Глава 11

Крик Джинни разрушил хрупкий покой убежища, и Гермиона выскочила в коридор босиком, не сразу поняв, что уже держит палочку в руке. В следующую секунду по старому дому на окраине Йоркшира прокатилось громкое эхо. Двери начали распахиваться одна за другой. Никто из ребят не стал тратить время на вопросы, да и вряд ли в них был хоть какой-то смысл. Они просто неслись вниз по скрипучей лестнице, мимо гостиной, где всё еще пахло алкоголем, ведомые этим непрекращающимся звуком, который доносился из глубины заднего двора. Джинни обнаружили в дальнем углу сада, где ветки старых яблонь сплетались в ещё не до конца позеленевший навес, почти полностью закрывающий утреннее небо. Она стояла на коленях посреди мокрой травы, вцепившись ладонями в свои рыжие волосы, и раскачивалась из стороны в сторону, словно безумная. Её широко распахнутые глаза были прикованы к старой металлической балке. Взгляд Гермионы сместился выше. Туда, куда смотреть не хотелось. Куда нельзя было смотреть. Куда уже смотрели все. Ханна Аббот висела неподвижная и странно маленькая в своей ночной рубашке, с босыми ступнями, чуть-чуть не достававшими до влажной травы. Верёвка, безжалостно врезавшаяся в бледную кожу шеи, тихо покачивалась. Из-за удушья кожа лица приобрела синюшный оттенок, а широко распахнутые глаза выпучились, безжизненно и слепо уставившись в пустоту. Потемневший рот приоткрылся, обнажая кончик распухшего языка. — Нет. Нет. Нет, Мерлин, пожалуйста, только не это, — этот неузнаваемый голос принадлежал Эрни. Он появился из ниоткуда, неуклюжим движением расталкивая парней, и бросился вперед. — Помогите мне! Снимите её! Она дышит, я знаю, она просто… подождите! Невилл, чьё лицо в одно мгновение стало серым, среагировал первым. С каким-то нечеловеческим рычанием он бросился к телу, обхватывая Ханну за бедра и приподнимая вверх, чтобы ослабить натяжение петли. Гарри, спотыкаясь о растрескавшиеся плиты, подлетел следом, и его пальцы судорожно, до крови сдирая ногти, пытались распутать затянувшийся узел. — Нож! Дайте нож или режьте заклятием! — орал Дин, но его голос то и дело срывался на шёпот. Рон вскинул палочку, и короткая вспышка Диффиндо перерезала веревку. Тело Ханны тяжелым грузом рухнуло вниз, прямо в руки Невилла и Эрни. Они уложили её на покрытую росой траву, и в этот момент сад заполнился пробирающим до костей воем. Лаванда, прибежавшая последней, упала на землю рядом с Джинни, закрывая лицо руками и рыдая так сильно, что её плечи ходили ходуном. Джинни больше не кричала. Она издавала лающие звуки, пытаясь ухватить ртом воздух и не находя его. Это был коллективный девичий рёв, в котором выходила наружу вся та недобаюканная и недоплаканная боль последних лет, вся та пустота, которой они так боялись, и которая всё-таки настигла их здесь, в этом мнимом убежище. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как внутри нее с оглушительным гулом рушатся ящики с аккуратно расфасованными чувствами. Логика, её верный старинный комод, рассыпалась в щепки. Она смотрела на посиневшие губы Ханны, на её маленькие руки, раскинутые в траве, которые совсем недавно передавали ей кружку с чаем на кухне, и не могла сделать ни шага. Её собственные колени подогнулись, и она бы упала прямо на дорожку, если бы широкая ладонь не перехватила её поперёк плеча. Малфой. Он вырос за её спиной настолько бесшумно, что можно было подумать, будто он всё это время стоял рядом, и его пальцы до боли впились в Гермиону. Эта боль неожиданно оказалась единственным по-настоящему реальным ощущением среди происходящего. — Грейнджер, не смотри. Как она могла не смотреть? Если она отвернется, это будет означать, что она предала Ханну, и эту страшную реальность, которая снова, вопреки всем объявленным победам, собирала свою кровавую жатву. Гермиона едва заметно дёрнула плечом, пытаясь высвободиться, но Малфой только сильнее сжал пальцы. Его вторая рука осторожно легла ей на затылок, и этот жест оказался настолько неожиданным, что на мгновение она перестала дышать. На какую-то долю секунды Гермиона даже испытала благодарность за эту попытку Драко заслонить