Глава 15

Полторы недели оказались достаточным сроком для того, чтобы целый дом научился не задавать лишних вопросов. Гермиона обнаружила это однажды за завтраком, когда подняла взгляд от очередной книги и поймала на себе задумчивое выражение лица Джинни. Та явно собиралась что-то спросить, уже даже приоткрыла рот, но в последний момент передумала и вместо этого потянулась за джемом. Несколькими днями раньше похожим взглядом её одарил Гарри. Потом Лаванда. Даже Невилл однажды задержал на ней внимание чуть дольше обычного, пытаясь сопоставить между собой какие-то факты. Люди быстро чувствуют появление трещин между другими людьми. Гермиона и Малфой больше не оставались вдвоём. Внезапно выяснилось, что дом, в котором невозможно было пройти из кухни в гостиную, не встретив по дороге хотя бы трёх человек, на самом деле обладает удивительным количеством обходных маршрутов. Если Гермиона задерживалась на кухне, Малфой исчезал в своей комнате. Если он появлялся в гостиной, она вспоминала о необходимости срочно проверить записи. Если случай всё же сталкивал их в одном помещении, разговор ограничивался несколькими безупречно вежливыми фразами. Они старательно обходили друг друга с достоинством, которое принято называть зрелостью. Гермиона про себя решила, что зрелость — редкостная дрянь. Особенно по вечерам, когда память услужливо возвращала ей вещи, о которых она совершенно не просила помнить: едва ощутимый металлический привкус крови на губах Малфоя, тёплый и удивительно домашний запах мыла в его волосах, а так же тот короткий миг безрассудства, когда весь мир наконец отвязался от неё. А потом вспоминалось другое — как Драко оторвал её от себя. И становилось значительно легче заниматься чем угодно ещё. Работой, например. Работа всегда оставалась самым надёжным способом не думать. После того вечера Эрни постепенно начал приходить в себя. Не сразу, конечно, но его перестало бесконечно утягивать на дно. Горе никуда не исчезло, оно по-прежнему сидело в нём тяжёлым грузом, но теперь между приступами боли начали появляться промежутки, в которых он мог поесть и даже иногда участвовать в разговорах. Рядом с ним всё чаще можно было увидеть Симуса. Гермиона не знала, о чём именно они разговаривали, но не могла не заметить, как после долгих прогулок с Финниганом Эрни возвращался чуть менее похожим на человека, который стоит на краю обрыва и думает, не шагнуть ли вниз. Наверное, существовали виды боли, которые куда лучше объяснял тот, кто однажды уже похоронил часть собственной жизни вместе со своей рукой. Лаванде было тяжело смотреть на это. И вовсе не потому, что ей не нравился Симус. Просто последние недели она практически не отходила от Эрни, терпела вспышки раздражения, бессонные ночи, молчание, смотрела, как он разваливается на части, и каждый день пыталась удержать его от падения хоть ещё на несколько часов. Оказалось, что любовь не даёт особых привилегий. Она не делает тебя самым нужным человеком в чужой беде. Не гарантирует, что именно твой голос окажется тем самым. Не обещает, что спасение придёт через тебя. Иногда ты отдаёшь человеку всё, что способен отдать, а потом оказывается, что оживать он начал рядом с кем-то другим. Сама Гермиона последние полторы недели, помимо работы с родовой магией Розье, провела в мысленных осадах Министерства, снова и снова перебирая способы добраться до архива так, чтобы ни у кого не возникло желания спросить, зачем именно он ей понадобился. Любой нормальный человек давно отказался бы от этой затеи. Но ни Гермиона, ни Джинни никогда не были нормальными в вопросах, касающихся незавершённых загадок. Особенно в тех, которые выдавали себя за решённые. Для остальных случившееся в поместье Яксли давно осталось в прошлом. Дом разрушен, магия вернулась, никто из них не погиб. Что ещё нужно? Гермиона не знала, как объяснить это даже самой себе, просто некоторые загадки цеплялись за неё намертво, как репейник за рукав. Поэтому комната Джинни и Гарри постепенно превратилась в девичий штаб. В ней царила редкая роскошь полного женского беспорядка: книги лежали поверх одеяла, а на прикроватной тумбе организовали собственную колонию кружки с остывшим чаем. Рядом сиротливо ютилась тарелка, на которой оставалось ровно столько печенья, чтобы обе могли с чистой совестью заявлять, что к сладкому они даже не