. Джинни довольно прищурилась, явно смакуя её нетерпение. — Ну хорошо. Тогда я начну сама. — Где же я так согрешила? — Гермионе отчаянно хотелось сбежать, но в то же время внутри разливалось постыдное любопытство. — Гарри ужасно целуется, когда нервничает. Повисла тишина, Лаванда так и застыла с полуоткрытым ртом. — Что? — Что?! — Джинни! — Ну а что? Это чистая правда! — Ты не можешь просто вываливать такие вещи! — голос Гермионы прозвучал тоньше обычного, выдавая тщательно скрываемую панику. — Это ещё почему? — Потому что теперь я никогда не смогу смотреть ему в глаза. Ханна тихо фыркнула в ладонь. — Почему я вообще нахожусь в этой комнате? — Гермиона обречённо прикрыла глаза, откидывая голову на деревянную спинку кровати. Ей казалось, что стены спальни медленно сжимаются. — Технически это твоя комната, — любезно пояснила Джинни. — Тогда почему я не могу выгнать вас всех? — Потому что тебе любопытно. — Нисколько. — Гермиона, я вижу тебя насквозь. — Ни ка-пель-ки. — Ладно, проехали. — Джинни устроилась поудобнее и посмотрела на Гермиону с легким прищуром. — Тогда хотя бы скажи, Рон хороший любовник? Та почувствовала, как кровь стремительно приливает к лицу, обжигая шею и уши. Гермиона судорожно поправила подушку, просто чтобы занять чем-то дрожащие пальцы. — Джинни! Ты правда хочешь знать такие подробности про собственного брата? Она на секунду задумалась, смешно поджав губы. — Ну, если вспоминать, что мы родственники, то звучит отвратительно. — Потому что это так и есть. — Но любопытно всё равно ещё остаётся. — О, Мерлин! — Лаванда заговорщически улыбнулась. — Что ещё? — тут же встрепенулась Джинни. — Вы только посмотрите на Гермиону. — Не надо смотреть на Гермиону. — Она красная. — Не красная я! — Гермиона, ты цвета гриффиндорского знамени. — Ладно, оставь её, — внезапно сжалилась Лаванда, махнув рукой и снова откидываясь на подушки. — Я спала с Кормаком Маклаггеном в прошлом году. — Что?! — Гермиона округлила глаза, напрочь забыв о собственном смущении. — Нам обоим было так страшно, вокруг творился весь этот кошмар с Пожирателями, ну и… мы решили, что если суждено умереть, то надо хотя бы узнать, каково это. Джинни устроилась поудобнее, поджав под себя ноги. — И как всё прошло? — Ну-у-у, — протянула Лаванда, — Комрак задел ногой тумбочку, и на нас вылился целый графин тыквенного сока. В итоге, когда всё всё-таки случилось… ну, знаете, это длилось примерно столько же, сколько летит сбитый бладжер — секунд сорок. Комната взорвалась смехом. Гермиона уже открыла рот, чтобы спросить что-то ещё, когда дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял Невилл с зажатой под мышкой папкой. — Я даже не хочу знать. — Поверь, это очень мудрое решение, — немедленно подтвердила Джинни, вытирая выступившие слёзы рукавом. — Вообще-то пора вернуться к разбору архивов. В комнате мгновенно воцарилось уныние. — Никто не может столько читать про налоги Розье и остаться психически здоровым, — простонала Лаванда. — Если бы налоги. Хуже! — Невилл потряс папкой. — Что может быть хуже налогов? — Брачные договоры. — Ты ужасный человек, Невилл Лонгботтом.— Ханна уронила голову на подушку. — Последние двадцать минут я слушал, как Рон спорит с Малфоем о том, можно ли считать родовое проклятие семейной традицией. После такого мои моральные ориентиры несколько сместились. За спиной Невилла неожиданно появился сам Рон. — Я говорил не так! — Именно так, — донёсся откуда-то снизу голос Малфоя. За последнюю неделю убежище стало похоже на студенческое общежитие, случайно оказавшееся посреди войны. Люди спорили, смеялись, влюблялись, обсуждали поцелуи и брачные контракты древних чистокровных семей с одинаковой страстью. Гермиона решила для себя, что, наверное, именно так и возвращается жизнь.

***

Они пытались разобраться с навалившейся документацией уже неделю, но сложно что-то найти, когда не знаешь, что именно ищешь. Большая часть документов вообще не выглядела полезной. Семьи не оставляли после себя аккуратно подписанные инструкции по устройству древней тёмной магии. Только хозяйственные записи, семейные дрязги и бесконечное количество бумаг, смысл которых был абсолютно очевиден человеку, написавшему их триста лет назад, и совершенно недоступен любому другому. В воздухе витал запах старой бумаги, который всегда напоминал Гермионе одновременно библиотеку и кладбище. Она сидела, зарывшись пальцами в волосы, и уже пятнадцать минут читала переписку какого-то из Розье с собственной тёткой. Тётка была недовольна, Розье тоже, причины их взаимного