Глава 14

Всем, кто чертовски устал за последние 1 567 дней

Библиотека была огромной, в старых чистокровных домах такой масштаб комнат всегда служил признаком высокомерия. В этом поместье явно считали, что книги должны занимать как можно больше места, чтобы с порога поражать редких гостей. — Если ты истечёшь кровью между отделом генеалогии и проклятий, я тебя не понесу. Малфой провёл пальцами по корешкам ближайших книг, смахивая налёт пыли. — Какая жалость, а я ведь уже собирался драматично умереть у тебя на руках. Гермиона фыркнула и вытащила очередной том, отчего пыль поднялась в воздух. Полки библиотеки уходили вверх на несколько этажей, а где-то под потолком медленно двигалась лестница, потревоженная их появлением. — Чистокровные семьи вообще читают эти книги? — Думаю, пару раз за жизнь. — Это преступление какое-то. — Она укоризненно взглянула на него снизу вверх. — Тогда зачем хранить несколько тысяч томов? — По той же причине, по которой павлины отращивают хвосты. — Ты серьёзно сейчас сравнил родовые библиотеки с брачным ритуалом птиц? — Поверь, сходств значительно больше, чем тебе кажется. Гермиона ничего не ответила, только сердито сунула книгу Малфою в руки. Он поймал её здоровой рукой и посмотрел на обложку. — Ритуалы кровной зависимости в северных графствах. А ты умеешь выбирать литературу для отдыха. — Некогда отдыхать, я ищу информацию. — Очень сомневаюсь, Грейнджер. Информацию обычно ищут в справочниках. Ты вышла на охоту, не меньше. Они двинулись дальше между полками. На некоторых книгах лежал такой слой пыли, что казалось, последний человек открывал их ещё до рождения Дамблдора. Гермиона вдруг остановилась. — Знаешь, что странно? — Уверен, после этой фразы меня ждёт очередной сюрприз. Она проигнорировала его замечание. — В детстве я была уверена, что волшебные библиотеки будут выглядеть иначе. — Например? — Не знаю. Более… живыми. Малфой приподнял бровь в притворном удивлении, обводя рукой пространство перед ними. — Грейнджер, ты стоишь в помещении, где лестницы двигаются сами по себе. — Я не про это. — Гермиона нервно сглотнула, раздумывая, стоит ли закончить мысль, и всё-таки решила продолжить. — Мне казалось, что магия должна оставлять больше следов. — Она и оставляет. — Да нет, Малфой, я имею в виду другое… — Ты ожидала увидеть чудо, — в голосе Драко на удивление сквозило понимание. — Наверное. — И что в итоге? — Я просто получила ещё одну библиотеку, немного движущихся лестниц и очень много вековой пыли. — Какая трагедия. — Для одиннадцатилетней меня, выросшей в маггловском мире, — вполне. Малфой усмехнулся. — Одиннадцатилетний я тоже ожидал от магического мира значительно более интересных вещей. — Например? — Не помню, давно это было. Ложь была очевидной, но Гермиона решила не уточнять. — А знаешь, что меня разочаровало больше всего? Магия оказалась гораздо менее волшебной, чем я ожидала. Малфой тихо хмыкнул. Гермиона поймала себя на мысли, что он, наверняка, никогда не задумывался, каково это — обнаружить магию только в одиннадцать лет. — Не знаю, слышал ли я что-то более абсурдное. — Нет, я серьёзно. — Она вглядывалась в его лицо, ища хоть каплю понимания. — В детстве мне казалось, что волшебники живут среди постоянных чудес. Просыпаются утром и каждый день чувствуют себя так же, как я чувствовала себя в первый месяц после приезда в Хогвартс. Но в реальности большинство волшебников просыпаются утром и думают о работе, налогах и том, где оставили очки. — Некоторые ещё о том, кто украл их последний кусок пирога. — Просто всё оказалось ужасно обычным. — В этом и заключается проблема человечества — люди ко всему привыкают, — его голос прозвучал немного обвиняюще. — Дай человеку дракона, и через неделю он начнёт жаловаться на запах. — Как мудро для того, кто пять минут назад сравнивал чистокровных аристократов с павлинами. — Гермиона рассмеялась, а потом перевела взгляд на следы грязи на собственных ботинках. — Сейчас я думаю только о том, что одиннадцатилетняя я была бы очень разочарована нынешней версией себя. — Почему ты так решила? — Полагаю, что она ожидала увидеть волшебницу. — А разве она бы увидела не её? Гермиона закрыла книгу, которую всё это время бесцельно держала в руках. — Нет, скорее, уставшую женщину, которая стоит посреди библиотеки после боя и пытается понять, почему древнее поместье лишило её друзей магии, а её саму — нет. Она перевела взгляд на Драко, ожидая, что он ухватится за её слабость. Но Малфой лишь задумчиво уставился на неё. — Нет, Грейнджер. — Нет? — Одиннадцатилетняя ты решила бы, что это самая захватывающая история на свете. Гермиона смущённо отвела взгляд и наконец устроилась на полу между двумя шкафами. Вокруг неё уже образовалось нечто среднее между исследовательской системой и последствием небольшого урагана, отдельные листы пергамента торчали из страниц под самыми невероятными углами. Малфой остановился рядом и некоторое время молча рассматривал устроенный ею хаос. — Что за грёбаная катастрофа рядом с тобой? — Я организую рабочий процесс, — буркнула она, с силой впихивая тяжелый фолиант между другими книгами. — Боюсь, мне придётся тебя разочаровать, но работа предполагает наличие системы. Она даже не подняла головы, лишь раздражённо бросила: — Система есть, у меня всё под контролем… — Ну конечно. — …просто ты её не понимаешь. — Если её никто, кроме тебя, не понимает, значит, её не существует. Гермиона нарочито спокойно переложила одну из книг в другую стопку. На самом деле у неё уже раскалывалась голова от пыли и усталости, а его торчание над душой начинало бесить. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты просто завидуешь. — Серьёзно? Чему мне завидовать? — Например, моему таланту находить информацию. — Грейнджер, ты однажды искала книгу, которая лежала у тебя под задницей. Она наконец подняла голову, готовая выдать самую язвительную тираду, на какую была способна, но вышло не очень убедительно. — Это было всего один раз. — И длилось сорок минут. — Я вообще-то читала! — Ты сидела на ней. — С чего ты вообще это запомнил? — прошипела Гермиона, нахмурившись и совершенно не заботясь о том, насколько дико сейчас выглядит её лицо. — Вероятно, потому что ты обвиняла в пропаже меня. — Ну, в своё оправдание я могу сказать, что ты выглядел крайне подозрительно. Гермиона заметила, как напряглась челюсть Малфоя, и он задержал дыхание прежде, чем опуститься рядом с ней между шкафами, — рана несомненно беспокоила его. Драко устроился на полу, прислонившись здоровым плечом к книжной полке, вытянул ноги и открыл первую попавшуюся книгу, делая вид, что именно чтение являлось причиной его медлительности, а вовсе не повреждение, которое продолжало тянуть под повязкой при каждом неосторожном движении. Если бы на его месте сидел Гарри, она уже трижды поинтересовалась бы самочувствием, дважды проверила повязку и наверняка пригрозила насильственным перемещением в Мунго. Если бы так морщился Рон, Гермиона давно отобрала бы у него книгу и прочитала короткую, но содержательную лекцию о преступной халатности по отношению к собственному организму. Она проделывала подобное столько раз, что давно потеряла счёт. С Малфоем всё работало иначе. Отчасти потому, что он скорее согласился бы повторно получить проклятие, чем признать, что ему больно. Отчасти потому, что между ними до сих пор сохранялась какая-то странная территория молчания, возникшая за последние месяцы и не имевшая чётких границ. Гермиона просто знала, что ему плохо. А он знал, что она в курсе. И этой негласной сделки им обоим почему-то оказалось достаточно. Возможно, потому что жалость унижала его значительно сильнее любых ран. Или потому что она сама не была уверена, хочет ли проявлять заботу так открыто, чтобы её можно было назвать этим словом. Поэтому Гермиона просто перелистнула страницу, сделав вид, что полностью поглощена текстом. — Что именно ты хочешь найти? — Любое упоминание о магии пленников. — Слишком обобщённый запрос, Грейнджер. — Спасибо, Малфой, я в курсе. — Нет, серьёзно. Если ты ещё немного расширишь область поиска, придётся начать с букв алфавита. — Тебе обязательно действовать мне на нервы? — шикнула на него Гермиона, поудобнее усаживаясь на полу. Спина после боя ныла, и она пыталась найти более-менее комфортное положение. — А ты правда собираешься прочитать это всё? — Если понадобится. — Это была фигура речи. — А это был риторический ответ. — Она потянулась за очередной книгой, захлопнув предыдущую громче, чем хотелось. Пыль взлетела серым облаком, заставив её зажмуриться. — Что опять не так? — Всё нормально. — Грейнджер, не самое лучшее время, чтобы строить из себя загадочную ведьму. — Ты за всё это время открыл ровно одну книгу. — Две, вообще-то. — Слушай, если тебе всё это кажется бессмысленным, мог бы просто сказать прямо. — С чего ты взяла, что я так считаю? — С того, что ты каждые две минуты пытаешься отвлечь меня разговором. — Гермиона сердито выпрямила спину, упираясь ладонями в грязный пол прямо у колена Малфоя. — Может быть, мне просто скучно. — Тебе? Скучно? Не смеши меня. — Приятно, что ты столь высокого мнения о моем внутреннем мире. — Драко криво усмехнулся, но его здоровая рука непроизвольно легла на раненое плечо. — Ты опять делаешь это — уходишь от ответа. — Вероятно, вопрос был не очень хорош. Гермиона недовольно поморщила нос и перевела взгляд на книгу, лежавшую на её коленях. — Тут говорится о магическом подчинении пленников. — М-м, звучит как сказка на ночь. — Не думаю, что тебе понравилась бы. — Ошибаешься, я обожаю читать про чужие несчастья. Драко усмехнулся, но его взгляд сам собой опустился на страницу, которую изучала Гермиона. Слишком быстро, и она это заметила. — Малфой, ты знаешь, что ведёшь себя странно? — Грейнджер, я ранен, устал и нахожусь в библиотеке Яксли, которая пахнет так, будто последние триста лет здесь мариновали пыль. — Пыль не маринуют. — Гермиона скорчила гримасу. — Видишь? Именно поэтому я не люблю разговаривать с тобой, ты превращаешь любую беседу в экзамен. — А ты — в повод пожаловаться на жизнь. И знаешь ли, это утомляет. Малфой собрался ответить, но Гермиона предупредительно подняла палец, призывая его помолчать — что-то в книге привлекло её внимание. Странное сочетание нескольких строчек, разбросанных по странице настолько небрежно, что большинство читателей просто скользнули бы по ним взглядом. Она неосознанно подалась вперёд, и старый переплёт понуро хрустнул в её руках. — Нашла что-то? — Тихо. Заткнись. — Как грубо. — Переживешь, — Гермиона перелистнула страницу. Потом ещё одну. Снова вернулась назад. Текст оказался посвящён наследственной магии домов. Большая часть рассуждений выглядела скучной даже по меркам чистокровных волшебников — автор с упоением перечислял права хозяина на имущество, земли, дальних родственников и ещё десяток вещей, существование которых вызывало у Гермионы устойчивое желание запретить аристократию как явление. Но затем среди всего этого словесного мусора мелькнуло нечто интересное. «…дому надлежит помнить тех, кто вошёл под его власть…» Гермиона нахмурилась. «…ибо власть создаёт связь более древнюю, нежели договор…» — Малфой. — Что? — Ты когда-нибудь слышал, чтобы магические дома запоминали людей? Гермиона собиралась вежливо дождаться ответа, но вместо этого резко пихнула тяжелый переплет ему в грудь, вынуждая перехватить его здоровой рукой. На одно короткое мгновение его взгляд застыл на тексте. — Ну? Драко