её от мира, который уже невозможно было исправить. А на траве Эрни всё еще стоял на коленях над телом Ханны, его руки дрожали так, что волшебная палочка ходила ходуном, выписывая в воздухе безумные траектории. — Сука, ну же! Ханна! Ханна, открой глаза! Пожалуйста! — Эрни, остановись, она… она мертва, Эрни, уже слишком поздно. — Гарри пытался оттащить его за плечи. Его зелёные глаза за стеклами очков были полны беспомощности. Он победил Волан-де-Морта, но сейчас, перед лицом этой добровольной смерти был абсолютно бессилен. — Отвали, Поттер! — Эрни оттолкнул его с такой силой, что Гарри едва удержался на ногах. Лицо Макмиллана исказилось, глаза налились кровью, и в них осталась только первобытная ярость. Он наставил палочку прямо в грудь Ханны. — Нет! Она проснется! Я заставлю её! Рон попытался перехватить его руку, но не успел. — Круцио! Эрни выл, срывая голосовые связки, и запретная вспышка ударила в безжизненное тело девушки. Он был готов пропустить сквозь неё самую невыносимую пыточную магию, разрушить её плоть, выжечь нервные окончания, сотворить любое святотатство, лишь бы эта адская судорога заставила её сердце сделать хотя бы один случайный удар. Но тело Ханны только подпрыгнуло на траве от удара заклинания и снова замерло. Никакой реакции, крика или боли. Смерть оказалась абсолютной и равнодушной к любым проявлениям магии. Гермиону затрясло так сильно, что она застучала зубами. Война не ушла, она просто переменила форму, перестав целиться в них заклятиями на поле боя и начав душить их изнутри, поодиночке, в тишине весенних садов. Малфой больше не пытался развернуть её, он просто стоял рядом, его тяжелая ладонь по-прежнему покоилась на её затылке, пальцы слегка зарылись в спутанные кудри, и Гермиона чувствовала, как быстро и неровно, сбиваясь с ритма, бьётся его собственное сердце. Её сознание лихорадочно перебирало вчерашний вечер, как безумный архивариус перебирает сгоревшие документы в надежде найти среди обугленных страниц одну-единственную строчку, способную отменить пожар. Мы должны были понять. Эта мысль появилась неожиданно. Гермиона смотрела на Ханну и чувствовала, как вина медленно поднимается внутри, заполняя каждую трещинку, которая уже успела освободиться от шока. Как они вообще посмели вчера смеяться? Как посмели сидеть за столом и говорить о любви? Как посмели спорить? Флиртовать? Напиваться с беспечной жадностью молодых людей. Им правда показалось, что смерть наконец потеряла их адрес? В нескольких ярдах от них человек принимал решение умереть. И никто ничего не заметил. Мир показался Гермионе чудовищно устроенным местом. Всё время, пока шла война, она верила, что опасность имеет лицо, а зло приходит с палочкой в руках, но Ханна погибла не от проклятья, произнесенного врагом, она погибла среди друзей — людей, которые её любили. Среди смеха и весны. И если человек способен умереть посреди любви, то что вообще остаётся в этом мире надёжным? Рон, стоявший поодаль, вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он бросил быстрый взгляд на Гермиону, которая всё еще стояла в тисках Малфоя, но тут же перевёл глаза на Невилла. Лицо Узили исказилось от подступающих слез, он кивнул и неаккуратным движением стянул пыльный холщовый мешок с бочки, стоящей неподалёку. Невилл осторожно, стараясь не тревожить Эрни, который продолжал беззвучно содрогаться на груди Ханны, опустился рядом. Они с Роном расправили мятую мешковину. Их движения были медленными — война научила, как обращаться с мёртвыми телами друзей. Эта страшная наука была освоена ими на твердую «превосходно». — Эрни, надо идти, — пробормотал Невилл, кладя широкую ладонь на плечо Макмиллана. — Эрни, вставай. Здесь холодно. Тот не отреагировал, лишь сильнее вцепился пальцами в землю. Дин, до этого стоявший мрачной тучей у соседней яблони, подошёл с другой стороны. Они с Невиллом подхватили Эрни под мышки и силой начали поднимать его с земли. Макмиллан не сопротивлялся, из него словно вынули хребет. Его ноги волочились по мокрой траве, голова безжизненно упала на грудь, а взгляд хаотично блуждал по плитам дорожки, выискивая потерянную