Глава 13

Гермиона Грейнджер довольно быстро уяснила, что настоящая битва имеет мало общего с тем, как её описывали в учебниках или показывали на старых колдографиях, где волшебники застывали среди клубов разноцветного дыма с поднятыми палочками и выражением трагического величия на лицах. Настоящий бой был грязным. Заклинания редко вспыхивали красивыми лучами, предпочитая с одинаковым безразличием рвать камень и человеческую плоть. Большинство людей даже не успевало закончить сложную формулу прежде, чем в них летело что-то гораздо более примитивное, но не менее опасное. Всего через несколько месяцев войны Гермиона обнаружила, что её любимые заклинания изменились. Когда-то она испытывала академическое восхищение перед редкой магией и филигранными трансфигурациями. Теперь же её жизнь чаще спасали Протего, Ступефай и способность достаточно быстро упасть на землю. Магический мир любил рассказывать детям сказки о могуществе, но Гермиона уяснила, что самое полезное заклинание — то, которое ты успеваешь произнести раньше противника. Она также узнала, что существует огромная разница между изучением тёмной магии и встречей с ней лицом к лицу. В библиотеке любое проклятие выглядело как набор слов на пожелтевшей странице. На поле боя эти же заклинания кричали человеческими голосами и пахли горелой кожей. Наверное, именно поэтому к концу войны Гермиона перестала верить в распространённое представление о магии как о разновидности власти. Чем больше она узнавала, тем сильнее ей казалось, что магия гораздо больше похожа на море: люди воображали себя его хозяевами исключительно потому, что научились строить лодки. Они произносили заклинания, создавали законы, открывали школы, писали трактаты толщиной в несколько тысяч страниц и искренне полагали, будто понимают силу, которая течёт сквозь них. Но потом где-нибудь в старом родовом поместье обнаруживался ритуал старше Министерства, или какой-нибудь артефакт, способный изменить ход войны, и становилось очевидно: человек знает о магии примерно столько же, сколько моряк знает о море, в которое уходит ловить рыбу. Хватает, чтобы не пойти ко дну при первом же приливе, но ничтожно мало, чтобы приручить стихию. Именно об этом Гермиона думала несколько дней спустя, лёжа в своей кровати и мучаясь от бессонницы, когда дверь спальни с грохотом ударилась о стену. В проёме стояла Тонкс, до нитки промокшая от дождя. — Подъём! — Что случилось? — заспанный голос Рона донёсся откуда-то из соседней комнаты. — Аврорам нужно подкрепление. Идут все, кроме Макмиланна. Симус, присмотри за ним. Никто не стал спорить или задавать лишние вопросы. Все и так понимали, что Эрни сейчас бесполезен в бою. Тонкс уже двигалась по коридору, распахивая двери одну за другой, и оставляя за собой мокрые следы на старых половицах. — Поместье Яксли. Название отрикошетило от стен дома. Другого слова для этого Гермиона бы не смогла подобрать. Несколько секунд назад всё ещё существовал сонный предрассветный полумрак, Рон, пытающийся одновременно проснуться и натянуть свитер через голову. Потом Тонкс произнесла два слова, и воздух изменился. Когда они собрались внизу, Нимфадора уже стояла возле стола, разложив несколько пожелтевших схем, её волосы потемнели от дождя почти до иссиня-чёрного цвета. Выглядела она так, словно не спала несколько суток, что, вероятно, было недалеко от истины. — Ситуация полнейшая дрянь, если говорить честно, — без лишних предисловий сообщила она. — Группа уже внутри, связь пропала около часа назад. Гарри нахмурился, предчувствуя неладное. — Тогда почему было не отправить подкрепление сразу? Зачем было терять целый час? — Есть проблема, защита поместья всё ещё работает. — Какая именно? Тонкс устало выдохнула, и тишина осязаемо начала сгущаться вокруг них. — Дом пропускает только носителей метки и их пленников. Гермиона смотрела на карту и уже знала, что последует дальше, но ей совершенно не хотелось услышать это озвученным вслух. — Поэтому проводить вас будет Малфой. Рон выругался себе под нос. — Пленников? — переспросил Дин. — Что значит пленников? — Именно то, что значит. — Тонкс впечатала ладони в столешницу и на мгновение зажмурилась, собирая остатки терпения. — Дом должен принять вас за его добычу. — Мне это не нравится. Совершенно, ни чуточки. — Невилл мрачно покачал головой. — Мне тоже, — согласилась Нимфадора. — Но времени на то, чтобы всем всё нравилось, у нас нет. Гермионе окинула внутренним взглядом всё, через что они уже проходили за последние месяцы, все вылазки в места, куда никто в здравом уме добровольно бы не пошёл. И всё же именно сейчас ей стало особенно