Глава 12

Новое убежище находилось на берегу моря. Гермиона поняла это ещё до того, как увидела воду, по особому солёному вкусу воздуха, оставляющему на губах ощущение старой слезы. После йоркширского дома, с его мокрой травой и тем страшным яблоневым садом, который теперь навсегда останется внутри неё открытой раной, это побережье казалось слишком просторным для их горя. Дом стоял чуть выше линии прибоя, в стороне от маленького северного городка, название которого Гермиона забыла ещё до того, как они успели переступить порог. Старое каменное строение пряталось между холмами. Вероятно, последние лет пятьдесят мир старательно пытался о нём забыть. Серые стены покрывали трещины, похожие на старые шрамы, несколько окон были заколочены досками, а крыша заметно просела с одной стороны и, наверняка, протекала. Жилище выглядело уставшим. После йоркширской винодельни сама жизнь сказала им: нет, вы не заслужили ещё одного места, которое можно полюбить. Тонкс толкнула дверь, и навстречу им выкатился тяжёлый воздух давно обжитого несчастья. Эрни Макмиллан вошёл последним. Лаванда шла чуть впереди, не выпуская его рукава из пальцев, а он покорно двигался за ней, окончательно потеряв способность самостоятельно выбирать направление. Она сразу повела его вглубь коридора, утягивая в какую-то маленькую комнату, чтобы спрятать горе от лишних глаз. — Я вернусь позже. — Тонкс окинула всех внимательным взглядом. — Никто не выходит один и не колдует без причины. И, Мерлин бы вас побрал, никто не делает вид, что всё в порядке. А пока у вас есть тот, кто всё расскажет и поможет обжиться. В глубине гостиной у камина, где огонь едва держался на влажных поленьях, стоял Симус Финниган. Сначала Гермиона увидела широкую улыбку. Такую она помнила ещё со времён Хогвартса, она появлялась за секунду до взрыва или какой-нибудь совершенно идиотской идеи, обречённой на успех ровно потому, что никто рассудительный не стал бы её осуществлять. Потом взгляд Гермионы сам опустился ниже. Война, точно неловкий пьяный мясник, отхватила его правую руку чуть выше локтя, оставив вместо привычной, некогда столь живой конечности уродливый обрубок. Симус заметил её взгляд, конечно заметил, но ничего не сказал, только чуть сильнее усмехнулся, заранее прощая ей эту человеческую слабость. — Смотрите-ка, кого принесло морем, хоть я просил у приливов чего-нибудь полезного, — сказал он. — Например, новую крышу. — Симус, — выдохнул Гарри, делая шаг навстречу, чтобы обнять старого друга. — Поттер, — Финниган кивнул ему с напускной важностью, когда высвободился из объятий. — Всё ещё знаменитый? — К сожалению. — Ничего, у нас здесь это быстро лечится. Через неделю будешь материться на чайник и разговаривать с плесенью, как равный. Рон тихо фыркнул, но Гермиона даже не обратила на это внимания, потому что она заметила, как взгляд Симуса остановился на фигуре позади неё. — Когда мне сказали, что Министерство окончательно сошло с ума, я решил, что это преувеличение. И давно в рядах Ордена числятся те, кто ещё вчера самозабвенно пускал проклятья над нашими головами? — Финниган, если у тебя есть претензии к моему присутствию, направь сову Брустверу. Он оценит твое рвение, — холодно отозвался Драко. Гермиона, стоявшая ближе всех, кожей почувствовала, как под этой маской абсолютного безразличия натянулась каждая жилка. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Гермионе почудилось, будто весь мир вокруг них замер и исчез, оставив лишь этот странный мост, переброшенный через выжженные годы войны. По нему навстречу друг другу шли два человека, которые понятия не имели, куда им теперь девать свою старую ненависть. — Забавно. — Симус усмехнулся. — Я всегда думал, что если переживу войну, то больше никогда не увижу ни одной вашей ублюдочной физиономии. — Жизнь вообще любит разочаровывать, пора бы уже привыкнуть. — Особенно некоторых из нас. Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и пытаюсь пошевелить пальцами. — И чего ты от меня хочешь? — Ничего. — Симус безразлично пожал плечами. Он инстинктивно слегка развернулся корпусом, подставляя под свет здоровое плечо и уводя искалеченную руку в тень. — Просто подумал, вдруг тебе будет интересно. — Нет. Ответ прозвучал настолько быстро, что даже Гермиона вздрогнула, почувствовав, как по спине пробежала колючая волна озноба. — Нет? — Нет. Мне не интересно, Финниган. Тебе кажется, что ты единственный человек, которого покалечила война? — Драко шагнул вперёд, и вся комната потянулась за этим движением. — Ты хочешь поговорить про Гойла? Давай поговорим про Гойла. Только начни с того места, где я должен нести ответственность за каждое брошенное проклятье людьми, которых когда-то знал. — Вы были друзьями. — Были. И теперь ты всерьез думаешь, что если потерял руку — значит, где-то должен быть человек, которому можно вручить счёт? — Представь себе, да! — Ты опоздал, Финниган. Гойл мёртв, и никто не будет платить по счетам. Поэтому либо убей меня, либо заткнись наконец. В комнате стало настолько звеняще тихо, что Гермиона услышала шум моря за стенами дома. — Замолчите оба, — Тонкс звучала смертельно уставшей. — Ханна умерла несколько часов назад. У меня нет ни времени, ни желания выяснять, кто из вас больше пострадал от войны. Поэтому сегодня вы не будете устраивать суды и искать виноватых. И искать кто кому и что должен, тоже не будете. Она перевела взгляд на Малфоя. — Тебя это особенно касается. И уже уходя, Нимфадора добавила: — И следите, чтобы Эрни не наделал глупостей. Следующие несколько часов превратились в хаотичное освоение нового пространства На улице Гарри, Невилл и Малфой пытались разобраться с дровами и старым сараем, который находился в крайне плачевном состоянии. Война уничтожила многие вещи, но не мужскую уверенность в том, что они способны починить абсолютно всё на свете. Особенно если не имеют ни малейшего представления, что им нужно делать. Невилл что-то объяснял Малфою, размахивая руками, Гарри смиренно таскал доски. Через несколько минут сарай издал подозрительный треск, и все трое одновременно отпрыгнули назад. Гермиона наблюдала за ними из окна кухни, безуспешно пытаясь открыть заклинившую створку. Дом сопротивлялся их присутствию. Каждая дверь открывалась со скрипом, половицы жаловались под ногами, краны с отвращением кашляли ржавой водой. В одной из комнат обнаружилась целая колония мышей, которые, судя по всему, считали себя законными владельцами здания. Эрни почти не разговаривал с самого приезда. Несколько раз Гермиона замечала его в разных углах дома, почти всегда в одиночестве, хотя изредка рядом безмолвно сидела Лаванда. Он застывал как каменное изваяние, уставившись куда-то сквозь стены. Симус выглянул из дверного проёма и удовлетворенно улыбнулся, когда увидел Гермиону. — Вот ты где, я тебя по всему дому искал! Кухня оказалась самым тёплым помещением в доме, здесь хотя бы работала старая плита, над которой медленно поднимался пар от огромного закопчённого чайника. За окнами темнело море. Его было не видно отсюда полностью, только узкую полоску между холмами, но дом всё равно оставался наполненным его присутствием. Море проникало в стены вместе с ветром и оседало солью на стёклах. Симус устроился на краю стола и принялся чистить картошку. Левой рукой. Каждый раз, когда Гермиона видела подобные вещи, её сознание невольно спотыкалось о то мастерство, с которым люди постепенно учатся обходить собственные преграды. — Хочешь написать обо мне статью в Пророке? — А? — непонимающе переспросила Гермиона. — Сенсация! Симус Финниган сумел не умереть вопреки всем обстоятельствам. Она усмехнулась и опустилась на стул напротив. — Давно ты здесь? — Пять или шесть месяцев. — Финниган ни на секунду не отрывался от работы, и тонкая полоска кожуры со стуком упала на дно старой миски. — И чем ты занимался всё это время? — Гермиона поморщилась от того, как криво прозвучал вопрос. В школе Симуса было невозможно представить в одиночестве. Он расцветал только в разговорах, шуме и хаосе, и запереть его в пустом доме на побережье казалось немыслимым. Однако именно это с ним и произошло. — Смотря какое время ты имеешь в виду. — Всё, расскажи