палочку. — Пойдем, приятель, пойдем, — невнятно бубнил Дин себе под нос, увлекая Эрни по направлению к крыльцу. Процессия потянулась к дому, и это было шествие теней. Сначала Гермиона решила, что ей почудилось. За последние минуты её сознание столько раз проваливалось внутрь себя и выныривало обратно, что она уже не доверяла собственному восприятию. Но потом воздух действительно дрогнул — Тонкс появилась посреди двора и сделала два быстрых порывистых шага вперёд. — Какого чёрта здесь произошло? — Ханна, — отозвался Гарри. Он поднял голову, и Тонкс наткнулась на его глаза, лишённые всякого блеска, похожие на два мутных сточенных водой осколка бутылочного стекла, выброшенных на берег после шторма. — Ханны больше нет, Тонкс. Она…сама. Тонкс резко обернулась к Рону, её ноздри раздулись от подступившего возмущения, а маска скорби мгновенно сменилась яростью. — Кто колдовал? Я спрашиваю: кто использовал магию?! — Диффиндо… — сипло выдавил Рон. — Чтобы перерезать… веревку. И Эрни… Эрни сошел с ума, Тонкс. Он… он ударил в неё Круциатусом. Он думал, что боль вернет её… — Идиоты! — Нимфадора зашипела. — Вы хоть понимаете, что вы наделали?! Пыточное заклинание такого регистра? Здесь?! Да этот всплеск сейчас горит на картах Пожирателей смерти, как сигнальная ракета посреди ночного моря! Она развернулась, и её взгляд зацепился за фигуру Драко, который всё еще стоял чуть позади Гермионы. — А ты? — процедила она, и в её интонации прорезалась фамильная спесь, которую она так тщательно вытравливала из себя всю жизнь. — Наследник древнего рода, мастер ментальных блоков… Ты просто стоял и смотрел, как выжигают остатки нашей маскировки? Почему не перехватил? Почему не заткнул ему рот Силенцио? Малфой даже не шелохнулся. Он одарил её полным скепсиса взглядом, но никаких лишних эмоций себе не позволил. — Перехватить Круциатус? — протянул он, но с каждым словом в голосе всё отчётливее проступала холодная сталь. — Может быть, мне нужно было применить к нему Аваду? Когда человек видит свою подругу в петле, он не думает о безопасности, как боец, а просто становится мясом. — Замолчи, — оборвал его Гарри, делая шаг вперед. — Хватит. Тонкс, что нам делать? Убежище раскрыто? — Оно мертво, Поттер, — жёстко отрезала она, уже не глядя на Малфоя. — Этот дом больше не безопасен. У вас три часа, чтобы собраться, я вернусь с порт-ключом.

***

Гермиона не помнила, как добралась до своей комнаты, просто вдруг оказалась стоящей посреди беспорядка, который ещё вчера казался уютным. Сегодня же он выглядел как место преступления. Она закрыла за собой дверь и несколько секунд просто стояла, не двигаясь, глядя на матрас напротив, где ещё валялись вещи Ханны. Небрежно брошенный плед, из-под которого она выскользнула этим утром, чтобы направиться в сад. Она уже знала, что сделает с собой? На подоконнике стояла кружка с засохшим чайным следом по внутреннему краю. Из раскрытого чемодана выглядывал рукав тёмно-зелёного свитера, который Ханна надевала каждое утро, когда в доме становилось особенно прохладно. Гермиона начала складывать вещи в чемодан, хотя толком не понимала, что именно берёт в руки. Предметы покорно перемещались из комнаты в сумку, как осенние листья, затягиваемые течением в водосточную решётку. Книга, пара джинс, флакон с зельем, перо. Каждая вещь будто принадлежала кому-то другому. Тому, кто ещё несколько часов назад существовал в мире, где люди не виснут на садовых балках между завтраком и обедом. Если бы вчера вечером кто-нибудь спросил Гермиону, выглядит ли Ханна Аббот человеком, который собирается умереть, она бы покрутила пальцем у виска. Они все давно научились существовать с трещинами, научились разговаривать сквозь них, любить сквозь них, засыпать рядом с ними. Иногда Гермионе казалось, что всё их поколение напоминает старинный фарфор, который слишком много раз роняли на каменный пол, а потом слишком старательно склеивали обратно — некоторые швы были заметнее других, но назвать целым нельзя было уже никого. Именно поэтому смерть Ханны выглядела такой невозможной. У неё были раны, конечно, были. Как у Гарри, Джинни, Рона, Невилла, Дина, Лаванды