неуютно. Существовала огромная разница между тем, чтобы сражаться рядом с человеком, и тем, чтобы позволить ему надеть на тебя магическую цепь. — А авроры как прошли внутрь? На этот раз пауза длилась чуть дольше. — Малфой не единственный, кто решил сотрудничать. Гермиона заметила, как изменилось лицо Гарри. Наверняка они одинаково подумали о том, сколько бывших Пожирателей сейчас ходит по стране, помогая Министерству не из раскаяния или благородства, а лишь потому, что умели достаточно быстро адаптироваться к изменившемуся миру. — Действуй, — поторопила Тонкс, обращаясь к Драко, и раздражённо повела плечами. Он некоторое время молчал, потом медленно поднял палочку. Гермионе сразу стало тесно. Несколько секунд назад они стояли вокруг одного стола — союзники, люди, которым предстояло вместе отправиться в очередное опасное место. Теперь же между ними пролегла невидимая линия. По одну сторону находился человек с палочкой. По другую — те, кого предстояло сделать пленниками. — Только попробуй получить от этого удовольствие, — свирепо буркнул Рон. Первым шагнул Гарри. Гермиона предполагала, что после стольких потерь он вряд ли умеет доверять кому-то безоговорочно. Её друг руководствовался другим знанием — он просто-напросто предугадывал бесполезность некоторых споров. Гарри остановился напротив Малфоя, их разделяло всего несколько шагов, и Гермиона наблюдала за ними с затаенным дыханием. За долгие годы она десятки раз видела их лицом к лицу, когда между ними оставалось буквально несколько футов. Мир так долго приучал её к мысли, что эти двое — непримиримые враги, что сейчас было странно видеть их стоящими так мирно, без желания причинить друг другу боль. Малфой поднял палочку, и на мгновение его лицо стало совершенно непроницаемым. Именно таким Гермиона помнила его в Хогвартсе, когда он прятался за фамилией и высокомерием, точно мальчишка, закутавшийся в слишком большой для него плащ. — Экспеллиармус. Красный луч вырвался вперёд и ударил Гарри в грудь. Всего одна короткая вспышка света, и резкое движение пальцев, вдруг переставших удерживать то, что ещё секунду назад казалось продолжением собственной руки. Палочка выскользнула из ладони Гарри, и Гермиона невольно заметила, как дёрнулась его челюсть. Древко описало в воздухе аккуратную дугу и опустилось в руку Малфоя. Гермиона всегда считала Экспеллиармус одним из самых благородных заклинаний. В нём не было жестокости тёмной магии и кровожадности боевых проклятий, оно никого не уродовало и не убивало. Было, чего уж там, почти цивилизованным способом разрешить конфликт между двумя вооружёнными людьми. Теперь же она осознала: любое обезоруживание — это принуждение к капитуляции. Заклинание не калечило физически, но наносило куда более тонкий удар, отнимая у человека возможность защищаться. Палочка, вылетевшая из рук, становилась знаком чужого превосходства, признанием того, что противник превзошел тебя в силе или скорости. Победа. Вот что на самом деле означал Экспеллиармус. Когда очередь дошла до неё, Гермиона поняла, как глупо пыталась дистанцироваться от происходящего. Пока Малфой забирал палочки у Гарри, Рона и остальных, её разум лихорадочно строил логические теории о символизме Экспеллиармуса. Теперь между этими мыслями и реальностью больше ничего не оставалось. Есть лишь человек напротив и палочка в её руке. Гермиона неосознанно сжала её крепче, и сразу же разозлилась на себя за этот трусливый жест. Она помнила вес древка в ладони лучше, чем лица многих школьных знакомых. Привыкла к ощущению уверенности, которое появлялось всякий раз, когда пальцы смыкались вокруг палочки. Смешно, Гермиона. Человек проживает бок о бок с каким-нибудь предметом столько лет, что попросту перестаёт замечать его существование, пока однажды хмурым утром кто-нибудь не приходит забрать его у тебя. Мысли предательски вильнули в сторону: с отношениями это правило работало точно так же, без сбоев. Малфой ждал. В его лице сейчас было что-то невыносимое, наверное, полное отсутствие защиты. Он спокойно и прямо смотрел на неё, прекрасно понимая, что происходит у неё в голове. — Давай уже, — буркнула Гермиона. Красная вспышка сорвалась с кончика палочки прежде, чем последние звуки успели раствориться в воздухе, и заклинание ударило её на удивление мягко. Палочка дёрнулась, Гермиона попыталась удержать её, сжав ладонь крепче, но древко послушно скользнуло прочь, оставляя ладонь пустой. В этот момент под ребрами что-то горько заныло. Гермиона не ожидала этого чувства. Правда не ожидала. Утраты. Маленькой, временной, пусть даже символической утраты, которая всё равно заставила сердце