мне всё. — Хорошо, хочешь длинную версию или правдивую? — А они отличаются? — Катастрофически! — Он коротко хмыкнул. — Сначала я валялся в Мунго и изо всех сил пытался сдохнуть от жалости к себе. Не вышло. Потом честно пробовал спиться до смерти. Тоже мимо. А потом я наконец начал злиться. И знаешь что? Злость оказалась самой рабочей штукой из всех. Гермиона хорошо знала этот этап. Да, ярость не решала проблему, но хотя бы заставляла вставать по утрам. — Потом меня отправили сюда. — Симус обвёл кухню взглядом, и нож в его руке на секунду замер. — Дом использовали как перевалочный пункт. Сюда отправляли тех, кого война пережевала слишком тщательно. Людей, которых нельзя отправить обратно в строй, но жалко выбросить окончательно. Один парень потерял память настолько качественно, что каждое утро заново знакомился с собственной женой. Представляешь? — Это ужасно… — Ещё была девушка, которая не могла пользоваться магией. Вообще. Палочка работала, заклинания — нет. Потом Падма. — Падма Патил? Что с ней? — Проклятье. Магия, выжегшая её зрение во время боя, была такой древней и ядовитой, что колдомедики святого Мунго лишь развели руками. Гермиона сглотнула подступившую к горлу тошноту. — Слушай, Гермиона. — М-м? — Только честно, хорошо? — Обещаю. Она насторожилась, потому что почувствовала, что Симус Финниган, способный спорить с профессорами и аврорами, вдруг начал подбирать слова, но всё же кивнула. — Как думаешь, я вообще ещё могу кому-нибудь понравиться? Ну… я имею ввиду… без руки. Какой-то девушке? — Симус… — Нет, правда. — Он отвернулся к окну. — Только не надо говорить правильные вещи, ты обещала быть честной. Не рассказывай, что внешность не имеет значения… и всё такое. Гермиона молчала, лихорадочно пытаясь уместить все свои мысли в один-единственный правильный ответ. Образ Лаванды сразу же возник перед её глазами. Когда-то между ней и Симусом существовало волшебство юношеской влюбленности. Сейчас же Лаванда смотрела на Эрни. Гермиона подозревала, что где-то глубоко внутри Симус уже давно заключил сделку с собственной болью, а отсутствие руки постепенно превратилось в универсальный ключ ко всем дверям, за которыми прятались разочарования. Парадоксально, но так было легче жить — думать, что существует одна большая причина несчастья, чем признать существование тысячи мелких случайностей, из которых на самом деле состоит судьба. Если бы рука осталась, Гойл промахнулся, или война вообще не добралась бы до них. Тогда всё сложилось бы иначе, тогда Лаванда смотрела бы на него. Но Гермиона знала, что это неправда. Она смотрела на Симуса и думала о том, что Лаванда, вероятно, полюбила бы его и с двумя руками, и без них вовсе. Полюбила бы его упрямство и способность превращать собственную боль в шутку прежде, чем она успеет превратиться в жалость. Или не полюбила бы никогда. В этом заключалась жестокость, которую Гермиона не могла произнести вслух. Как сказать человеку, потерявшему руку, что она действительно ни при чём? Что проблема не в шраме, пустом рукаве или искалеченном теле. Что где-то за стеной сидит Эрни Макмиллан, раздавленный смертью Ханны настолько сильно, что едва способен поднять голову, и именно к нему Лаванда тянется всем своим существом, не замечая ничего вокруг. Что иногда человек оказывается не выбран не потому, что недостаточно недостаточно цел или недостаточно хорош, а просто потому, что он не тот. — Я думаю, — тягуче произнесла она, пока мозг старательно вычленял наиболее аккуратные формулировки, — что если кто-то увидит в тебе только отсутствующую руку, то это точно не твой человек. Симус лишь коротко кивнул. Он был слишком умным, чтобы не услышать уклончивость, но слишком добрым, чтобы заставить Гермиону договаривать. Она ещё некоторое время смотрела в окно. Море постепенно темнело, за стеклом сгущались сумерки, и граница между водой и небом медленно растворялась, точно кто-то стирал её влажной губкой. Самые огромные вещи в мире всегда исчезают первыми: горы растворяются в тумане, горизонт исчезает в темноте, любовь превращается в воспоминание. — А