нарочито небрежно перевернул страницу. — Похоже на очередную чистокровную попытку объяснить магией то, что прекрасно объясняется высокомерием. «…освобождённый от уз крови и подчинения может вновь обрести благосклонность дома…» Ниже шла длинная сноска, но половина текста оказалась повреждена влагой, а оставшиеся строки читались с трудом. «…в случае прекращения власти…» «…смерть носителя…» «…право возвращается…» «…однажды уже принадлежавший дому…» Гермиона несколько раз перечитала последнюю строчку, но потом невольно перевела взгляд на Драко. Малфой сидел напротив и выглядел достаточно убедительно для любого постороннего наблюдателя: усталый человек после боя, которому наскучили бесконечные родовые трактаты и который предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не среди нескольких тысяч книг, пахнущих давно умершими владельцами. Имелось, однако, одно затруднение: Гермиона перестала быть посторонним наблюдателем. Против воли она выучила о Малфое множество вещей, которых знать не собиралась. Теперь она безошибочно понимала, когда он смертельно устал, когда по-настоящему злится, как пытается скрыть боль и в какую именно секунду начинает врать. Ложь редко пряталась в словах. Они, напротив, оставались самой надёжной её частью. Враньё выдавало себя иначе: слишком быстрым взглядом, секундной заминкой, внезапным интересом к тому, что ещё минуту назад его совершенно не волновало. Малфой следил за книгами. Точнее, за тем, какие книги Гермиона выбирала. Каждый раз, когда она вытаскивала очередной том из шкафа, его взгляд незаметно скользил по обложке раньше, чем он успевал себя остановить. Всякий раз, когда ей попадалось что-нибудь хоть отдалённо связанное с магией подчинения или родовыми обязательствами, его насмешки становились чуть длиннее, а рассуждения — чуть более пространными, будто он пытался завалить дорогу словами. Что-то здесь определённо было не так. Это ощущение медленно собиралось внутри неё из десятков крошечных деталей, каждая из которых сама по себе не значила ничего, но вместе они образовывали рисунок, который Гермиона пока не могла разобрать. И чем старательнее Малфой изображал равнодушие, тем меньше она ему верила. — Мы забираем эти три, — наконец объявила Гермиона, обрывая его безмолвную слежку, и сдвинула выбранные тома в сторону. — Только три? — Малфой слегка приподнял брови, переводя взгляд на скромную стопку у её ноги. — Пока три. — Я начинаю понимать, почему волшебники столетиями боялись образованных женщин. — Потому что мы умнее мужчин, вас это всегда ущемляет, испокон веков. — Нет, дело в другом, вы просто никогда не умеете вовремя останавливаться. — Я остановлюсь, когда найду ответ. — Именно об этом я и говорю. Гермиона ещё крепче прижала книги к груди, пытаясь отделаться от вязкого чувства, которое оставляли после себя все эти записи: ни одна из найденных нитей не желала вплетаться в общую картину. Если предположить, что магия дома действительно каким-то образом связана с бывшими пленниками рода, то она не должна была иметь возможности колдовать. Это было абсурдно. Она никогда прежде не переступала порог поместья Яксли, да даже имени большинства членов семьи не знала до начала войны. И тут Гермиону накрыло до ужаса простой мыслью. Настолько простой, что она даже побоялась додумать её до конца. По спине пробежал липкий холод. А что, если всё это время она искала вообще не там? Что, если ошибка была не в древних текстах, а в самом вопросе, который она упрямо задавала с первого дня? Но об этом Гермиона решила подумать потом, они и так уходили из библиотеки значительно позже, чем она предполагала изначально. В коридорах поместья царил полумрак, часть светильников была разбита во время боя, а остальные горели неровно, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Дом был опустевшим, из него будто вытащили что-то, как вытаскивают сердце из механизма, оставляя работать одни шестерёнки. — У тебя тут кровь. — А? Драко поднял руку, и лишь тогда Гермиона поняла, на что он смотрел последние несколько секунд. На её щеке всё ещё темнела тонкая полоска засохшей крови, о которой она давно успела забыть. Большой палец медленно скользнул вдоль скулы, стирая тёмный след, на мгновение задерживаясь у самого края щеки. Гермиона почувствовала, как кровь приливает к лицу совершенно неуместным образом. И дело было вовсе не в прикосновении. Под рёбрами ворочалось иное, слишком старое предчувствие, которое её рациональный ум никак не мог поймать за хвост. Аналогия напрашивалась сугубо библиотечная: ты натыкаешься на старинный фолиант в чужом шкафу и понимаешь, что его кожаный переплет тебе до боли знаком, хотя ты точно видишь его впервые. Глупость какая-то. Гермиона прекрасно знала, что никогда прежде не стояла посреди разгромленного поместья Яксли с Драко Малфоем. И уж точно не изучала его лицо при свете старых мигающих ламп. Откуда тогда это жуткое ощущение, будто весь мир сдвинулся, и чужие вещи вдруг показались знакомыми? Малфой тоже молчал — редкое явление. Пожалуй, даже сверхъестественное. Но в этой тишине совсем не было пустоты. За последние месяцы их молчание вобрало в себя слишком многое: пережитые бои, ночную болтовню, имена мертвых друзей и воспоминания, в которые оба боялись лишний раз лезть. Гермиона достала монету из кармана, и через мгновение на её ладонь легли пальцы Малфоя. Пространство привычно сплющилось, коридор качнулся, а свет растёкся по стенам жидким золотом. На краткий миг мир утратил свои очертания, распавшись на блики и ощущение стремительного падения сквозь пустоту. Потом порт-ключ рванул их вперёд, а старая библиотека и странное чувство узнавания остались позади. Или, что было гораздо тревожнее, отправились вслед за ними.