недовольства занимали шесть страниц. К родовой магии это не имело никакого отношения. — Если я увижу здесь ещё одно упоминание серебряного сервиза, я кого-нибудь убью, — сообщил Рон, с преувеличенным вниманием впившись глазами в какую-то строчку на пергаменте. — Это будет иронично, — заметил Малфой, не поднимая головы от документов. — Учитывая, что именно так обычно начинаются чистокровные войны. — Ты же сейчас шутишь? — Только наполовину. Джинни лежала на ковре среди документов, устроив вокруг себя что-то вроде бумажного гнезда. Невилл изучал старые схемы земельных границ, Эрни читал финансовые отчёты. Лаванда утверждала, что тоже читает финансовые отчёты, хотя последние десять минут рассматривала исключительно профиль Макмиллана. Ханна сидела чуть поодаль. Она читала внимательнее остальных, взгляд её скользил по строчкам с безупречной сосредоточенностью, и всё же Гермиона не сомневалась: мыслями Аббот давно находилась где-то далеко за пределами этой комнаты. Где-то справа Рон уже в третий раз спрашивал, почему документ трёхсотлетней давности посвящён исключительно спорам о праве собственности на садовую беседку. Малфой в ответ сообщил, что беседка была построена на родовой могиле, поэтому считать вопрос незначительным было бы опрометчиво. После этого спор неожиданно продолжился ещё минут на пять, и Гермиона перестала слушать. Её раздражало другое. Причём настолько сильно, что она несколько раз ловила себя на желании просто подняться и выйти из комнаты. Пока они сидели здесь, в декорациях из пожелтевшего архивного мусора, Аврорат занимался настоящей работой. Поместье Яксли никуда не исчезло, оставшиеся Пожиратели тоже не испарились. Нотт всё ещё находился где-то там, за пределами их маленького убежища, выдавал информацию и участвовал в происходящем значительно больше, чем они. Гермиона зло провела пальцем по краю пергамента. Какая-то рациональная часть её сознания прекрасно понимала логику Кингсли и даже соглашалась с ней. После поместья Ноттов они были ранены и эмоционально нестабильны. Именно это Бруствер и пытался сказать тем утром, оборачивая обвинение в вежливые формулировки. И всё же внутри оставалось неприятное чувство, потому что Гермиона слишком хорошо помнила выражение лица Энтони за несколько часов до смерти и его кровь на полу, а теперь ей предлагали изучать завещание какого-то Розье, умершего двести семьдесят лет назад в результате неудачной дуэли с собственным кузеном. Это походило на изощрённую насмешку: война закончилась, а вместе с ней закончилась и потребность мира в Гермионе Грейнджер. Она резко захлопнула папку, звук получился громче, чем Гермиона ожидала, и несколько человек невольно подняли головы. — Простите, — протараторила она и опустила взгляд. За последнюю неделю Гермиона успела прочитать почти треть фолианта, вынесенного из поместья Ноттов. Книга пережила попадание пары-тройки заклинаний: кожаная обложка почернела и потрескалась по краям, несколько первых страниц пришлось буквально разделять пальцами, опасаясь, что они рассыплются в пепел прямо в руках. От некоторых полей остались только обгоревшие зубцы, но текст внутри сохранился почти полностью. Это казалось Гермионе какой-то особенно чистокровной метафорой. Снаружи — катастрофа, внутри — многовековое упрямство, тщательно пережившее всё остальное. Но книга была явно написана для людей, которые уже знали половину ответов, автор постоянно ссылался на вещи, которые считал очевидными. Родовые обязательства, наследование магии, кровные договоры, домовые привязки, старшие линии, младшие линии, права семьи на магический контур поместья. Гермиона нуждалась в помощи, но не хотела раскрывать тот факт, что утащила из поместья потенциально полезную книгу. Она подняла глаза, взвешивая все за и против. Посмотрела на Малфоя — тот сидел неподвижно, изящно подперев подбородок бледной ладонью. Потом мысленно вернулась к фолианту, и снова посмотрела на Малфоя, пытаясь соединить эти две несовместимые вещи. Перевела взгляд к окну, а потом ещё раз на Малфоя. Просто чтобы окончательно убедиться, что других, менее невыносимых источников информации в этой комнате не предвидится. — Даже не думай. — Он продолжал невозмутимо читать, даже не посмотрев в ее сторону. — Я… — Ты чего-то хочешь, Грейнджер, от тебя пахнет сомнительными намерениями. — У меня всего лишь есть вопрос. — Вот видишь. — Как вообще работает родовая магия? — Гермиона сглотнула подступивший к горлу ком, понимая, насколько скользкую тему задевает. На несколько секунд воцарилась тишина, даже