заледенеть. Гермиона проследила взглядом за палочкой, та пересекла комнату и плавно опустилась в руку Малфоя, словно всегда принадлежала именно ей. Была в это какая-то извращённая форма доверия. В ту секунду, когда твоя палочка переходит к другому, остается только вслепую надеяться, что человек напротив не использует это преимущество против тебя. Но, надо сказать, мысль о том, что сейчас этим человеком был Драко Малфой, тревожила Гермиону Грейнджер значительно меньше, чем должна была. Тонкс тем временем раскрыла небольшой металлический футляр, до этого лежавший на краю стола среди карт и каких-то исписанных пергаментов. Внутри на тёмной ткани покоились несколько серебряных браслетов. Ничего примечательного на первый взгляд, серебро давно утратило свой блеск и окислилось до цвета зимнего неба перед снегопадом. Лишь руны, выгравированные на внутренней стороне, иногда ловили свет лампы и переливались тусклым отблеском. Гермиона почувствовала исходящую от них магию раньше, чем протянула руку. — Заколдованные оковы, — пояснила Тонкс. — Поместье должно поверить, что вы действительно пленники. Гермиона осторожно коснулась одного из браслетов. Металл оказался ледяным. — Они безопасны? — Если под безопасностью ты понимаешь отсутствие необратимых повреждений личности, то вполне. — Ну, в текущих обстоятельствах, не так уж и скверно. — Гермиона сглотнула вязкую слюну. Рон негромко хмыкнул, но звук этот стих почти сразу, не успев превратиться в смех. В комнате вообще не осталось места для веселья. Когда Малфой взял один из браслетов, Гермиона почувствовала, как внутри поднимается сопротивление. Ей снова семнадцать, подземелья Малфой-мэнора, плен, крики, Беллатриса и тот отвратительный день, когда её жизнь оказалась в руках семьи Малфоев. Гермиона знала, что перед ней другой человек, понимала, что нынешний Драко Малфой скорее позволит проклясть себя, чем причинит осознанный вред кому-то из них. Но тело продолжало помнить другое. Их глаза встретились на миг, и Гермиона тут же разозлилась. Малфой прочитал её панику. Это было видно по тому, как дрогнули его губы и как бережно потеплел его взгляд. Она искренне возненавидела его за то, что он посмел увидеть её беззащитной. К счастью, у него хватило ума промолчать. — Руку. Гермиона протянула запястье, тёплые пальцы Малфоя коснулись её кожи лишь на мгновение. Браслет бесшумно сомкнулся вокруг руки. Магия всё ещё переливалась внутри Гермионы привычным течением, но теперь в этом появилась посторонняя примесь — чужое присутствие. Тонкая, слабо ощутимая связь, уходящая от серебра куда-то наружу, к человеку, стоявшему напротив. Тонкс раздала несколько металлических жетонов. Они были довольно потёртыми, с выбитым на поверхности номером. — Если нужно будет — сломайте их. Один перенесёт в Мунго, второй — обратно в убежище, третий — в Министерство. Уж постарайтесь не перепутать, Мерлина ради… И да, прежде чем кто-нибудь спросит: нет, я не знаю, что именно происходит внутри. Гарри уже открыл рот. — Даже не начинай! Она вложила последний жетон в ладонь Гермионы и на мгновение задержалась на её пальцах. А уже через несколько секунд портключ дёрнул их всех за солнечное сплетение. Мир сложился, развернулся, исчез и они рухнули под проливной дождь. Чёрные стены поместья Яксли поднимались над мокрой землёй. Невозможно было не думать, что где-то внутри бесконечных лестниц и закрытых комнат продолжала работать довольно-таки пугающая магия. До этого Гермиона искренне полагала, что самым неприятным во всей этой затее окажется момент, когда на её запястьях защёлкнутся оковы. Однако настоящее унижение началось значительно позже, когда они двинулись к воротам поместья. Малфой шёл впереди, играя роль конвоира. Серебро на запястьях становилось тяжелее с каждым ярдом, будто древняя магия дома уже чувствовала их приближение и начинала медленно затягивать вокруг них невидимую сеть. Никто не разговаривал, только дождь бесконечно шуршал по мокрой траве. Гермиона смотрела в спину Малфою и ловила себя на недовольстве крайней степени от необходимости безвольно подчиняться чужому шагу. Её тело каким-то животным образом воспринимало происходящее всерьёз: разум прекрасно понимал, что это спектакль и через несколько минут они окажутся внутри, сбросят оковы, заберут оружие, и всё вернется на свои места. Но тело верило серебру и воспринимало за истину тот факт, что впереди идёт человек, от которого сейчас зависит их свобода. Когда они подошли к воротам, Гермиона почувствовала, как магия коснулась каждого из них, проверяя: медленно провела невидимой ладонью вдоль позвоночника, задержалась на серебряных оковах, на