***

Следующие несколько дней прошли среди книг. Гермиона открывала книгу за завтраком, не закрывала её перед сном и упрямо утыкалась в страницы в центре гостиной, прямо посреди шума, пока остальные резались в карты или спорили о квиддиче. Только толку от этого чтения не было никакого. Книги кружили вокруг главного, дразнили какими-то сносками, но упорно останавливались в шаге от того, что ей действительно требовалось узнать. Вечером четвёртого дня она сидела на кухне с очередным раскрытым томом, когда напротив опустилась Джинни с кружкой чая и подтянула к себе блюдце с печеньем. Гермиона на автопилоте отодвинула его обратно. — Да ладно тебе, я просто взяла одно, попробовать. — Твоя проба стоила бы мне минимум четырёх. — Ой, да я бы вернула полную тарелку обратно! — Ха! Ни за что не поверю, вы с Роном в этом плане одинаковые. — Не сравнивай меня с ним. — Джинни поморщилась, а затем вполне довольная откинулась на спинку стула. Немного помолчав, она кивнула на раскрытый фолиант. — Всё ещё ничего? — Всё ещё ничего. — Тогда я предлагаю вполне рабочее объяснение! — Я вся внимание. — Гермиона даже не подняла головы, прекрасно зная, что любые теории Джинни в моменты кризиса строятся исключительно на упрямом оптимизме, а никак не на логике. — Просто мы с тобой особенные. — Дурашка. — Почему ты никогда не воспринимаешь мои идеи всерьёз? — Потому что ты предлагаешь это уже третий день подряд. — И пока никто не доказал обратного. — Уизли упрямо вздернула подбородок, точь-в-точь как её старший брат. — Джинни. — Гермиона растёрла глаза до появления цветных пятен под веками. Та внимательно проследила за подрагивающими пальцами подруги и тут же сменила тон, выкатывая новую порцию абсурда просто ради того, чтобы удержать её на плаву. — Хорошо. Тогда второй вариант — мы невероятно красивые. — Ты совершенно неисправима. — Я стараюсь поддерживать разнообразие гипотез, в твоей голове ведь так много всего, точно что-то может не поместиться. Гермиона поёрзала на стуле и отодвинула от себя стопку книг, освобождая место для локтей. — Серьёзно. Я не понимаю. Веселье постепенно исчезло с лица Джинни настолько, чтобы стало понятно: она тоже думала об этом всё это время. — Я тоже, постоянно думаю про это, — Джинни покрутила кружку между ладонями. — Если честно, меня начинает это раздражать. — Только начинает? Лично я в ярости уже давно. — Хорошо, признаю, уже не просто раздражает, а неимоверно бесит. Загадка для них обеих существовала отдельно от всего остального, торчала занозой, не давая покоя. — Мы никогда в жизни не были в этом проклятом поместье, — протяжно произнесла Джинни. — Это ведь главное? — Да. — Но абсолютно всё, что мы находим, упорно крутится вокруг того, что мы каким-то образом должны были там оказаться? — Угу. Джинни нахмурилась, и её глаз непроизвольно дернулся. — Не смотри на меня так. Я тоже читала те записи, которые вы притащили из библиотеки. — Ты прочитала не так уж много, давай на чистоту. — Мне хватает здравого смысла, чтобы не читать тысячу страниц ради одной полезной строчки. — Иногда полезная строчка находится на тысяча первой странице. — Именно поэтому я дружу с тобой, а не становлюсь тобой. Гермиона тихо фыркнула, перевернула пару листов, но потом снова вернулась к закладке. — Здесь снова и снова возникает одна и та же мысль: освобождение не уничтожает связь между домом и пленником. Для этого требуется нечто большее — смерть того, кому принадлежала власть. — Чистокровные семьи вообще понимали разницу между защитой и преступлением? — Судя по прочитанному — не всегда. Джинни всё-таки подцепила с тарелки печенье, и на этот раз Гермиона решила не бороться. — Смотри, мы знаем, что дом каким-то образом нас узнал. Но всё остальное мы пытаемся вытащить из книг, а ведь их писали люди, которые считали нормальным восемь раз в одном абзаце талдычить про подчинение. — Десять. — Прости, Мерлина ради, десять. Джинни задумчиво крутила между пальцами ложку. Она начинала делать это всякий раз, когда её мысли уходили далеко от разговора. — Гермиона, а почему мы вообще решили, что ответ находится в книгах? — М-м? — Когда мы говорим про поместье Яксли, — она окинула Гермиону странным взглядом, — мы постоянно представляем себе дом, этакое родовое гнездо. — Потому что это дом. — Нет. Может быть, именно здесь мы и ошибаемся. За время войны он перестал быть просто домом. Все говорят «поместье Яксли», и в голове сразу появляется старый особняк с древней магией. Но во время войны это место выполняло какую-то функцию — тюрьма, место встречи Пожирателей. — Джинни замолчала, точнее подбирая слова. — Знаешь, как Министерство перестаёт быть монументальным зданием и становится Министерством? Или Азкабан перестаёт быть островом? Гермиона задумалась. За последние годы поместье Яксли всплывало в разговорах не так уж часто, оно мелькало где-то на периферии войны, между сообщениями о рейдах и облавах, появлялось на мгновение и снова растворялось среди десятков других названий, которыми успела обрасти эта