и самой Гермионы. Война оставляла внутри человека целые россыпи невидимых осколков. Гермиона прислонилась лбом к оконному стеклу и закрыла глаза. Она всю жизнь верила в существование пределов. У любого вещества есть температура плавления, а у любой конструкции — предел прочности. Даже человеческое тело в конечном счёте подчиняется законам, которые можно измерить и нанести на график. Но душа упрямо отказывалась вести себя как объект научного исследования. Если бы количество боли действительно можно было измерить, если бы существовала шкала, способная честно определить, кому из них тяжелее, они давно бы обнаружили себя стоящими в одной и той же очереди к пропасти. Но Ханна умерла, а Гарри нет. Ханна умерла, а Джинни нет. Ханна умерла, а сама Гермиона сидела здесь и бездумно застёгивала ремни на чемодане. В этом отсутствовала всякая логика, и это сводило её с ума. Потому что если причиной была слабость, то почему Ханна продержалась так долго? Как пережила похороны Энтони? Что заставляло её вставать по утрам? Слабость всегда представлялась Гермионе чем-то примитивным, похожим на обрушение моста под слишком большой нагрузкой. Но Ханна не рухнула сразу, она несла этот вес месяцами. Назвать произошедшее силой Гермиона тоже не могла. Сила подразумевает движение вперёд, она создаёт и сохраняет. Сила удерживает человека в мире даже тогда, когда мир не слишком старается удержать его в ответ. Нет, дело было не в силе и не в слабости. Между ними существовала какая-то третья территория, не нанесённая ни на одну карту. Место, где человек мог выглядеть живым, разговаривать, пить чай, смеяться над шутками друзей и одновременно удаляться от них на расстояние, которое уже невозможно преодолеть. Гермиона почувствовала настоящий животный страх перед теми бесконечными внутренними пространствами, которые каждый носит внутри себя и куда даже любовь не всегда способна добраться вовремя. Дверь в комнату тихо отворилась, но Гермиона даже не пошевелилась. Лишь спустя несколько секунд отражение в стекле изменилось, и рядом с её собственным силуэтом возник ещё один. Невилл. Война переиначила его пластику: Лонгботтом больше не задевал углы и не спотыкался, теперь он двигался плавно. На нём был старый, наспех наброшенный утром свитер, к рукаву которого прилипла крошечная сухая чешуйка коры от яблони. — Ты собираешься? — его голос звучал без различимых интонаций. Гермиона продолжала упираться лбом в прохладное стекло, чувствуя, как от её дыхания на нём расплывается и снова исчезает маленькое матовое облачко. — Собираюсь, — отозвалась она. — Как думаешь, куда мы теперь, Невилл? Опять в какое-нибудь сырое место с заколоченными окнами? — Не знаю, да и так ли это важно. — Он сделал паузу, а потом продолжил. — Я всё думаю, что вчера она просила меня посмотреть на какие-то листья. — Какие ещё листья? — Понятия не имею, я не пошёл смотреть… — Как мы не увидели, Невилл? — произнесла Гермиона, наконец отстраняясь от окна. — Мы сидели с ней за одним столом. Мы пили этот чёртов огневиски. Как мы могли не заметить, что она уже… не с нами? — Мы просто думали, что ей тоже… просто тяжело. Как и всем нам. — Это нечестно, — прошептала Гермиона, и первая горячая слеза наконец прочертила дорожку по её щеке. — Это чудовищно нечестно. — Гермиона… — его голос сорвался. Она не выдержала. Сделав один порывистый шаг, Гермиона уткнулась лицом в колючий свитер Невилла. Он неуклюже, но крепко обнял её, зарываясь подбородком в её макушку. Они стояли посреди этой полуразграбленной комнаты, два разбитых, слишком рано повзрослевших ребенка, и плакали вместе, разделяя одну на двоих вину, которую невозможно было искупить никакими заклинаниями. — Мне так жаль здешних мест, — прошептал Невилл, и его дыхание обожгло ей ухо. — Честно говоря, так горько оттого, что мы уезжаем. Опять дом придется бросить… А потом я думаю: боже, Ханна лежит там, в траве, мёртвая, холодная, а я грущу о каком-то доме. Как думаешь, я ужасный человек? Гермиона чуть отстранилась, глядя в его заплаканное лицо. Она бережно коснулась ладонью щеки, стирая пальцем мокрый след. — Ты не