палочке в руке Малфоя, на расстоянии между ним и остальными. От этого мутило сильнее, чем от бодроперцовой настойки, принятой натощак. Ворота начали открываться тяжело и медленно, напоминая старое огромное существо, которое только проснулось. Малфой даже не обернулся, просто шагнул вперед, и Гермиона с отвращением к самой себе поняла, что беспрекословно следует за ним. Она едва успела поймать обрывок собственного дыхания, когда Драко вложил ей в пальцы палочку. И… в этот миг не случилось ровным счётом ничего, не пришло никакого спасительного облегчения. Просто старое, исчерченное мелкими царапинами древко привычно легло в ложбину ладони. Затем Малфой принялся за оковы, и серебряные полосы наручников упали на влажный мох. Гермиона уже собралась сказать что-то едкое, чтобы вернуть себе чуть больше привычного контроля, но её взгляд споткнулся о нелепо изломанный силуэт человеческого тела, лежащий в траве у подножия щербатой каменной ограды. Она сорвалась с места первой, остальные побежали следом, спотыкаясь о скользкие корни. С приближением к стене масштаб катастрофы становился всё яснее. Один из авроров лежал ничком, зарывшись лицом в жидкую грязь, и его шея была вывернута под неестественным углом. Второй смотрел в свинцовое небо остекленевшими глазами, и редкие дождевые капли падали на мёртвую роговицу. Третий, самый крупный, ещё подавал признаки жизни. Каждое надрывное движение его грудной клетки сопровождалось хрипом, будто он выкачивал остатки кислорода из собственного распоротого нутра. Гермиона рухнула на колени прямо в холодную жижу, пачкая джинсы. — Мерлин… Аврор вздрогнул. Его взгляд долго не мог сфокусироваться, но потом наконец остановился на ней. — Кто… провёл вас внутрь? — голос напоминал шорох рвущейся ткани. — Малфой. — Тогда вы покойники. — Я не понимаю. Мужчина попытался приподняться, но не смог. Сквозь зубы на подбородок толстой тёмной струей толкнулась кровь, пачкая воротник. — Палочки вернули? — Да. — Оковы сняли? — Да. Аврор закрыл глаза, собирая остатки сил по всему телу. Он коротко, сипло выдохнул, но этот звук тут же захлебнулся в клокочущем кашле. — Так вот, это ничего не значит. — О чём вы говорите? — Поместье не отпускает пленников так просто — иначе каждый второй сумел бы сбежать. Мы это не учли. Он покосился на палочку руках Гарри. — Попробуй-ка. Тот нахмурился, но послушно поднял палочку. — Люмос. Ничего. Рядом выругался Рон, Невилл уже вовсю пытался сотворить заклинание — безрезультатно. — А где тот, кто провёл вас? — спросила Гермиона, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Сбежал, мерзавец, — кривая улыбка появилась на окровавленных губах, — когда понял, какую цену нужно заплатить, чтобы магия к нам вернулась. — Цену? Что это значит? Аврор медленно перевел взгляд на замершего в отдалении Драко. — Это значит, Поттер, что вам придется убить его, чтобы вернуть себе право колдовать. — Подождите, — выдавила из себя Гермиона, наклоняясь ближе. — Откуда вы знаете? Кто это выяснил? Мужчина попытался вдохнуть, и его взгляд уже не удерживал её лицо, а скользил куда-то мимо. Гермиона схватила его за плечо. Детская вера: люди почему-то всегда держат умирающих за руки, наивно надеясь, что смерть постесняется утащить человека, пока живые не разжали пальцы. — Чёрт! Скажите, откуда? Ответа не последовало, только долгий хриплый выдох, а затем тело вдруг мгновенно потяжелело. Некоторое время никто не говорил. Дождь продолжал падать. Он стекал по лицам и волосам, превращая всех в нечто одинаково жалкое и усталое. Грязь уже добралась до коленей Гермионы, а на её рукавах темнели бурые пятна чужой крови. Она всё ещё сидела возле тела, сгорбившись под тяжестью усталости, мокрая насквозь, и вода капала с кончика её носа прямо на раскисшую землю. — Это бред! Все посмотрели на неё. Гермиона сама удивилась тому, насколько резко это прозвучало. — Что? — Кажется, это был Дин. — Я сказала, что это полнейший бред. — Внутри неё что-то клокотало. Малфой стоял чуть в стороне от остальных. Весь он выглядел каким-то удивительно человечным сейчас, усталым, грязным, замёрзшим, возможно, немного растерянным. И это совершенно выбивало Гермиону из колеи. Невозможно смотреть на живого человека под проливным дождём и спокойно рассуждать о том, стоит ли его убить. — Мы найдём другой способ, — отрезала она. — Там могут быть живые люди, — покосившись на поместье, произнесла Джинни. Гарри тоже посмотрел на дом, а потом перевёл взгляд на Малфоя. — Мы не будем никого убивать. — Даже если другого выхода нет? — Теперь уже Рон. Гарри снял очки и несколько раз провёл по стёклам рукавом, однако этим