война. — Через него же должны были проходить люди. — Точно! Может быть, кто-то уже сталкивался с чем-то подобным, нам просто нужны… — …архивы… — …отчёты авроров… — …протоколы обысков… — …Материалы Министерств. — Желательно несколько шкафов! Джинни наблюдала за подругой поверх кружки с лёгкой улыбкой и абсолютным принятием. Она уже много лет наблюдала один и тот же процесс, когда академический азарт Гермионы вытеснял любую панику. — Вот теперь узнаю Гермиону Грейнджер. Она уже собиралась ответить, но в этот момент дверь кухни ударилась о стену с такой силой, что подпрыгнула ближайшая стопка книг. Обе одновременно подняли головы — Эрни Макмиллан стоял на пороге. И уже по тому, как он держался за косяк, становилось понятно: он принёс с собой что-то значительно хуже обычного пьянства. Лаванда висела у него на локте, пытаясь одновременно удержать равновесие и его самого. — Эрни, ради всего святого… — Отстань! Он стряхнул её руку. Движение вышло настолько неожиданным, что Лаванда едва не налетела на стол. Макмиллан неспешно обвёл взглядом кухню, заваленную бумагами, и в его лице появилось еще больше озлобленности и отвращения. — Чем вы тут, сука, занимаетесь? — Работаем. — Джинни осторожно отодвинула от себя кружку, словно боялась спровоцировать его случайным звуком. — Работаете, — в голосе звучала пьяная хрипота. — Ну конечно работаете. Лаванда закрыла глаза. — Эрни… — Нет, правда, — он говорил всё громче, злость внутри набирала обороты. — Это ведь очень важно — работать. Очень важно читать эти грёбаные старые книги! Писать аккуратные отчёты. Искать закономерности, которых нет. Разгадывать тайны, пока остальные сходят с ума. Макмиллан шагнул вперёд, чуть покачнувшись. — Потому что, если перестать работать хоть на минуту, придётся вспомнить, что Энтони мёртв. Гермиона почувствовала, как вдоль позвоночника потянулось ощущение, напоминавшее прикосновение мокрых пальцев. Джинни тоже застыла. Лаванда сделала ещё одну попытку приблизиться, заглядывая ему прямо в глаза в надежде вернуть хотя бы каплю его разумного я. — Эрни, пойдём наверх. — Нет, — он только сердито зыркнул на неё, — не сейчас, отстань от меня! Гермиона поняла, что сегодня никто никуда его не уведёт, потому что он добрался до той точки боли, где человек уже не слышит окружающих и воспринимает только себя и собственное горе. — Знаете, что самое смешное? — Он ткнул пальцем в сторону стола. Никто не ответил. — Мы победили. А Ханна всё равно мертва. Эрни сглотнул, сверля взглядом одну из книг на столе. — Половина нашего курса мертва. Он вдруг сгрёб ближайшую стопку пергаментов обеими руками. Гермиона вскочила, и стул опрокинулся за её спиной. — Не смей! Листы взметнулись вверх и рассыпались по кухне. Исписанные страницы закружились в воздухе, задевая лампу, стол, цепляясь за рукава и падая под ноги. — Вот они, — произнёс Эрни с неожиданной усмешкой. — Ваши ответы и теории! Ваши грёбаные расследования! Он схватил следующую стопку, Джинни подскочила и рванулась вперёд. — Эрни! Поздно. Пергаменты ударились о стену веером, чернильница полетела следом. Стекло с треском разлетелось, и густые чёрные брызги расползлись по штукатурке уродливыми грязными пятнами. Эрни смотрел на них несколько секунд, потом истерично рассмеялся. — Вот! Отлично же выглядит. Почти как охеренные последние четыре года нашей жизни. — Хватит! — рявкнула Гермиона. — Хватит? — Он резко повернулся к ней — лицо раскраснелось от огневиски, глаза блестели слишком ярко. — Тебе хочется поговорить про то, чего же хватит, Гермиона? Эрни, пошатнувшись, задел бедром угол стола, и оставшиеся книги посыпались на пол. — Знаете, что особенно восхитительно? Ваш талант делать вид, что всё происходящее имеет смысл. — Он ткнул пальцем в сторону Гермионы. — Ты ищешь закономерности. Палец переместился к Джинни. — Ты строишь планы. К двери. — Поттер спасает мир. Куда-то в сторону лестницы. — Уизли таскается за Поттером, пока тот спасает мир. Он икнул, но сглотнув подступившую к горлу желчь, продолжил. — И все заняты. Все при деле! Все молодцы! — Эрни! — На этот раз голос принадлежал Гарри. Он появился первым, за ним почти сразу втиснулся Рон, тяжело дыша — судя по всему, они что-то делали на улице, когда услышали шум. Малфой вошёл последним. Он остановился в дверном проёме, опираясь о деревянный косяк, и хмуро оглядел кухню. Макмиллан стоял посреди этого разгрома с опущенными плечами и тяжело дышал через рот. Его светлые волосы слиплись от пота, верхние пуговицы рубашки были вырваны с нитками. На скуле темнела свежая ссадина, происхождения которой никто не знал. — Ну конечно. Поттер, — он неопределённо качнул головой, — очень символично. Герой приходит последним, спасать положение, и исправлять всё, что развалилось. Он размазал ладонью пот по лицу и повёл рукой вокруг, охватывая жестом всю кухню. — Валяй. Исправь и это. Гарри сделал шаг вперёд, потирая большим пальцем лоб. — Ты пьян. — Какая охуенная наблюдательность! — Эрни… — Нет, правда, — перебил тот и ткнул себя пальцем