ужасный человек, Невилл. Мне тоже не хочется уезжать, — её голос ещё дрожал, но в нем всё равно проступало упрямое милосердие. Невилл шмыгнул носом, выдавив блёклую, вымученную улыбку, которая тут же угасла. Он поймал руку Гермионы на своей щеке и крепко сжал её ладонь своими мозолистыми пальцами. — Помочь тебе закрыть чемодан? — пробормотал он, отпуская её. — Да, — Гермиона кивнула. — Надави сверху, пожалуйста, замок опять заедает. Они снова превратились в исполнительных солдат, упаковывающих свои нехитрые жизни в один чемодан. Когда за Невиллом закрылась дверь, комната стала непривычно пустой, вместе с ним из неё вынесли последнюю возможность разделить происходящее с кем-то ещё. Гермиона посмотрела на собственные руки. Под ногтями всё ещё темнела земля, а она даже не помнила, когда успела испачкаться. Она выскользнула в коридор, осторожно пробираясь в ванную, в которой оказалось по-стариковски холодно. Стены уже давно отсырели, а между плитками проступили тонкие тёмные прожилки плесени. Гермиона открыла кран, долго держала ладони под ледяной струёй, и только потом наклонилась, чтобы умыться. Ещё. И ещё раз. Существовало ли какое-то количество холодной воды, способное смыть увиденное в саду? Когда она наконец подняла голову, из зеркала на неё смотрело совершенно чужое лицо, бледное, осунувшееся, с красными глазами. Дверь за её спиной тихо скрипнула, но ей не нужно было даже смотреть, чтобы понять, кто потянул за ручку. За последние недели Гермиона научилась узнавать присутствие Малфоя почти так же легко, как собственные мысли. Некоторое время никто ничего не говорил. Их отражения стояли рядом в треснувшем зеркале, разделённые неровной чёрной линией, проходящей через стекло сверху вниз. Малфой оказался так близко, что Гермиона кожей улавливала исходившее от него лихорадочное тепло. Он замер, рассматривая её мокрые губы и ключицы, но никакой привычной ядовитости в его лице больше не было. Только бесконечное сострадание, с которым Гермиона совершенно не знала что делать. Некоторое время слышно было только льющуюся воду, Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы и дрожащие капли, собирающиеся на кончиках ногтей. Потом спросила: — Ты думаешь, мы могли что-то сделать? Она видела в зеркале, как он опустил взгляд. — Не знаю. Об этом бессмысленно думать. — Ты врёшь. — Возможно. — Драко даже не пытался защищаться. Гермиона резко повернулась, чувствуя как внутри разливается ярость напополам с беспомощностью. — Нет, правда. Ты ведь уже всё решил, да? Уже разложил произошедшее по полочкам, придумал причину. Ты всегда так делаешь, тебе просто необходимо верить, что у нас не было выбора. Малфой некоторое время смотрел на неё, его брови слегка поползли вверх, а потом он неожиданно усмехнулся. — Грейнджер. — Что?! — Ты сейчас себя описала. Гермиона попыталась что-то ответить, но передумала, потому что Драко, чёрт возьми, был прав. — Почему ты так уверена, что могла её остановить? — Я её любила. Мы все её любили, Малфой. — Как по мне, очень странно считать, что твои чувства могут кого-то спасти. Тебе просто хочется верить, что если любить человека достаточно сильно, с ним ничего не случится. — Он замолчал, а потом добавил. — Так вот, это неправда, Грейнджер. — А ты когда-нибудь… Ты бы смог убить себя в определенных обстоятельствах? — Прижми нас как следует к стене — и мы все это сделаем, Грейнджер. Не стоит быть слишком высокого мнения о своей стойкости. Мы думаем, что никогда никого не уничтожим и сами из жизни не уйдём. А потом реальность хорошенько бьёт нас по голове, и выясняется, что у каждого есть свой предел. — И ты когда-то думал об этом всерьёз? Гермиона не собиралась задавать этот вопрос, он вырвался сам собой. — Да. — Я тоже. Она никогда не признавалась в этом даже самой себе, но существовали ночи, о которых она не рассказывала. После очередного кошмара, когда собственное тело ощущалось чужим, а до будущего ещё нужно было каким-то образом дожить. Тогда существовали мимолётные секунды, когда мысль о небытии возникала как желание перестать быть настолько уставшей. Первая слеза сорвалась прежде, чем она