лишь размазал воду ещё более мутными разводами. — Особенно если другого выхода нет. Что-то мелькнуло на лице Малфоя. Облегчение? Или раздражение от того, что все обсуждают его смерть так, будто он уже не участвует в разговоре? — Какой широкий жест, Поттер. — Если защита действительно работает так, как он сказал, через десять минут наши моральные принципы не будут стоить ни кната. Возможно, они простояли бы так ещё несколько минут, увязая в бессмысленном споре о том, кого следует спасать, кем нельзя жертвовать и существует ли вообще решение, которое не потребует от кого-нибудь умереть. Однако война всегда вмешивается именно в тот момент, когда ты наивно рассчитываешь сесть и подумать. Что-то вспыхнуло в одном из верхних окон. Она заметила это случайно. Гермиона вскинула палочку, не успев вспомнить, что согласно логике древнего поместья, никакой магии у неё больше быть не должно. — Протего! Щит развернулся перед ними огромным прозрачным куполом, и выпущенное проклятие ударило в него с такой силой, что воздух вокруг содрогнулся. По поверхности защиты побежали серебристые трещины света, похожие на молнии внутри льда, а затем всё рассыпалось дождём искр, которые несколько секунд кружились между ними и мокрой землёй, прежде чем исчезнуть. И пока Гермиона с плохо скрываемым удивлением смотрела на собственную руку, держащую палочку, сверху ударило второе заклинание. На этот раз красное. Джинни развернулась, и рыжие волосы хлестнули её по лицу. Оглушающее сорвалось с её палочки прежде, чем кто-либо успел открыть рот. Разбитое окно взорвалось облаком стеклянной крошки, человек исчез из проёма, и несколькими секундами позже до них донёсся тяжёлый удар тела о пол. Вновь наступила тишина, только теперь уже никто не смотрел на особняк, все смотрели на Гермиону и Джинни. Первым очнулся Рон и вскинул палочку. — Люмос. Ничего. Слово просто рассыпалось в воздухе. Гарри. Лаванда. Дин. Рон. Невилл. Магия не отзывалась. Заклинания рождались внутри них, поднимались к поверхности сознания, достигали кончика палочки и исчезали. Поместье смотрело на них и не признавало их права колдовать. Третье проклятие ударило в ограду совсем рядом, камень разлетелся, осколки просвистели над головами. — Потом будем разбираться. — Гермиона поднялась на ноги, ощущая, как даже в ботинках уже собралась дождевая вода. — Разбираться с чем именно? — грубо спросил Рон, сделав шаг навстречу. — С тем, почему вы можете колдовать, а мы нет? Или с тем, почему ты вдруг собралась куда-то идти? — С обоими вопросами. — Гермиона… — Там ещё кто-то есть. Если магия работает только у нас, значит идти должны мы с Джинни. Ну, и… Малфой. — Нет, — мгновенно отозвался Гарри. Он стоял под дождём без очков, сжимая палочку так сильно, словно хотел переломить её пополам. — Нет. — Гарри… — Нет. В голове Гермионы пронеслись все те случаи, когда кто-то из них уходил туда, куда остальные не могли последовать. — Мы не знаем, что там внутри. — Именно поэтому нельзя терять время, — вмешалась Джинни, покрепче перехватывая древко. Лаванда стояла чуть в стороне, рядом с телом погибшего аврора. — Идите, — наконец сказала она, не отводя взгляда от мертвеца. — Если там ещё есть живые, идите. — Только вы возвращаетесь сразу, как только найдёте выживших. — Рон… — Сразу, Гермиона, никакого героизма. Она выдохнула и кивнула. Где-то глубоко внутри поместья прогремел взрыв, стены дрогнули, а в одном из дальних окон вспыхнул зелёный свет. Кто-то всё ещё сражался и ждал их помощи. И какая бы тайна ни скрывалась за внезапно сохранившейся у них с Джинни магией, выяснять её предстояло позже. Если, конечно, у них вообще будет это самое позже. Гермиона вряд ли смогла бы вспомнить, кто именно сорвался первым. В такие секунды решение принимается одновременно. Мгновение, и мокрая трава уже летит из-под подошв, штормовой дождь слепит глаза, а массивный темный силуэт поместья стремительно приближается. Проклятие прилетело ещё до того, как они достигли широких каменных ступеней, ведущих к центральному входу, и Гермиона заметила его лишь потому, что воздух внезапно изменил цвет, окрасившись вспышкой, после которой инстинкты взяли управление телом на себя. Она рывком пригнулась, едва не потеряв равновесие, а заклинание пронеслось над её головой и врезалось в статую возле крыльца, оставив после себя облако раскалённой каменной пыли. Малфой уже отвечал. Гермиона не успела заметить движения его палочки, только увидела, как одно из окон второго этажа взметнулось дождём осколков. Джинни находилась левее. Её волосы горели почти таким же ярким пятном, как заклинания. На секунду Гермиона потеряла её из