в грудь. — Давайте поговорим про это. Давайте поговорим про то, что я пьян. Потому что это намного удобнее, чем говорить про Энтони. Помните Энтони? Конечно помните! Все же любили его! Ведь он всегда улыбался, даже когда вокруг творился полный пиздец. А потом его не стало. И знаете, что произошло дальше? Ни-хре-на! Эрни выплюнул последние слова и ударил ладонью по столу — поставил точку. Затем медленно провёл рукой по лицу, усталый жест старика в теле двадцатилетнего парня. — Я заебался. Потому что конца всему этому нет. Вы видите конец? Я — нет. Эрни медленно повернулся вокруг своей оси, и его взгляд упал на Малфоя. Всё это время Макмиллан искал виноватого, ему нужен был кто-то, в кого можно бросить собственное горе. — Это, блядь, меня убивает, — произнёс Эрни неожиданно тихо. — Ты стоишь здесь так, будто это нормально. Гарри устало вздохнул, собираясь что-то сказать. — Нет, Поттер. Ты хотя бы один раз дай мне закончить. Один грёбаный раз за последние годы. Потому что я заебался слушать, как всем вокруг есть что сказать! Про будущее и то, что мы должны двигаться дальше. Меня уже тошнит от этого дерьма. Жизнь продолжается. Великолепно! Просто охуенно! Энтони это обязательно понравилось бы. Ханне тоже. При имени Ханны Лаванда вздрогнула, не заметить этого было невозможно. — Знаете, иногда я её понимаю. Да, понимаю. Каждый раз, когда кто-нибудь говорит мне потерпеть ещё немного. Когда открываю глаза утром и понимаю, что опять придётся проживать ещё один день. — Эрни указал на Малфоя едва заметным движением головы. — А потом я вижу тебя. Ты не имеешь никакого права здесь находится. — Поверь, Макмиллан, права тут давно уже ни при чём. Этого оказалось достаточно — Эрни дерзко рванулся вперёд, Лаванда вскрикнула, Гарри дёрнулся с места, но опоздал на какую-то долю секунды, Рон не успел сделать ни шага. Кулак врезался Малфою в скулу с хрустом, от которого Гермиона невольно вздрогнула. Голова Драко мотнулась в сторону, пальцы сорвались с косяка, и он ударился плечом о стену. Гермиона увидела, как на бледной коже скулы почти сразу начинает проступать тёмное пятно, обещание синяка, уверенно расплывающееся под кожей, точно чернила, попавшие в воду. Малфой опустил голову, провёл языком по внутренней стороне щеки и коротко поморщился — на нижней губе появилась тонкая полоска крови. И всё. Ничего больше. Он не потянулся за палочкой и даже не выругался. Гермиона застыла, удивлённо всматриваясь в его бледное лицо. Она слишком хорошо знала, что прежний Драко никогда бы не спустил Макмиллану этот удар. Эрни тяжело дышал, а костяшки его пальцев покраснели. На какое-то мгновение всем показалось, что он сейчас снова бросится на Малфоя, разобьёт ещё что-нибудь или начнёт кричать так, что услышит весь дом. Но ничего из этого не произошло. Ярость вдруг начала оседать внутри него тяжёлым мокрым пеплом — она всё ещё была там, никуда не исчезла, однако сил поддерживать её уже не оставалось. — Ну давай, — прохрипел Эрни, глядя на Малфоя покрасневшими глазами. — Давай, скажи ещё что-нибудь умное. Малфой вытер кровь с губы и только покачал головой. Гарри подошёл и крепко взял Эрни за плечо. — Всё, теперь уже точно хватит. Пошли. Он дёрнулся, всё ещё не желая поддаваться на уговоры. — Отвали от меня! — Нет, Макмиллан. — Поттер… — Я сказал, пошли, — в его голосе не было ни капли злости или сочувствия, только утомление. Он слишком много раз собирал друзей по кускам. Эрни безуспешно попытался стряхнуть его руку, но Гарри держал крепко. Рон обошёл стол и остановился с другой стороны. Несколько секунд он молча рассматривал разгромленную кухню, а потом шумно выдохнул через нос. — Мерлин, Макмиллан. — Не начинай мамочкину лекцию. — Нет уж, начну. — Рон поднял с пола один из исписанных листов, посмотрел на него, скомкал и бросил обратно. — Ты в курсе, что завтра мы всё это будем собирать? — Мне насрать. — Да уж, я вижу. — Уизли шагнул ближе и без особой деликатности подхватил его под локоть. — Давай. — Я никуда не… — Да-да, конечно. Пошёл. Эрни бросил на него мрачный взгляд, но Рон даже не удостоил его ответом. — Если тебя стошнит на лестнице, убирать будешь сам. — Пошёл ты. — Уже лучше. Завтра можешь ненавидеть нас сколько угодно, а сегодня ты идёшь спать. Гермиона смотрела на закрывшуюся дверь — тёмную деревянную поверхность, которая всего мгновение назад поглотила сразу троих человек. Казалось, вместе с ними из кухни ушел весь кислород, хотя воздух хранил присутствие Эрни: запах огневиски и резкого ветра, принесённого вместе с горем, а теперь унесённого наверх. Лаванда всхлипнула, звук вышел совсем жалким. Она стояла посреди кухни, крепко обхватив себя руками, пытаясь удержать собственное тело от распада. Её светлые волосы окончательно растрепались. — Я должна была остановить его, — голос ощутимо дрогнул. — Я ведь видела, что он пил ещё днём, и должна была понять, что всё закончится этим. Браун неврно вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Он сидел со мной почти час и говорил, что всё