Эрни где-то в углу перестал шуршать пергаментом. — Э-э-э, это очень плохо сформулированный вопрос. Он примерно такой же конкретный, как «объясни мне, пожалуйста, как работает общество». — Не преувеличивай, Малфой, если не хочешь отвечать, так и скажи. — Грейнджер, я ни на йоту не преувеличиваю. Я вырос внутри этого безумия и до сих пор не уверен, что понимаю его до конца. — Хорошо, давай так. До какого масштаба вообще может дойти родовое проклятье? Малфой откинулся на спинку кресла и посмотрел куда-то поверх её головы. — Ты когда-нибудь слышала о проклятиях на семьи? — Конечно, — мгновенно отозвалась она, стараясь при этом не выдать собственного нетерпения. — На дома? — Да. — На родовые линии? — Малфой… — Гермиона сжала зубы. Этот допрос её утомлял. — В старых архивах встречаются истории о магах, пытавшихся проклясть целые поколения. Она невольно усмехнулась, цепляясь за эту реакцию, как за последний щит против подступающего абсурда. — Это же просто легенды. — М-м, в основном. — Что это значит? Внутри что-что неприятно дрогнуло, словно под ногами просела половица. — То и значит, — Драко наконец перевёл взгляд на неё. — Большинство подобных вещей заканчивается ничем. Люди любят считать себя значительно могущественнее, чем являются на самом деле. — А меньшинство? — Меньшинство обычно становится причиной, по которой появляются семейные легенды. — Он снова принялся лениво перелистывать лежащий рядом документ. — Именно поэтому нормальные люди стараются не связываться с магией, которую невозможно отменить. — То есть наложенная на поместья магия тоже не отменима? — Некоторые семьи считали, что дом способен пережить своих хозяев, — произнёс Малфой, поёрзав в кресле. — И, что самое неприятное, иногда у них были основания так думать. — Пережить? — Ну, родовые поместья редко строились как обычные здания. — Обычные здания тоже обычно переживают хозяев. — Не в этом смысле. — Малфой покрутил в пальцах перо. — Старые семьи вкладывали в дома слишком многое: магию, клятвы, ритуалы, иногда части собственной жизни. — Звучит максимально неразумно. — Зато чистокровно — многие верили, что дом должен оставаться домом независимо от того, что происходит с людьми внутри него. — Поэтому поместья так сложно разрушить? — Некоторые из них вообще невозможно разрушить. Гермиона нахмурилась, не было никакого желания верить словам Малфоя. — Ты снова преувеличиваешь. — Хотел бы. — Драко слегка пожал плечами. — Если старое поместье действительно связано с родом, оно будет держаться до последнего. Древняя магия любит постоянство. — Даже если семья исчезнет? Она нахмурилась, отчаянно ища в памяти хоть один прецедент из прочитанных, который мог бы опровергнуть его слова. — Особенно если семья исчезнет. Это прозвучало настолько нелогично, что Гермиона даже не сразу уловила смысл. Как родовая магия может существовать без человека? На чём она держится? — То есть? — Дом ждёт. — Чего? — Она чувствовала себя первокурсницей, которая пропустила важнейшую лекцию. — Новых хозяев, наследников… возвращения крови — называй как хочешь. — Малфой ещё раз небрежно крутанул между пальцами перо. — Родовая магия не умирает просто потому, что у кого-то остановилось сердце. Гарри, поморщившись, потряс головой. Разговоры о крови и наследниках всегда вызывали у него тошноту — слишком сильно это напоминало безумные речи Волан-де-Морта. — Это…бррр…жутко. — В чистокровных кругах это считалось романтичным. — От этого ещё более жутко. Что-то продолжало беспокоить Гермиону, но не настолько сильно, чтобы сразу обличить это в мысль или описать конкретное ощущение. Рациональная часть её сознания отчаянно бунтовала. Она чувствовала, что Драко только что выдал ключ к какой-то важной загадке, но он пока не подходил ни к одному известному ей замку. — Подожди, ты сказал, что старые поместья практически невозможно разрушить. — Некоторые, — уточнил Малфой, едва заметно качнув мыском ботинка. — И они сохраняются даже после смерти владельцев… — Да, иногда столетиями. — …потому что магия продолжает удерживать дом. Малфой слегка нахмурился. Перо в его руке на секунду замерло, и он наконец удостоил её коротким взглядом. — В общих чертах, да, это так. — Тогда я чего-то не понимаю. — Очень точное описание происходящего. Родовое гнездо — это не просто фундамент и крыша, Грейнджер. Это концентрат одержимости. И если ты надеешься найти там логику, то зря теряешь время. Она проигнорировала его, потому что мысль внутри постепенно начинала приобретать очертания, форму вопроса. А вопросы Гермиона всегда