виду. Потом увидела снова, живую. Снова всполох. Она даже не попыталась рассмотреть нападавшего, поскольку давно усвоила урок: тот, кто сначала пытается разобраться, а потом действует, обычно не доживает до конца объяснений. Палочка уже двигалась вслед за взглядом, и красная вспышка Ступефая рассекла пространство между колоннами раньше, чем разум окончательно догнал собственное тело. На широкой лестнице, ведущей на второй этаж, появились две фигуры, и одна из них выглядела настолько юной, что Гермиона замерла, опустив палочку. Да, последние годы лишили её всяких иллюзий, научив стрелять без предупреждения, но этот противник ломал логику Гермионы. Этому мальчишке место было в Хогвартсе, он должен был спорить о квиддиче, бегать на свидания в Хогсмид и злиться на профессоров, а не целиться в незнакомцев. Этого короткого колебания хватило бы для катастрофы, если бы Джинни не оказалась рядом. Заклинание с беспощадной точностью сорвалось с её палочки, и мальчишка рухнул на ступени, не успев закончить движение. Живой, но оглушённый. Гермиона почувствовала облегчение такой силы, будто только что избежала собственной смерти. Мерлин, в какой момент их жизнь перевернулась настолько, что они стали испытывать счастье от того, что не лишили кого-то жизни? Потом где-то в глубине поместья прогремел новый взрыв, сопровождаемый криками и короткой вспышкой зелёного света, от которой по позвоночнику пробежал холод, и Гермиона вновь сорвалась с места, потому что кто-то всё ещё оставался жив внутри этого огромного дома. А живые люди, как она давно решила для себя, заслуживали хотя бы попытки быть спасёнными. Пространство превратилось в сплошную багровую кашу из криков и рикошетящих проклятий. Потолок обрушался вниз увесистыми кусками лепки, воздух состоял преимущественно из копоти и мата, а сам дом разлетался на куски, будто его главной целью было превратиться в одну общую братскую могилу. Какое-то заклинание ударило в стену возле Гермионы с такой силой, что осколки камня полоснули её по лбу и, кажется, немного по щеке, оставив после себя мгновенную горячую боль, удивительно живую на фоне общего оцепенения. Она коснулась лица свободной рукой и несколько секунд разглядывала потемневшие подушечки пальцев. Кровь вернула ей чувство почвы под ногами: её вязкое тепло наглядно доказывало, что Гермиона Грейнджер всё еще состоит из плоти, а не из одного лишь звенящего ужаса, который до этого полностью заменял ей воздух. Они двигались от комнаты к комнате, от лестницы к лестнице, сквозь бесконечный лабиринт коридоров, в которых стоял тяжёлый запах сырости и старой родовой магии, напоминавший Гермионе аромат давно закрытой библиотеки, если бы кто-то додумался устроить в ней бойню. Несколько раз им попадались тела. Несколько раз — живые люди, которые выглядели значительно хуже мёртвых. Где-то на втором этаже Джинни обнаружила молодую авроршу с раздробленной ногой, застрявшую между обрушившимися шкафами, и Гермиона до сих пор не понимала, каким образом им удалось вытащить её наружу под градом заклинаний. Она помнила только неправдоподобное количество крови. Казалось, человеческое тело не способно вместить столько. Она была везде: блестела на разбитых маршах лестницы и пачкала ладони при любой попытке помочь тем, кто лежал под завалами. Один из авроров оказался заперт внутри комнаты, дверь которой намертво перекосило после взрыва. Мужчина всё ещё дышал, но левая часть его лица была изуродована настолько страшно, что Гермиона не могла заставить себя смотреть туда — сознание просто отторгало это зрелище. Она услышала его стоны ещё до того, как они нашли комнату, и потом несколько минут наблюдала, как Малфой буквально выбивает дверь заклинаниями, пока дерево и металл сопротивлялись с упрямством смертельно раненного зверя. Когда проход наконец открылся, выяснилось, что аврор настолько тяжёл, что даже вдвоём они едва удерживали его на ногах. — Ещё немного, — повторяла Гермиона, сама не понимая, кому именно адресованы эти слова. Она говорила это раненому мужчине, себе, Малфою, упрямому поместью и всей этой чёртовой войне разом, пока они отчаянно прорывались к выход. — Ещё немного. Гермиона так и не поняла, было ли это заклинанием или одной из тех древних защит, которые продолжают работать спустя столетия после смерти своих создателей. В какой-то момент стена справа просто треснула от пола до потолка, и сквозь эту трещину хлынул ослепительно-белый, похожий на расплавленное серебро свет. Она услышала крик Джинни, потом выхватила из шума собственное имя, а в следующее мгновение мир взорвался. Ударная волна отбросила её назад с такой силой, что