нормально, — последние слова прозвучали с какой-то отчаянной обидой. — И я поверила. Гермиона почувствовала, что рядом тяжело выдохнула Джинни, делая шаг навстречу Лаванде и увлекая её в объятия. Сложно упрекать себя за чужое кораблекрушение только потому, что стоял на берегу и не заметил начала шторма. — Он уже взрослый мальчик. — Я всё равно должна была заметить раньше. — Нет, — Гермиона говорила безапелляционно, потому что если бы она сейчас позволила Лаванде утонуть в чувстве вины, ей пришлось бы признать, что её собственные ночные бдения над пергаментами — точно такой же бессмысленный мазохизм. — Нет. Ты не обязана круглосуточно следить за каждым человеком, которого любишь. Это просто физически невозможно. Лаванда горько усмехнулась. — Ты сейчас серьёзно рассказываешь это мне? Джинни тихо фыркнула. — Даже я не поверила. Лаванда издала какой-то странный звук, что-то среднее между смехом и новым всхлипом, а потом закрыла лицо ладонями, утыкаясь подруге в плечо. — Я просто устала смотреть, как всем больно. Он так смотрел сегодня… — Я знаю. — …мне показалось, что он сейчас просто исчезнет. — Я знаю. Гермиона заметила шевеление у двери. Малфой. Всё это время он стоял чуть в стороне, растворившись в полумраке кухни. Кровь на его губе успела подсохнуть. Драко поймал её взгляд, едва заметно качнул головой, показывая, что помощь ему не нужна, а затем молча вышел из кухни. Несколько минут назад Гермиона раскладывала документы по стопкам и спорила с Джинни над формулировками, отчаянно ища закономерности, а теперь страницы валялись под ногами, смятые чужой болью так же легко, как если бы были обычным мусором. Она медленно выдохнула, усталость последних дней вдруг навалилась с новой силой. Потом Гермиона наклонилась, подняла с пола один из пергаментов и машинально разгладила заломленный угол. — Идите отдыхать. Джинни подняла голову. — Гермиона… — Я совершенно серьёзно. — Она перевела взгляд на Лаванду, которая тут же невесело усмехнулась сквозь слёзы. — Особенно ты. Завтра всё ещё будет здесь. Пергаменты, книги, Министерство, загадочные родовые проклятия и прочие подарки судьбы. Ничего не исчезнет за одну ночь. — К нашему большому сожалению, — пробормотала Джинни. — Кстати, насчёт Министерства, у меня появилась пара мыслей. — Опасных? — Ну разумеется, других и быть не может, но мы поговорим обо всем завтра. Сначала отдохнём, а уже потом будем совершать должностные преступления. — Наконец-то достойный уважения план. Джинни подхватила Лаванду под руку, что-то шепча ей на ухо. Браун кивала, вытирая глаза, и старалась вернуть себе прежний вид, хотя все трое прекрасно понимали бесполезность этой затеи. Гермиона осталась на кухне одна. Она собрала несколько упавших листов скорее по привычке, чем из желания навести порядок, потом остановилась посреди комнаты с пергаментом в руке и неожиданно поняла, что не может заставить себя поднять ещё хотя бы один. Обычно она бы всё убрала, потому что не смогла бы оставить кухню в таком состоянии. Но сегодня что-то внутри неё отказалось. Гермиона Грейнджер устала. В такие дни ей казалось, что настоящая усталость вообще не имеет отношения к телу. Оно ведь на самом деле удивительно терпеливое. Его можно лишить сна, еды и покоя, можно неделями заставлять жить на одном адреналине и слепой надежде, можно бросать в огонь, в холод, в страх — оно всё равно будет упрямо тащить тебя дальше, цепляясь за жизнь с животной жадностью. Настоящая усталость начиналась глубже. Там, где её невозможно показать целителю и нельзя нащупать диагностическими чарами. Она незаметно накапливалась годами. Гермиона часто ловила себя на мысли, что на их поколение навалилась огромная бетонная плита. Она упала тогда, когда они были слишком молоды, чтобы справиться с весом, и слишком упрямы, чтобы отступить. И они держали её. Год за годом, на пределе сил. Подставляли плечи, надрывали спины, хоронили друзей, ломали собственную психику, но упрямо волокли этот груз дальше. Только потому, что сдаться было страшнее. Но поразительнее всего было то, что теперь окружающие начали недоумевать: почему же они все выглядят такими измотанными? Иногда Гермионе хотелось спросить, где они вообще должны были научиться отдыху. Кто должен был научить их останавливаться. Дамблдор? Орден? Министерство? Все те люди, которые сами десятилетиями жили в ожидании новой войны? Ответа не было и быть не могло, потому что для отдыха нужна безопасность, а она для их поколения так и осталась теорией. Чем-то вроде древнего магического существа, о существовании которого все слышали, но никто не видел собственными глазами. Они выросли внутри постоянного напряжения. Настолько привычного, что оно успело стать частью личности. В какой-то момент Гермиона призналась сама себе, что совершенно не понимает, что делают счастливые люди. Буквально, на бытовом уровне. Чем они заполняют день? О чём думают перед сном? Что чувствуют по утрам? Как можно просто жить, если тебе не нужно каждую секунду кого-то спасать, разыскивать, защищать