любила значительно больше ответов. Ответ ставит точку. Вопрос открывает дверь. Иногда, правда, двери впоследствии оказываются ведущими в крайне неприятные места. — Гарри, — позвала Гермиона. — М-м? — Поместье, где был крестраж, в Шотландии. — А что с ним? — Когда ты рассказывал о нём… там были разбиты окна. — Ей нужно было, чтобы он вспомнил. Чтобы подтвердил ту безумную догадку, что прямо сейчас ворочалась у Гермионы в голове. Гарри моргнул, на его лбу прорезалась глубокая складка. — Кажется. — Не кажется. В твоем рассказе были! — Возможно. — Он дернул плечом, пытаясь отмахнуться от призраков прошлого, которые Гермиона так некстати разбудила. — И ветер. — Ветер? — непонимающе переспросил Малфой, его кадык судорожно дернулся, выдавая внутреннее замешательство. — Да. Она сама слышала, насколько странно это звучит. Ветер. Окна. На фоне разговоров о древних проклятиях и магии крови это выглядело абсурндно. И всё же. — Ты говорил, что ветер гулял по дому. — Естественно, там половина окон была выбита. — Вот именно! Гарри нахмурился. Рон посмотрел сначала на него, потом на Гермиону. — Я решительно не понимаю, к чему ты ведешь. Она поднялась и медленно прошлась вдоль стола. За окном качались ветви деревьев, ловя косые лучи предзакатного солнца. Кто-то в комнате перевернул страницу и устало вздохнул. Жизнь шла своим чередом, пока её сознание уже двигалось куда-то в сторону — туда, где обычно начинались неприятности. — Если дом действительно связан с родом и удерживается магией, если он переживает поколения, а его главная задача сохранять себя… — она остановилась и посмотрела на Малфоя. — Почему он позволил себя разрушить? — Ты исходишь из ложной предпосылки. — Драко покачал головой. — Разве? — Дом не живой. — Малфой, только что ты говорил обратное. — Гермионе не хотелось давать ему ни единого шанса уклониться от ответа. — Я лишь сказал только, что некоторые семьи так считали. — А ты? Как считаешь ты? Малфой отвёл взгляд, упрямо сжимая челюсти, и на его бледных скулах проступили жесткие тени. — Я думаю, что древняя магия — жуткий консерватор. — Мерлин, никогда бы не подумала, что ты такой любитель абстрактных формулировок. — Боюсь, тебе придётся с этим смириться. Гермиона перестала понимать, обсуждают ли они ещё любопытную теорию или уже случайно подошли к чему-то настоящему. Мысль по-прежнему оставалась неполной, она напоминала очертания предмета под тёмной тканью — форму можно было угадать, но точное содержание оставалось неизвестным. — Нет, я серьёзно. Если эти дома настолько связаны с родом, если они действительно сохраняют себя, то почему… — Потому что ты устала, — перебил её Рон, протягивая руку и мягко, но настойчиво забирая у неё из пальцев замусоленный кусочек бумаги, который она всё это время держала в руке. — Причём здесь это? — Гермиона, ты уже десять минут пытаешься построить теорию заговора вокруг окон. — Не строю я никакую теорию заговора! — Пока что. Гермиона раздражённо выдохнула и снова посмотрела на Малфоя. Тот сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и смотрел на неё с пристальным вниманием, которого раньше не было. За последние несколько недель вынужденного соседства она постепенно научилась классифицировать его эмоции. Ей были прекрасно знакомы его ядовитая насмешка, мимолетное раздражение и даже редкие моменты подлинного веселья. Однако сейчас Малфой словно заранее отрезал себе возможность сказать хоть что-то, и в каждом его движении читался жёсткий внутренний контроль, страх выдать себя даже случайным выдохом. — Возможно, Гермиона права, — неожиданно произнёс Эрни. Все повернулись к нему, и он, почуяв неладное, тут же поднял руки в примирительном жесте. — Я не говорю, что она права, я говорю, что она обычно оказывается права после того, как неделю докапывается до чего-то. — Спасибо, Эрни, — сдержанно, но достоинством произнесла Гермиона. — Вообще-то это был не комплимент. Лаванда тихо прыснула. — А мне кажется, — сказала она с хитрым прищуром, — что мы все сходим с ума, разгребая эти архивы и перебирая тонны хлама. — Наконец-то кто-то сказал об этом вслух, — немедленно согласился Рон. — Нет, серьёзно, — Браун обвела взглядом комнату, — Мы сидим здесь каждый день по десять часов и пытаемся найти ответ на вопрос, который нам даже не сформулировали. — Напоминает школьные будни с Гермионой, — заметила Джинни. — Ошибаешься, — вздохнула Ханна. — Это Кингсли в своём лучшем проявлении. Фраза вышла тише, чем смех, тут же подхваченный всей комнатой. Гермиона заставила свои лёгкие сделать глубокую