ты? — спросил наконец Симус. Гермиона подняла взгляд. — Что я? Он бросил очищенную картофелину в кастрюлю, и несколько секунд они слушали, как она глухо ударяется о стенки, прежде чем наконец обрести неподвижность на самом дне. — Как ты жила? Только давай честно! — По-разному, — ответила Гермиона. — Самый грейнджеровский ответ из возможных, — Симус опёрся локтем о стол. — Знаешь, иногда мне кажется, что мы все разучились по-настоящему разговаривать. — Почему ты так думаешь? — Ну, сама посуди, раньше на вопрос «как дела?» люди отвечали. А сейчас все только отмахиваются и прячутся за абстрактными формулировками, а выглядят при этом так, будто вчера выбирались из братской могилы. — Иногда так и есть. Некоторое время они молчали, каждый погрузившись в собственные мысли, пока Симус наконец не отложил нож и не нарушил затянувшуюся тишину. — Почему Малфой сейчас здесь? Серьёзно, Гермиона, я не понимаю. — Ну, сейчас он на нашей стороне. — Я смотрю на него и вижу всё то же самое. Их всех. Малфоев. Ноттов. Гойла. Лейстрейндж. Всю эту компанию грёбаных маньяков. Ну…ты понимаешь. Гермиона почувствовала, как под рёбрами шевельнулась усталость от бесконечной необходимости объяснять вещи, в которых она сама до конца не разобралась. — Знаю и никто не просит тебя простить его… — Как великодушно. — …или полюбить… — Тут можешь не переживать. — … просто нужно потерпеть его. За окном ветер ударил в стену дома, и старая рама надрывно задребезжала. — А потом? — спросил Симус. — А потом можешь делать что хочешь. — Звучит соблазнительно! Значит, официально даешь мне добро после окончательной победы набить ему морду? — Если к тому времени останется что-нибудь, что ещё не пытались набить. — Прекрасно, — Симус удовлетворённо кивнул. — Будешь моей правой рукой? — А? — Ну, если драка всё-таки состоится. — Он с абсолютно невозмутимым видом поднял свою единственную уцелевшую ладонь, демонстрируя её Гермионе. — Правая рука мне сейчас объективно нужна. Гермиона на секунду замерла, а потом все-таки рассмеялась, кивая.

***

Эрни к ужину так и не появился. Поначалу никто не придавал этому значения. После смерти Ханны сама идея собраться за одним столом казалась дикой, будто они пытались воспроизвести какой-то давно забытый ритуал нормальной жизни, уже не вполне понимая, зачем он вообще существует. Люди приходили на кухню просто потому, что не знали, куда ещё себя деть. Дом был слишком мал для одиночества и слишком велик для общего горя, оно расползалось по комнатам незримой дымкой. Лаванда поднялась из-за стола ещё до того, как кто-либо заговорил о Макмиллане. Она сосредоточенно собрала ему тарелку, и Гермиона какое-то время наблюдала, как её пальцы раскладывают еду на тарелке. В последнее время Браун всё чаще пыталась удержать этими тонкими девичьими руками рушащуюся стену. Вернулась она значительно позже. Тарелка по-прежнему была полной. Выражение лица Лаванды оказалось настолько усталым, что никто не рискнул задавать вопросы. После этого ужин закончился быстро, и все, не сговариваясь, разошлись, потому что, останься они вместе, и разговор разваливался бы под собственной тяжестью, любая тема неизбежно приводила к Ханне. Еще вчера вечером они сидели за другим столом, в другом доме, и Ханна была жива. А теперь выходило, что человек может просто исчезнуть в самое обычное, мирное утро. И тем, кто остался, достается не только пустота, но и бестолковый вопрос «как вообще такое возможно?», на который ни у кого нет ответа. Гарри и Джинни остались в гостиной. Когда Гермиона проходила мимо, они сидели рядом на старом диване, Джинни свернулась возле Гарри клубком, положив голову ему на плечо, а он машинально перебирал её волосы, наверняка даже не замечая собственного движения. Книга из поместья Ноттов ждала Гермиону в комнате, и ещё несколько минут назад ей казалось, что ничего на свете не может оказаться желаннее возможности наконец остаться наедине с чужими мыслями. Она уже предвкушала забвение, которое дарят хорошие книги: собственное горе постепенно растворяется между страниц, уступая место чужим