несколько секунд Гермиона могла только лежать среди пыли и обломков, пытаясь понять, почему не может вдохнуть. Где-то совсем рядом кашляла Джинни. А потом Гермиона увидела Малфоя. На лбу темнела кровь, светлая прядь прилипла к виску. Он стоял на одном колене среди обломков, упираясь рукой в пол. Малфой всегда, даже во время драк, держался неестественно прямо и высокомерно, поэтому сейчас у Гермионы внутри всё сжалось от плохого предчувствия. Кровь быстро сочилась по его рукаву, собираясь на кончиках пальцев, и крупными каплями падала на пол. Разум Гермионы включился мгновенно, начиная холодный расчет: рана не на шее, грудная клетка и живот целы. Кость, кажется, не задета, артерия — тоже. Это понимание вернуло ей способность дышать. Джинни уже была рядом. Она практически скользнула через завесу пыли, отбивая летящее в них проклятие. Красная вспышка осветила её лицо, перемазанное копотью и чужой кровью, и на какое-то мгновение Гермиона увидела не младшую сестру Рона, а бойца, который провёл на войне столько же лет, сколько они все. — Малфой! Он поднял голову. — Ты жив? — Пока что. — Постарайся, чтобы так и осталось. Драко попытался встать, но ноги мгновенно подвели его, он пошатнулся и выругался сквозь зубы. И только тогда позволил себе ухватиться здоровой рукой за обломок стены. — Не двигайся, идиот, — услышала Гермиона собственный голос. Она уже стояла рядом и прижимала ладонь к ране, кровь немедленно просочилась между пальцами. На несколько секунд её охватил совершенно иррациональный ужас. Кровь всегда выглядит иначе, когда принадлежит человеку, которого ты ожидаешь увидеть живым завтра. Поэтому Гермиона смотрела не на рану, а на лицо Малфоя, проверяя, не начинает ли оно приобретать тот страшный оттенок, который она слишком хорошо помнила по Святому Мунго, после которого иногда уже ничего нельзя исправить. Пальцы свободной руки уже сами шарили по карманам кофты. За годы войны Гермиона приобрела множество привычек, о существовании которых прежде не подозревала, и одной из них стала необходимость постоянно носить при себе несколько бинтов. Повязка нашлась почти сразу. Она выдернула свёрнутую полосу ткани, зубами разорвала упаковку и ловким движением обмотала его плечо поверх разорванного свитера. — Стой смирно. — Нравится, когда я не могу пошевелиться, Грейнджер? — Сделай мне огромное одолжение и просто заткнись, Малфой. Гермиона затянула повязку сильнее, чем требовалось. Возможно, случайно. Возможно, нет. Последнего Пожирателя они нашли на третьем этаже. Он пытался спрятаться в одной из спален, забаррикадировав дверь остатками шкафа и кровати. Заклинание Джинни сорвало дверь с петель, а Малфой оглушил мужчину, и Гермиона испытала такое сильное облегчение, что несколько секунд просто стояла, опираясь рукой о стену и пытаясь успокоить биение собственного сердца. Когда всё закончилось, она вдруг обнаружила, что дрожит от усталости. Вся её одежда успела пропитаться дождём, потом, кровью и ещё чем-то, что Гермиона благоразумно решила не идентифицировать. Голова ощущалась так, будто внутри неё кто-то пытался одновременно набить подушку ватой и разбить бутылку. Пальцы ныли, горло саднило. Впрочем, до полноценного бунта внутри дело пока не дошло, а значит, можно было считать, что положение оставалось терпимым. Малфой выглядел скверно, и давно должен был бы лежать в больничной палате под присмотром колдомедиков. Белая ткань повязки уже успела окраситься в неприятный бурый цвет. Лицо приобрело оттенок старого пергамента, однако держался он с упрямством. Гермиона мимоходом подумала, что если бы это его упрямство можно было разливать в бутылки, проблема маггловского энергетического кризиса была бы решена раз и навсегда. Один из спасённых авроров поднялся на ноги достаточно уверенно, чтобы воспользоваться сигнальными чарами. Зелёная вспышка взмыла над поместьем и расцвела высоко в сером небе. В коридоре вскоре появились Гарри и остальные. Тут же начали работать порт-ключи. Раненых выводили наружу, поддерживая под руки тех, кто ещё мог идти самостоятельно. Пленённых Пожирателей связывали дополнительными чарами и отправляли прочь из поместья. Коридоры постепенно освобождались от тел и хаоса недавнего боя, хотя самому дому, казалось, было совершенно безразлично, кто именно победил в его стенах. Малфой, разумеется, отказался уходить. Гермиона даже не стала тратить силы на уговоры. За последние недели она успела установить любопытную закономерность: чем убедительнее становились её доводы, тем сильнее Малфой считал своим долгом их игнорировать. — Не начинай, — произнёс он раньше, чем она успела до конца обдумать