успела отвернуться, Гермиона немедленно выругалась сквозь зубы и резко опустила голову. Последнее, чего ей хотелось, — плакать при Малфое. — Не смей, — голос предательски дрогнул, рассыпавшись на звуки. Гермиона попыталась выпрямиться, но мышцы подчинялись неохотно, словно налитые жидким свинцом. — Не смей на меня смотреть. Это была слабая попытка защитить свои границы, выставить перед собой хрупкий щит из старых предрассудков. — Грейнджер, - его шёпот прозвучал непривычно сипло. И Гермионе вдруг стало до тошноты безразлично, кем они были друг другу в прошлой, школьной жизни, какие обиды копились в них и что скажет Рон, если заглянет в эту полутёмную ванную. Она была слишком усталой для гордости, слишком изломанной и несчастной для любых возражений, которые ещё минуту назад казались ей обязательными. Всё её существо сейчас сводилось к одной простой потребности — перестать падать в эту разверзшуюся под ногами йоркширскую сырость. И тогда Малфой сделал то, чего она совершенно не ожидала, он просто подался вперед и мягким движением притянул её, разворачивая лицом к себе. Гермиона, словно лишившись костей, уткнулась лбом ему в грудь, и запах горького табака окутал её, вытесняя застарелый смрад чужого Круциатуса. Его ладонь медленно скользнула по её волосам, и Гермиона позволила себе заплакать. Она не знала, сколько они вот так простояли в этой отвратительной ванной. Несколько минут? Полчаса? Вечность? Мир за дверью существовал где-то отдельно, пока из глубины дома не донёсся голос Тонкс. Кажется, она уже раздавала указания и требовала поторопиться. Жизнь бесцеремонна, она не даёт времени догоревать. Ещё несколько минут Гермиона стояла, чувствуя как остатки самообладания мгновенно сменяются острым смущением. Ей захотелось немедленно провалиться сквозь старые йоркширские половицы и желательно оказаться где-нибудь в Шотландии. Возможно, в Ирландии. Лучше всего — на дне Северного моря. Хотя, честно говоря, любой вариант выглядел достойно. — Нам… наверное… — голос Гермионы прозвучал хрипло, и она кашлянула, пытаясь прочистить горло. — Нам, наверное, пора идти к остальным. Малфой моргнул, её слова насильно выдернули его из какого-то глубокого омута собственных воспоминаний. — Да. Она кивнула с чрезмерной серьёзностью, отчаянно пытаясь сделать вид, будто ничего необычного только что не произошло. Потом развернулась и, обогнув Драко, вышла из ванной, едва не задев плечом дверной косяк.

***

Когда Гермиона спустилась вниз, всё вокруг уже выглядело иначе. Люди ещё находились внутри, чемоданы стояли неровными рядами у стен, но пространство уже стряхнуло с себя каждого, кто когда-то здесь жил. Тонкс подняла голову, и её взгляд быстро скользнул по притихшим ребятам. — Все готовы? Никто не ответил, потому что вопрос был абсолютно бессмысленным. Готовы ли они оставить Ханну укрытой мешком в ожидании людей из Министерства? Готовы ли снова собирать свою жизнь по чемоданам? Готовы ли признать, что ещё одно место, которое начало казаться домом, осталось позади? Ответ был однозначным — нет. Но что это меняло? Гермиона окинула взглядом комнату в последний раз, ей до дрожи хотелось увидеть какой-то знак на прощание. Ведь сначала ты просто где-то обживаешься, потом начинаешь на слух узнавать скрип определённой ступеньки, запоминаешь, в каком углу кухни теплее всего зимой, привыкаешь к виду из окна. А однажды ловишь себя на мысли, что эти стены стали частью твоей повседневности. Вот только дома никогда не принадлежат людям настолько, насколько тем хочется верить. Гермиона думала о том, что люди вообще проводили кучу времени, просто уезжая откуда-то. Сначала из детских комнат, потом из школ, квартир, городов и стран. Люди оставляют позади целые эпохи собственной жизни. Человек постоянно что-то бросает и почему-то всякий раз заново удивляется, когда оказывается больно. Дома же легко переживают своих хозяев и даже войны. Они благополучно переживают горе и смерть. Люди уходят, плачут, возвращаются и исчезают навсегда, а пустые дома так и продолжают стоять под проливным дождём и палящим солнцем, сохраняя всё то же невозмутимое равнодушие.