судьбам и голосам. Но у самой лестницы её взгляд зацепился за знакомую фигуру. Малфой стоял возле задней двери и курил. Огонёк на конце сигареты вспыхивал в полумраке маленьким красным маяком. — Не провоцируй Симуса. — Гермиона остановилась у приоткрытой двери, в которую Драко как раз выпускал очередную струйку дыма. — Грейнджер, если Финнигану станет легче от мысли, что я виноват во всех его бедах, я готов предоставить ему это удовольствие. Но я не собираюсь извиняться за Гойла до конца своей жизни. — Знаешь что, Малфой? — Гермионы сама не знала, что внутри неё так отчаянно всколыхнулось, возможно, злость на мироздание, копившаяся с самого утра. — Хотя бы сегодня попробуй не быть сволочью. Симусу плевать на твои извинения и ему не нужна твоя вина, ему нужна рука. Эрни нужна Ханна. А нам всем — прежний мир. Но все эти вещи нельзя вернуть, и люди иногда злятся просто потому что не знают, куда ещё деть эту боль. — О, это я вижу, Грейнджер. Гермионе вдруг стало не по себе, потому что она поняла — её несёт, и дело давно уже не в Симусе. Из неё вываливался весь этот бесконечный день: Ханна под мешковиной в мокрой траве, Эрни с его мёртвым взглядом, Лаванда, таскающая нетронутые тарелки по коридору. И дом, который пришлось оставить за спиной, словно мёртвое тело — бросить жалко, а забрать с собой невозможно. — Закончили? — спросил Малфой наконец. Гермиона почувствовала, как вспыхивают щёки. — Что? — Твою ежевечернюю казнь. — Я не… — Нет, именно её. — Он неторопливо затушил сигарету о каменную кладку стены. — Грейнджер, ты можешь сколько угодно делать вид, что сейчас защищала Финнигана, но последние несколько минут ты орала вообще не на меня. На секунду ей захотелось развернуться и уйти. Подняться наверх, распахнуть наконец книгу, спрятаться в чужих словах, как прячутся под одеялом от грозы дети, ещё верящие, что ткань способна остановить молнию. Но вместо этого Гермиона почему-то продолжала стоять на месте. Драко вздохнул, потом неожиданно снял с крючка куртку, и прежде чем Гермиона успела что-либо понять, бросил прямо ей в руки. Она неуклюже поймала. — Какого чёрта, Малфой? — Пошли. — Куда? Зачем? Я не… — Покажу тебе кое-что. Гермиона непонимающе уставилась на него, крепче прижимая к себе куртку. — Ну уж нет! — Да-да, давай. — Малфой, я не собираюсь посреди ночи никуда идти. Особенно с тобой. — Во-первых, ещё не ночь. — Он уже сильнее распахнул дверь, и ветер немедленно ворвался внутрь, принеся запах соли и морских водорослей. — Во-вторых, если вернёшься сейчас к своей книге, ты ещё часа четыре будешь читать одну и ту же страницу и думать о Ханне. Малфой посмотрел на неё через плечо. — Так что, либо оставайся здесь и продолжай злиться на весь мир. Либо засунь упрямство в свою тощую задницу и выйди наружу на десять минут. Гермиона точно не смогла бы объяснить, почему это сделала, но она все же нехотя натянула куртку на плечи и шагнула вслед за Драко в солёную темноту. Они шли молча первые несколько минут. Точнее, молчал Малфой. Гермиона же считала своим моральным долгом активно выражать недовольство происходящим. — Тонкс буквально несколько часов назад сказала никому не выходить по одному, — напомнила она, упрямо догоняя Драко на узкой дорожке. Тропинка тянулась вдоль холмов, постепенно уходя прочь от дома, а ветер становился всё сильнее и трепал её волосы. — А нас, кстати, двое. Думал, ты справишься с подсчётами. — Не придирайся к формулировкам. — Грейнджер, это ты сейчас придираешься к формулировкам. Она раздражённо выдохнула, уже открывая рот для новой порции праведного гнева, но так и не успела ничего сказать. Гермиона остановилась так резко, что ветер едва не толкнул её вперёд. Утёс отвесно обрывался, а внизу кипело море. Огромная чёрная масса воды непрерывно разбивалась о камни, рассыпаясь прозрачной пеной, которая в лунном свете напоминала клочья разорванной белой тюли. Несколько секунд она просто смотрела вниз, а потом перевела взгляд на Малфоя. — Если ты привёл меня сюда, чтобы столкнуть, предупреждаю сразу: я буду сопротивляться. Он подошёл опасно близко к