паузу, выравнивая сбившийся пульс и пытаясь уцепиться за остатки рабочей дисциплины. Ей отчаянно требовалось вернуть контроль над собственными мыслями, которые упрямо утягивали её в сторону недавнего разговора с Малфоем. Она умела оставлять что-то нетронутым, когда того требовали обстоятельства, но прямо сейчас эта вынужденная покорность давалась ей с огромным трудом. Ханна не подняла глаз от папки, её пальцы крепко сжимали край пергамента. За последние дни её горе приобрело тревожную форму, в которую умещались вежливость и усталое спокойствие. — Всё, — объявил Дин, неряшливо тряхнув головой. — Я больше не могу читать про психов, которые проклинали родственников за неправильное размещение оранжереи. — Там была не оранжерея, а зимний сад с защитным контуром, — отозвался Гарри. — Мне плевать, что там было. — Очевидно. — Гарри, ещё одно слово, — Томас угрожающе наставил на него палец, — и я прокляну твою оранжерею. — Как удачно, что у меня нет оранжереи. — Тогда я заведу тебе оранжерею и прокляну её к чертям. Джинни, лежавшая среди документов, лениво подняла голову. — Поддерживаю Дина. — Нам нужен перерыв, — сказала Лаванда и потянулась так неторопливо и элегантно, что Эрни, сидевший рядом со стопкой финансовых отчётов, на мгновение совершенно забыл, что держит в руках пергамент. Лист медленно сложился пополам под его пальцами, потом ещё раз, и только когда Браун с самым невинным видом посмотрела на него из-под ресниц, он вздрогнул и поспешно расправил документ. — Эрни, — вкрадчиво начала она, подперев кулаком подбородок. Гермиона мысленно занесла этот жест в категорию запрещённых приёмов. Лаванда выпускала когти аккуратно и со вкусом. — Да? — Ты только что помял важную государственную улику. — Не думаю, что это действительно улика. — Откуда ты знаешь? — Да это же просто дурацкий счёт за ванну. — Интуиция подсказывает мне, Эрни, что это была очень, о-о-очень подозрительная ванна. И нам определенно стоит изучить её… повнимательнее. Гермиона иронично качнула головой, наблюдая за этой сценой: капкан Браун захлопнулся так изящно, что бедняга Макмиллан даже не заметил. — Лаванда, просто ты отвлекаешь меня. — Я?! — Она прижала ладонь к груди с такой оскорблённой невинностью, что даже Малфой с плохо скрываемым удивлением уставился на неё. — Эрни Макмиллан, я сижу совершенно неподвижно. — В этом и проблема, — пробормотал Рон. Эрни стремительно покраснел, а Джинни тут же оживилась, как охотничья собака, учуявшая добычу. — О! — Джинни, не надо, — предупредила Гермиона, хотя улыбка уже предательски растянулась на её лице. Лаванда засмеялась, откинувшись назад на локти, и волосы густой копной рассыпались по её спине. Гермиона видела, как Эрни с плохо скрываемым восхищением смотрит на неё в этот миг. Это было смешно, трогательно и немного больно, потому что Ханна тоже видела их. — Быстро же у тебя получилось, — сказала она. Рон еще успел коротко хохотнуть, прежде чем до всех дошел ледяной тон Ханны. Но Эрни тут же повернулся к ней, словно его окатили ледяной водой. — Ты о чём сейчас вообще? Ханна подняла глаза, её лицо оставалось невозмутимым. — Вернуться. — Ханна, — примирительно протянул Невилл, придвигаясь к ней поближе. Он знал каждый оттенок этого тона и больше всего на свете боялся того, что за ним последует. — Что? — Она лишь пожала плечами. — Я просто сказала. Некоторые люди быстро возвращаются к обычной жизни. Какое-то время никто не говорил, потому что в комнате снова появился Энтони. Он оказался пустым местом между людьми, которое все старательно обходили, пока кто-нибудь случайно не наступал прямо в центр. Рон очень осторожно, с неуклюжей нежностью, которая почти всегда пряталась у него под некоторой неотесанностью, потянулся к бутылке огневиски, стоявшей на нижней полке книжного шкафа. — Значит, решено — перерыв. Гермиона по-родительски, с привычным строгим укором зыркнула на него. — Ро-о-он. — Нет, ну правда. Мы сегодня больше ничего путного не найдём. — Я уже что-то нащупала, осталось совсем немного, — упрямо возразила она, хотя пальцы от усталости уже едва удерживали пергамент. — Вот видишь, день и так вышел продуктивным. — Уизли ободряюще ей подмигнул. Гарри поднялся, молча забрал у Рона бутылку, осмотрел её на свет и с загадочным видом произнес: — Стаканы? Малфой лениво вытянул руку и подцепил пальцами одну из папок, лежавших поблизости. — Предлагаю использовать брачные договоры Розье как подставки. — Нельзя, — даже не задумываясь, вставила Гермиона. — Это важные исторические документы, Малфой! — Грейнджер, это