или ловить на краю пропасти? Война отняла у них не только несколько лет жизни, но и сам навык беззаботности. То базовое доверие к миру, которое в детстве дается бесплатно и которого никто не замечает до первой большой потери. Вернуть его было невозможно. Люди вокруг слишком легкомысленно рассуждали о мире и будущем, будто душу человека можно починить, как взорванный мост: заново расчистить пролет, укрепить поврежденные балки — и всё готово. Но некоторые катастрофы ломают человека изнутри, навсегда меняя его внутреннее устройство. Гермиона всё отчетливее видела, что её сверстники — это поколение людей, которых успели вытащить из-под обломков достаточно рано, чтобы счесть мёртвыми, и слишком поздно, чтобы они смогли остаться невредимыми. Только оказавшись возле двери Малфоя, Гермиона поняла, куда именно её занесли собственные мысли. Он занял комнату на первом этаже, пояснив, что просто не любит лестницы, особенно ночью, когда дом скрипит и норовит убить человека подвернувшейся ступенькой. Гермиона подозревала, что причина значительно проще — после войны многие начали выбирать комнаты с самыми короткими путями к выходу. Свет пробивался из-под двери узкой золотистой полосой, и несколько секунд она просто смотрела на неё, а потом всё же постучала, одолеваемая сомнениями. Ответа не последовало, но Гермиона всё равно толкнула дверь. Малфой стоял у окна, держа нераскрытую книгу в руках. Он даже не повернул головы, но она успела заметить, как он выпрямил спину. Вероятно, Драко скорее согласился бы провести так всю ночь, чем позволил бы себе расслабиться в её присутствии. — Решила проверить, не умер ли я? — Сказать, что я не убрала кухню. — Поздравляю, тебе понадобилось всего несколько лет войны, чтобы научиться оставлять беспорядок до завтра. — Теперь он всё-таки посмотрел на Гермиону, проверяя, насколько сильно её задели чужие упрёки. — Настолько всё плохо? Она задумалась, слегка прищурившись. — Настолько всё лень. Малфой провёл языком по внутренней стороне щеки. — Болит? — Если ты про скулу, то нет. Если про человечество в целом, то довольно давно. — У него умерли друзья. — У всех умерли друзья, мы все в эпицентре катастроф. — Малфой бросил книгу на кровать и провёл рукой по лицу, задержав пальцы на скуле. Спорить было не о чем, счёт смертей давно был равным. — Макмиллан врезал мне не потому, что был пьян. И не потому, что ненавидит меня лично. Он оттолкнулся от подоконника и сделал несколько шагов к Гермионе. Его плечи были напряжены так сильно, что она видела это даже сквозь ткань футболки. — Самое мерзкое, что человек никогда не бьёт тебя за то, что ты сделал сегодня. Я могу спасать авроров. Могу получать проклятия вместо кого-нибудь из ваших золотых мальчиков. Могу годами вытаскивать людей из-под завалов и делать всё правильно. Но потом случается один такой вечер, и оказывается, что для половины окружающих я по-прежнему Пожиратель смерти, которому просто выдали слишком длинный испытательный срок. Гермиона успела вдохнуть поглубже, готовясь ответить, однако Малфой заговорил раньше. — Только не начинай рассказывать мне, что я хороший человек. — А если ты хороший человек? — Тогда это худшая новость за весь месяц, — на секунду ей показалось, что он сейчас улыбнётся, но улыбка так и не появилась, — потому что хорошие люди хотя бы знают, кем являются. Гермиона стояла в этой старой комнате, больше похожей на каменный чулан, чем на спальню, смотрела на Малфоя и чувствовала, как медленно осыпается её привычная уверенность в собственных поступках. Наверное, бывали минуты, когда люди тянулись друг к другу не ради любви или счастья. После слишком долгой боли обычно хочется чего-то попроще: пары секунд тишины, короткой передышки. Простого понимания, что эту чудовищную тяжесть, которую ты волочешь на себе годами, можно хоть на мгновение разделить с кем-то еще. Гермиона устала настолько, что больше не хотела быть храброй. Не сегодня, не сейчас и даже не одну лишнюю минуточку. Она смотрела на Малфоя, такого же измученного, с той же пустотой во взгляде. Он тоже перенёс слишком много кошмаров и ничего не смог забыть. И в эту секунду ей показалось, что между ними наконец возникло то самое негласное понимание. Прежде чем разум успел вмешаться, Гермиона Грейнджер шагнула вперёд, поднялась на носки и поцеловала Драко Малфоя. Потом ей будет казаться, что всё произошло за долю секунды и что это сделала не она, что это сделала её усталость. Её одиночество и бесконечная тоска по чему-то невыразимому. Малфой резко перехватил её за плечи и оторвал от себя. — Сдурела, Грейнджер? — хрипло, почти зло выдохнул он. Гермиона пошатнулась, и в эту секунду её накрыло запоздалое осознание того, что именно она только что сделала. Она стояла перед ним с горящими губами и обнажённым сердцем, которое ещё мгновение назад сама вложила ему в руки. А он его не взял. И, выбегая из комнаты, Гермиона Грейнджер почувствовала, как внутри обрывается что-то последнее — вера в то, что усталость вообще когда-нибудь закончится.