самому краю, и Гермиона почувствовала неприятный укол тревоги, даже не потому, что боялась именно за него, а потому что человек не должен стоять настолько близко к падению. Особенно после случившегося с Ханной. Мысль пришла внезапно даже для самой Гермионы, но Малфой каким-то образом её заметил. — Вот именно поэтому я тебя сюда и привёл. Она нахмурилась. — Признаёшь, что хочешь меня столкнуть? — Ты думаешь о том, о чём думать не следует. Драко наклонился, на ощупь нашёл среди влажной травы плоский, обточенный морем камень и несколько секунд перекатывал его между пальцами, сосредоточенно разглядывая серую поверхность. Потом замахнулся. Камень легко сорвался с его ладони, описал в воздухе короткую дугу и исчез за краем утёса. Гермиона невольно проследила за его полётом, точнее, за тем местом, где он только что был. Сам момент исчезновения оказался удивительно быстрым. Настолько быстрым, что глаз не успевал его зафиксировать. Вот камень ещё существовал, отдельный, весомый, обладающий собственной формой предмет, переживший, возможно, не одно столетие приливов и штормов, а через мгновение уже не существовал нигде, кроме памяти человека, который наблюдал за его падением. Они ждали всплеска, какого-нибудь подтверждения, но море ничего не вернуло. Только продолжало двигаться внизу своей древней, равнодушной жизнью, перекатывая тёмные массы воды через подводные камни с безупречным спокойствием. — Это самая идиотская терапия, о которой я слышала. — Гермиона невольно фыркнула, чувствуя, как на губах оседает соль. — Согласен. — Она же совершенно не работает, даже в теории. — Разумеется. — И ты понятия не имеешь, что делаешь. — Абсолютно. Некоторое время она просто стояла рядом. Ветер тянул за волосы и путал полы куртки. Потом Гермиона наклонилась, её пальцы сами нашли среди влажной земли маленький обломок скалы. Камень оказался холодным и удивительно тяжёлым для своего размера. Она несколько секунд держала его в ладони, ощущая шероховатую поверхность — весь мир оставил на этом крошечном куске породы собственные отпечатки. Потом размахнулась — камень исчез. Этого оказалось недостаточно, и она подняла ещё один. И ещё. И ещё. Очень скоро между её движениями исчезло всякое размышление. Рука сама тянулась к земле, пальцы смыкались вокруг очередного камня, плечо делало короткий резкий взмах, а затем тьма забирала новую жертву. Гермиона пыталась бросать их как можно дальше, соревнуясь с чем-то невидимым, точно хотела перекинуть собственную боль через горизонт. Наконец она, тяжело дыша, остановилась и посмотрела на Малфоя. Он пугающе живой стоял у самого края, словно этот штормовой хаос был его естественной средой обитания. Чёрная кофта, наспех наброшенная поверх футболки, была расстёгнута и трепетала под ударами ветра, то скрывая, то открывая острые ключицы и полоску бледной кожи у основания шеи, влажной от солёной мороси. Белые пряди волос, растрёпанные и мокрые от соли, липли к лицу, а в полуоткрытых губах, ловивших холодный воздух, сквозило отчаянное упрямство, которое делает мужчину опасным и притягательным вопреки всякой логике. — Когда мне было десять, родители возили меня в Корнуолл, — выпалила Гермиона, стараясь звучать громче, чем шум прибоя. Малфой покосился на неё. — Мои поздравления, Грейнджер. Она проигнорировала колкость. — Там был пляж, очень длинный. Отец почему-то решил, что обязан научить меня плавать во что бы то ни стало. А я до тошноты ненавидела воду. — Гермиона пожала плечами. — Надо же, я думал — только полеты на метле и порт-ключи. — Заткнись, Малфой. Я вообще-то делюсь с тобой личным, прояви хоть немного уважения. Она поняла, что почти завидует той девочке. Той маленькой Гермионе, для которой самым страшным существом в мире была холодная морская вода. Этот страх теперь казался роскошным и невинным. — Мне было десять. Тогда мне казалось, что море хочет меня забрать, — она посмотрела вниз. — Глупо, конечно. Обычный детский страх перед большой водой. — Вовсе нет. Гермиона замерла от этой серьёзности в его голосе и повернулась. Малфой стоял неподвижно, устремив