восемнадцать страниц подробнейшего текста о том, имеет ли невеста законное право привезти с собой в поместье павлина. — Тем более, — буркнула она, старательно скрывая замешательство. Через несколько минут архивы были сдвинуты к стенам, на столе появились кружки, две бутылки огневиски, остатки печенья, которое кто-то нашёл в кладовой и которое, по мнению Рона, ещё не пыталось сопротивляться, а значит, считалось съедобным. Лаванда каким-то образом оказалась рядом с Эрни, хотя Гермиона могла дать голову на отсечение, что ещё секунду назад между ними лежала целая стопка отчётов. — Итак, — сказала Джинни, принимая кружку от Гарри. — За что пьём? — За павлина, — немедленно предложил Рон, надеясь вернуть комнате легкое, ироничное настроение. — За Энтони, — тихо сказала Ханна, растерянно глядевшая в окно. — Он бы ненавидел эти архивы. — Тогда за Энтони, — сказал Гарри. — За Энтони, — приглушённо повторили остальные. Даже Малфой в своём кресле едва заметно приподнял кружку, отдавая дань уважения человеку, которого они все потеряли, и этот его жест не укрылся от внимательного взгляда Гермионы. Огневиски обжёг горло и теплом растёкся по груди. В этом и заключалась уродливая суть их послевоенного взросления: ты смеёшься, пьёшь за мёртвого друга, обсуждаешь чужие локти, древние проклятия и павлинов, но на дне сознания всё равно остаётся комната, в которую кто-то не вернулся. — Он однажды пытался убедить меня, что умеет играть на волынке, — вдруг вспомнил Дин. Джинни медленно повернула голову. — На чём? — На волынке, это такой шотландский инструмент. На шестом курсе Энтони сказал, что это древний семейный талант. — Что-то я ни разу не видела у него волынку. Рон закашлялся от смеха. — Как можно убеждать человека, что умеешь играть на волынке, без волынки? — Очень уверенно, — без толики сомнения сказал Дин. — Это же Энтони. Эрни на мгновение закрыл глаза. Лаванда ничего не сказала, только чуть сдвинулась ближе и коснулась своим плечом его руки. Он сначала напрягся, но потом с небольшим облегчением выдохнул. Гермиона поспешно отвела взгляд, утыкаясь в свой стакан. Джинни подняла палец, требуя внимания. — Предлагаю обсудить… Она не успела договорить, потому что Рон одним глотком осушил стакан и, со стуком поставив его на столешницу, неожиданно произнёс. — …кто из нас врёт лучше всех! — Малфой! — одновременно выдали Гарри, Джинни и Гермиона. Драко приподнял бровь, принимая этот сомнительный комплимент. — Сделаю вид, что польщён. — Простая констатация факта, — отозвалась Гермиона. — А ты, Грейнджер, врёшь хуже всех. И я учитываю не только людей в этой комнате. — Вот и неправда! — Ты только что доказала мою мысль, — Малфой едва заметно улыбнулся, явно наслаждаясь её возмущением. — Я прекрасно умею врать, если нужно. Рон, сияя от того, как удачно зашла его идея, победно поднял кружку. — Вот за это я выпью. За то, что Гермиона не умеет врать! Это одна из немногих стабильных вещей в моей жизни. — Рональд! Она уже для себя решила, что во время следующего похода за припасами Уизли останется без своего любимого черничного джема. Гермиона лично спрячет банку на самую верхнюю полку. — Что? Я же сказал хорошее! — Ты сказал это так, будто я какой-то дефектный артефакт. — Самый полезный дефектный артефакт! — Поверь, от этого уточнения стало только хуже. — Она обречённо покачала головой, но ворчать перестала. На самую верхнюю полку, решено. Смех стал громче и свободнее, сказывалось количество выпитого. Лаванда смеялась громче остальных, иногда слишком вызывающе, и Гермиона видела, что Ханна это замечает. Нетрудно было приметить и то, как Эрни старательно избегает смотреть на Ханну дольше положенного и как от этого начинает выглядеть виноватым абсолютно во всём. — Моя очередь, — сказала Лаванда, отнимая кружку у Эрни и отпивая из неё, прежде чем он успел возразить. — Это моя кружка. — Макмиллан растерянно посмотрел на свои пустые пальцы. — Ну, теперь будет наша! Рон тихо присвистнул, за что тут же поплатился. Лаванда бросила в него печенье, и попала в лоб. — Отлично. — Малфой лениво приподнял свой стакан, приветствуя её меткость. — Теперь у Уизли появился шанс стать умнее: удар пришёлся прямо по пустому месту. — Завидуешь, что в тебя никто не бросает печенье? — Грейнджер, если ты так отчаянно хочешь бросить в меня печенье, просто скажи. — В его серых глазах заплясали насмешливые огоньки. — Будь моя воля, я бы бросила в тебя что-нибудь гораздо тяжелее. — Есть в тебе всё-таки что-то от слизеринки. Гермиона почувствовала, как предательское тепло