свою мысль. Кровь продолжала медленно просачиваться сквозь повязку, но недостаточно сильно, чтобы напугать его. Что, по мнению Гермионы, только усугубляло ситуацию. — Ты ранен. — Спасибо, Грейнджер, а то я всё гадал, почему же так больно. Она закатила глаза и бесцеремонно схватила его за здоровую руку прежде, чем он успел отступить. — Сядь, — приказала Гермиона. — Даже не подумаю. — Малфой. — Это и есть хвалёный гриффиндорский подход? — Даю слово, я сейчас оглушу тебя и перевяжу без твоего участия. — Очень гуманно, Грейнджер. Ты никогда не думала пойти работать в Мунго? В отделение для безнадёжных, например. — Не испытывай судьбу, Малфой. Драко посмотрел на неё в упор, а затем со вздохом сдался, усаживаясь на край полуразрушенного стола, всем своим видом демонстрируя, что делает ей огромное одолжение. Гермиона принялась аккуратно разматывать окровавленную ткань, и под её пальцами плечо Малфоя заметно напряглось. Скрывать страдание на самом деле не умел никто — в критическую секунду человека всегда выдавали зрачки, дыхание или дрожь. Когда последний слой ткани отлип от раны, Малфой шумно втянул воздух сквозь зубы. Это был единственный звук, который он себе позволил, после чего комната снова провалилась в его упрямое молчание. Кровь успела подсохнуть по краям пореза. Кожа вокруг выглядела воспалённой — каменный осколок рассёк плечо глубже, чем ей показалось сначала. — Ты потерял слишком много крови, — констатировала Гермиона, оценивая масштаб бедствия. — Но как видишь, всё ещё жив. — Пока, и не буду скрывать, иногда мне хочется исправить это досадное недоразумение. — Ты сегодня удивительно жизнерадостна. Гермиона ничего не ответила на его шпильку, только осторожно очистила рану заклинанием. — Дементорова задница… Грейнджер! Чтоб эту рану пикси штопали. Слышать эти злые ругательства от вечно безупречного Малфоя было настолько непривычно, что внутри у Гермионы всколыхнулось совсем неуместное желание рассмеяться. — Малфой, ты знаешь, что твой рот — экспериментальная свалка тёмной магии? — с плохо скрываемым весельем спросила она, разглаживая ладонью складки окровавленной ткани на его плече. — Да, однажды мне такое уже говорили. — Кто же это был? Мне нужно послать к нему сову со словами глубокой благодарности. — Никак не могу припомнить. Гермионе показалось, что это была ложь, но она не стала уточнять. Новая повязка легла значительно аккуратнее предыдущей, она затянула последний узел и только тогда заметила, что всё это время Малфой наблюдал за её руками. — Всё, — произнесла Гермиона чуть резче, чем собиралась. — Теперь можешь снова героически игнорировать собственное здоровье. — Благодарю. Она подняла глаза. Малфой выглядел совершенно измученным, но уголок его губ всё-таки дрогнул. И Гермиона поняла, что отвечает ему тем же. Гипнотизируя бесконечные повороты поместья Яксли, она поймала себя на вспышке неуместного любопытства. Её аналитический ум работал как проклятый автономный генератор, и этот зуд требовал разгадок здесь и сейчас, напрочь игнорируя тот факт, что сама Гермиона физически находилась на грани полного истощения. Возможно, именно поэтому мысль об уходе стала казаться невыносимой. Пока остальные видели разрушенное поместье, она видела вопрос, на который ещё не получила ответ. Почему древняя магия подчинилась ей и Джинни? Гермиона знала это чувство слишком хорошо. Оно ворочалось под рёбрами и настойчиво лезло вверх, превращаясь в беспокойство, которое невозможно было заглушить здравым смыслом. Окружающие обычно называли подобное любопытством. Макгонагалл — исследовательским складом ума. Рон много лет подряд называл это невозможностью оставить что-нибудь в покое. Сама Гермиона подозревала, что речь идёт о разновидности безумия. Потому что только безумец способен смотреть на кровь, покрывающую собственные рукава, и тела, которые ещё не успели вынести из дома, и думать о том, какие книги могут скрываться этажом выше. Впрочем, возможно, именно поэтому она до сих пор была жива. Да, Гермиона Грейнджер довольно быстро выяснила, что реальная битва имеет мало общего с главами из учебников. Но со временем она поняла и другое: войны выигрывают не самые сильные маги. Часто выживали те, кто успевал заметить скрытую от остальных закономерность. Те, у кого хватало упрямства задать лишний вопрос и не отмахнуться от подозрительной детали, перешагнув через собственную смертельную усталость. Бросай заклинание, отражай и убегай — так выглядело большинство сражений. Но после любого боя неизменно наступал другой этап, не менее важный и часто куда более опасный: найти ответ и понять, во что именно ты ввязался.