взгляд в темную пустоту над водой. — Люди тысячи лет думали так же. — Что море хочет их забрать? — Море всегда что-то забирает. У нас в поместье была одна старая книга, очень старая. Там рассказывалась легенда про побережье Корнуолл, точнее про маяк Годреви. Гермиона почувствовала знакомый укол любопытства, который всегда оказывался сильнее здравого смысла. — И что за легенда? Драко усмехнулся. — Так и знал, что сработает. — Малфой. — Ладно-ладно. Там говорилось про заброшенный маяк на чёрных скалах, где море никогда не успокаивается, а волны такие огромные, что разбивали камни в пыль. На этом маяке жил молодой волшебник. Чтобы спасать корабли от гибели, ему приходилось зажигать на вершине серебряный огонь. Но море не отдавало чужие жизни просто так. Оно требовало за это страшную плату: за каждый спасенный от крушения корабль, за каждую уцелевшую чужую душу волшебник должен был отдавать волнам по одному своему собственному счастливому воспоминанию. Малфой замолчал. Внизу тяжелая волна, грохоча, разбилась о скалу. — Вода буквально выедала его изнутри, — продолжил он. — Ты спасаешь людей, которых даже не знаешь, а море забирает часть тебя. Кусок за куском. Ты вытаскиваешь команду очередного судна из шторма, но забываешь свой первый полет на метле. Спасаешь рыбацкий челнок и навсегда теряешь вкус рождественского ужина из детства. Он добровольно стирал себя ради того, чтобы другие жили. К концу жизни он должен был остаться абсолютно пустым, живым мертвецом без прошлого, но он все равно зажигал этот чёртов свет. — Зачем? — непонимающе спросила Гермиона, подавшись вперед. — Откуда я знаю, Грейнджер? Может, он учился на Гриффиндоре? — Малфой криво усмехнулся, и эта привычная язвительность резанула её по нервам, хотя в ней уже и не было прежней слепой злобы. Гермиона поджала губы, но продолжила слушать. — Однажды сильный шторм выбросил на его скалы девушку. Обычную магглу из деревни, она выжила исключительно потому, что увидела его свет. Несколько месяцев они прожили вдвоём на этом клочке скалы, отрезанные от остального мира, под вечный гул прибоя. Они влюбились друг в друга так сильно, что каждое мгновение, проведенное с ней, становилось его лучшим, самым счастливым воспоминанием. Самым дорогим, что у него было. Малфой поднял ещё один камень, повертел его в руках, но не бросил. — А море продолжало штормить, корабли продолжали биться о рифы. И перед ним встал выбор: позволить людям тонуть или спасать их, отдавая морю дни, проведенные с ней. Её улыбки, звук её голоса. Каждый раз, зажигая маяк ради чужого спасения, он сознательно вырывал из своего сердца куски их общей любви. Он сам, своими руками, уничтожал память о женщине, которую боготворил, чтобы оставаться героем для незнакомцев. И когда он понял, что так больше продолжаться не может, он решил спасти хотя бы её. — Что он сделал? — едва слышно, немного по-детски спросила она. — Он стёр ей память. Всю, до единого дня. Чтобы разорвать эту связь, пока море не выпило его до дна. Волшебник вывел её в поселение, и она осталась на побережье, прожила нормальную, спокойную жизнь. А он… он просто заставлял себя стоять на скале и смотреть, как она гуляет у воды с кем-то другим. Улыбается чужому человеку, пока море за его спиной сыто урчало, перемалывая остатки его души. Море забрало их историю, Грейнджер. Он так и платил собой за спасение других, пока от него ничего не осталось. Малфой наконец бросил камень, тот со свистом улетел в темноту и бесследно исчез в кипящей бездне. — Дурацкая сказка. — А что бы сделал ты на месте волшебника? — Я бы увёз её, — Драко ответил без малейшего колебания, глядя на то, как луна подсвечивает белую пену внизу. — И позволил бы людям утонуть? — Да. Ответ прозвучал настолько спокойно, что Гермиона удивленно вскинула брови. Ни тени сомнения, ни капли вины — Малфой говорил так, словно речь шла о покупке новой метлы. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Сотни людей? — Сотни людей. — Малфой, скажи честно, где твои моральные ориентиры? — Дело не в этом, Грейнджер. Почему все всегда требуют героизма от одного человека? Почему именно он обязан был платить? Каждый грёбаный раз находится кто-то один, кого просят медленно разорвать себя на части ради остальных. Гермиона не нашла ответа. Где-то глубоко внутри неё жило неприятное понимание — она знала таких людей. Хуже того, она сама была точной такой же. Вся их треклятая жизнь была построена на этом принципе — кто-то должен платить и жертвовать, должен остаться последним между бедой и всеми остальными. — Если бы он ушёл, — продолжил Малфой уже гораздо тише, — эти люди погибли бы вовсе не из-за него, их бы убило море. — Слушай, это одно и то же. — Неужели? — Конечно! — Нет. — Я думаю, — Гермиона поправила за ухо выбившуюся прядь волос, — что если бы он уехал с ней, то всю оставшуюся жизнь смотрел бы на море и представлял лица тех, кого не спас. — Да, возможно, это так и было бы. — И эта вина убила бы его. Малфой усмехнулся. — А так его просто убило бы что-то другое. Он сделал едва заметный шаг к Гермионе, сокращая и без того хрупкую дистанцию. На мгновение ей даже показалось, что он хочет коснуться краев её куртки, проверить, насколько она промерзла, или просто убедиться, что она настоящая, но Драко лишь переступил с ноги на ногу. — Человек удивительно плохо приспособлен к меняющемуся миру, Малфой, — тихо произнесла Гермиона, глядя на серый горизонт. — Мы ломаем себя ради идей и долга, а потом стоим на скале и наблюдаем, как море забирает остатки нашей души. Но этот смотритель… он хотя бы видел свет, который зажигал. А что видим мы? Гермиона стояла буквально в полушаге от Малфоя. Близость его тела принесла ощущение тепла, боровшегося с ледяным ветром. Враг, человек, презиравший её происхождение, сейчас стоял так близко, что она видела, как дрожат его ресницы от резких порывов воздуха. Барьеры между ними незаметно истончались, превращаясь в общую усталость от затянувшейся войны. — Идём обратно в убежище. Поттер и твой драгоценный Уизли, небось, уже полируют палочки, решив, что я скормил тебя гриндилоу. Когда они вернулись в дом, Малфой даже не остановился, не сказал ничего из тех слов, которыми обычно заканчиваются подобные вечера. Просто стянул с себя тяжёлые сапоги и исчез. Книга Ноттов по-прежнему лежала в комнате Гермионы, дожидаясь, пока её откроют. Обычно этого было достаточно. Да, чужие мысли служили убежищем надёжнее любого дома, но сегодня всё было иначе, и ей не хотелось оставаться наедине с самой собой. Гермиона постояла ещё несколько секунд, потом развернулась — в гостиной всё ещё тускло горел свет. Рон лежал на диване поверх старого клетчатого пледа, закинув руку за голову. Перед ним на коробке стояла кружка, о которой он, вероятно, давно забыл. Судя по выражению лица, он не думал ни о чём конкретном. Рон поднял голову, услышав шаги. — Ты чего не спишь? Гермиона неожиданно смутилась. Это было до глупого нелепо, ей же не одиннадцать лет, в самом деле. — Да ничего такого. Потом посмотрела на пустое место рядом с ним и прежде чем успела передумать, тихо спросила: — Можно я останусь здесь? — Конечно можно. Она устроилась рядом, и Рон молча набросил на неё край пледа, подтыкая его рукой с другой стороны. Постепенно тяжёлая, вязкая, накопившаяся за бесконечный день усталость начала побеждать. Гермиона чувствовала, как сознание медленно ускользает от неё, распуская узлы мыслей один за другим. Последним почему-то остался маяк — одинокая чёрная башня среди бушующего моря, серебряный огонь на вершине. Человек, который снова и снова поднимался по каменным ступеням навстречу неизбежной утрате, прекрасно зная, что очередная спасённая жизнь обойдётся ему ещё одной частью собственной души. Она думала о нём уже сквозь сон. О том, был ли он героем или глупцом. И о том, существует ли между этими понятиями вообще какая-нибудь разница. И прежде чем сон окончательно сомкнулся над ней, Гермионе показалось, что она видит одинокую фигуру на вершине маяка. Такую далёкую, что невозможно различить лицо, и такую знакомую, что от этого становилось больно. Потом волны поднялись выше и забрали его вместе со всеми ответами.