стремительно поднимается к щекам, и сделала единственно разумное в её положении — попыталась утопить своё смущение в огневиски. Джинни это заметила, и в этом, откровенно говоря, не было ничего удивительного. В такие вечера она напоминала маленького хищника, который притворяется домашним животным ровно до тех пор, пока кто-нибудь не начинает краснеть. — Хм, интересно. — Нет, — отрезала Гермиона, многозначительно посмотрев на подругу. Та только ухмыльнулась и подняла руки в притворной капитуляции. Другие могли бы поверить в этот жест, но для Гермионы всё было слишком очевидно — Джинни Уизли просто взяла паузу. Разговор немедленно свернул в другую сторону. Невилл начал рассказывать какую-то совершенно чудовищную историю про то, как на втором курсе случайно поджёг собственную подушку, пытаясь зачаровать её от храпа Рона, а Гарри принялся доказывать, что всё было значительно хуже, и в какой-то момент загорелся ещё и полог кровати. Спор быстро оброс подробностями, половина которых наверняка не имела никакого отношения к реальности. Огневиски продолжал исчезать из бутылки с тревожащей скоростью. В комнате становилось всё теплее, а смех звучал всё свободнее и раскованнее. Гермиона время от времени ловила себя на том, что почти не участвует в разговоре, хотя ей и не было скучно, скорее даже, наоборот, она слишком остро ощущала происходящее. Малфой сидел напротив, и это тоже неожиданно оказалось проблемой. Огневиски совершенно несправедливо ему шёл. Гермиона ненавидела этот факт настолько сильно, что за последний час успела проверить его примерно двадцать раз. Щёки Драко слегка порозовели, но не так ярко, как краснел Дин или Рон, просто холодная бледность, к которой она успела привыкнуть, теперь была разбавлена живым человеческим теплом. Война отняла у них так много лиц, что иногда Гермионе казалось: большинство людей давно превратились в собственные тени, безжизненно бродящие по миру. Но сейчас, в полумраке убежища, Малфой выглядел непросительно юным. Не наследником древнего священного рода, не бывшим Пожирателем Смерти и даже не тем человеком, который ежедневно изводил её спорами. Просто молодым красивым мужчиной. Особенно когда смеялся, что происходило редко и потому всякий раз заставало Гермиону врасплох. Она отвела взгляд. Через несколько секунд снова посмотрела и немедленно разозлилась на себя — именно в этот момент он поднял кружку к губам. Его руки тоже оказались проблемой, Гермиона вообще не была уверена, думала ли раньше о чужих руках так много. Возможно, просто до Малфоя никто не жестикулировал с такой раздражающей выразительностью. Его длинные пальцы постоянно двигались: скользили по краю стакана, постукивали по подлокотнику кресла во время размышлений. Иногда он запускал их в волосы, и этот жест всегда казался Гермионе крайне интимным. Ханна неожиданно поднялась с дивана, отвлекая Гермиону от собственных мыслей. Она поставила пустую кружку на стол и некоторое время просто стояла рядом, словно собираясь с мыслями. Разговор постепенно затих. — Я пойду спать. Лаванда удивленно подняла голову с плеча Эрни. — Уже? Останься ещё немного, посиди с нами! — Кто-то из нас должен завтра изображать ответственного взрослого. — Это совершенно точно не мы, — обречённо сообщил Рон, отпивая очередной глоток огневиски под понимающий смешок Дина. — Вот и я так думаю. Спокойной ночи. Через несколько минут после того, как вышла Ханна, комната снова загудела. Гермионе же внезапно захотелось выйти на улицу — ей отчаянно не хватало воздуха. Она поднялась с дивана так осторожно, что никто не обратил внимания, и уже стояла на крыльце, когда услышала скрип половиц за спиной. — Ты преследуешь меня. Малфой остановился рядом и вытащил добытые где-то сигареты. — Может и так. Гермиона тихо рассмеялась и покачала головой в ответ на протянутую в пригласительном жесте пачку. Она опёрлась локтями о деревянные перила крыльца и некоторое время смотрела в темноту перед собой. Днём деревья были деревьями, трава — травой, а дальний склон холма — частью пейзажа. Темнота же лишала вещи их привычных названий и оставляла только очертания. Не поэтому ли многие неприятные мысли предпочитали приходить именно ночью? Может, они просто чувствовали себя здесь как дома? Драко стоял рядом, прислонившись плечом к деревянной колонне. Огонёк сигареты то вспыхивал, то исчезал в темноте. Внутри дома кто-то громко засмеялся, и смех просочился сквозь стены, задержался на несколько секунд, а затем просто растворился в ночном воздухе. За последний час Гермиона впервые за долгие месяцы, а может быть и годы, увидела их всех такими беззаботными. Война хотя бы на несколько часов потеряла их след. — Странно, — произнесла она, провожая глазами уплывающий в темноту серый дым. Малфой затянулся, кончик его сигареты на секунду вспыхнул ярко-рыжим угольком, осветив бледные пальцы. — Ты о чём? — Смотреть на них и понимать, что мы всё ещё дети. — Грейнджер, большинству из нас уже давно можно покупать огневиски без сопровождения родителей. — Это вообще не делает нас взрослыми. — Тогда что делает? Она задумалась. Вопрос оказался неожиданно сложным, хотя раньше ответ казался очевидным — возраст, опыт и куча ответственности, приправленные горсткой разочарований. Теперь же всё выглядело иначе: она знала ребят шестнадцати лет, которые умирали как взрослые, и людей пятидесяти лет, которые всю жизнь прятались от самих себя. — Не знаю, — честно сказала Гермиона. — Раньше мне казалось, что взросление должно что-то объяснять, но чем старше я становлюсь, тем больше взрослых людей вокруг выглядит растерянными. — Добро пожаловать в реальность. Драко произнёс это с такой пронзительной усталостью, что Гермиона повернула голову. Сигарета медленно тлела между его пальцами, на которых были обожжены пара костяшек, кажется, подарок поместья Ноттов. — Можно спросить? Малфой покосился на неё из-под упавшей на лоб чёлки. — После этой фразы у нас в последнее время начинаются проблемы, Грейнджер. — Возможно, — она не стала отрицать очевидное, покрепче обхватив себя руками за плечи, чтобы унять легкую дрожь от ночной прохлады. — Но можно я всё равно спрошу? — Валяй. Гермиона некоторое время молчала, судорожно собираясь с мыслями, а потом всё же решилась: — Когда ты стал Пожирателем… Она выждала несколько секунд, заставляя свой бьющийся в горле пульс утихнуть, в глубине души опасаясь, что Малфой её оборвёт или вообще уйдет в дом. — Продолжай. — Ты верил во всё это? — Я бы сформулировал это немного иначе. — Как? — тихо спросила она, не сводя взгляда с его застывшего профиля. Малфой глубоко затянулся сигаретой и шумно выдохнул густой дым через нос. — Думаю, люди представляют себе веру чем-то очень осознанным, вот однажды утром человек садится за стол и принимает решение стать чудовищем. Гермиона молчала. — Но обычно всё происходит значительно скучнее. Ты рождаешься внутри определённой системы координат, и тебе объясняют устройство мира раньше, чем ты успеваешь научиться сомневаться. А потом однажды оказывается, что весь мир за пределами твоего дома считает эти вещи безумием. — Тогда в какой момент вообще появляется личная ответственность? — Огневиски определенно добавил Гермионе смелости. — Смотря за что. — Ну, например, за убеждения. — Большинство людей скажут, что сразу. — Большинство людей любят простые ответы. — Гермиона невесело усмехнулась. — Иногда мне кажется, что война была устроена именно ими. Малфой посмотрел на неё настолько пронзительно, что ей пришлось отвернуться первой. — Никто не говорит ребёнку: «Давай-ка я научу тебя ненавидеть». Всё выглядит значительно приличнее. Тебе просто вбивают в голову долг перед семьёй. Месяцами пичкают традициями, напоминая, что и как из века в век было принято. Учат, что этот порядок — единственный правильный, и менять его нельзя. Он потушил сигарету о камень, и крошечная искра мгновенно погасла в ночной сырости. — Если тебе не повезёт родиться внутри этого, ты даже не заметишь, что кто-то принял решение за тебя. — И всё равно это не отвечает на мой вопрос, когда же человек становится виноватым. — Думаю, в тот момент, когда понимает, что происходит, и всё равно продолжает. Гермиона почувствовала, как внутри всколыхнулась тревога, ведь Малфой говорил не только о себе. И они оба знали это. Каждый человек хотя бы раз в жизни рассказывает себе историю, в которой у него не было выбора. Иногда обстоятельства действительно оказывались сильнее. Но гораздо чаще это была самая обыкновенная ложь, которая просто необходима, чтобы не сойти с ума. Некоторое время они ещё стояли рядом, позволяя ночи заполнить паузы между словами. Потом Гермиона вдруг поняла, что устала настолько, что даже самые важные вопросы потеряли способность причинять беспокойство. Когда она уже поднималась по лестнице, ей почему-то захотелось обернуться. Малфой стоял на крыльце, один среди весенней темноты, запрокинув голову к звёздам, и пытаясь найти среди них ответ, который много лет отказывался находиться на земле. Засыпая, Гермиона ещё слышала, как постепенно затихает дом. А утром её разбудил отчаянный вопль Джинни.