прикасались. Гермиона лежала поперек кровати и каждые несколько минут принималась грызть ноготь большого пальца, потом ловила себя на этом, сердито отдёргивала руку и почти сразу начинала накручивать на палец прядь волос. Через минуту история повторялась. Её нога рассеянно покачивалась в воздухе, страницы шуршали всё быстрее, а взгляд нервно двигался по строчкам. Гермиона Грейнджер нервничала. Джинни устроилась рядом, разглядывала потолок, и время от времени лениво отталкивала ногой очередной пергамент, который сползал с кровати на пол. — Мы всё ещё консультируем группу по поместью Розье, — пробормотала Гермиона, вновь вцепившись зубами в ноготь. — Если сослаться на возможное сходство магических механизмов… — То есть использовать настоящую работу для расследования, которое к этой работе не имеет отношения? — Будем считать, что это междисциплинарный подход. Джинни повернула голову и посмотрела на неё с искренним восхищением. — Иногда мне кажется, что ты могла бы оправдать что угодно. — Ты же прекрасно знаешь, что это не так. — Гермиона потянулась за карандашом, не нашла его, обнаружила под собственной рукой, нахмурилась, что-то подчеркнула в отчёте и снова начала крутить волосы вокруг пальца. Джинни издала звук, отдалённо напоминающий стон, и перевернулась на живот. — Когда-нибудь ты останешься без волос… — Пф, когда-то мы останемся без Министерства. — … именно поэтому люди считают тебя тревожной. Гермиона открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент поняла, что уже несколько секунд машинально грызёт ноготь. Сердито опустив руку, она уткнулась носом в пергамент. Джинни довольно хмыкнула. — Хорошо. Допустим, мы приходим в Министерство и получаем доступ к архивам. Что именно мы будем искать? — Если существует закономерность, — выдохнула Гермиона, — она должна была проявиться раньше. — До нас. — Найдём отчёты о поместье Яксли. Всех, кого туда привозили, и кто потом оттуда выходил. Или тех, кто там работал и охранял. Что-то должно было случиться раньше. Пошлю сову Макгонагалл с просьбой открыть нам доступ в архив. Она уже потянулась за лежащим на тумбочке блокнотом, но Джинни подняла руку. — Подожди, а не будет странно, что ты идешь в архив со мной, а не с Малфоем? Формально тема родовых проклятий — ваше задание. Ну, в большей степени. Пауза получилась настолько короткой, что почти не существовала. Гермиона резко перевернулась на спину, уронила отчёт себе на грудь и уставилась в потолок, а её пальцы тут же нашли край одеяла и начали комкать ткань. — Думаю, что можно обойтись хоть один раз без мистера «я вырос среди пятисот лет семейных тайн и теперь считаю себя ходячим приложением к энциклопедии чистокровных». Джинни медленно моргнула. — О. — Что за «о»? — Да ничего особенного, просто вы оба последние полторы недели ведёте себя так, будто развелись после двадцати лет брака. — Это совершенно нелепое сравнение. — Разве? — Мы не были женаты. — То есть именно эта часть показалась тебе нелепой? Гермиона открыла рот, тут же передумала что-либо говорить, неловко клацнула зубами и потянулась за упавшими бумагами, лишь бы не смотреть на Джинни. — Что у вас произошло? — Ничего. — Гермиона, попробуй ещё раз. — Ничего такого, что нельзя было бы исправить стиранием памяти. — Всё настолько плохо? — М-м, нет, по шкале моих жизненных ошибок это явно где-то ниже попытки сварить оборотное зелье в туалете для девочек. Некоторое время они провели молча. — А у вас с Гарри как? — спросила Гермиона. Больше для того, чтобы сменить тему. На этот раз задумалась Джинни. Она несколько секунд водила пальцем по складке покрывала, безуспешно пытаясь расправить её. — Хорошо, наверное. Недавно он сам начал говорить о доме. — Доме? — Маленьком, где-нибудь подальше от людей. Ну, когда всё окончательно закончится. Гермиона заинтересованно приподнялась на локтях. — Гарри Поттер добровольно хочет жить подальше от людей? — Именно это меня и напугало. Гарри Поттер на пенсии — отличный выйдет заголовок. — И что за дом? Куда бы вы хотели поехать? — Никакой конкретики. У него всё пока существует исключительно в форме смутного желания сбежать от человечества. Но там обязательно должно быть озеро. — Почему именно озеро? — Не знаю, Гарри почему-то уверен, что счастливые люди живут возле воды. Гермиона на секунду замерла, вспомнив свои собственные ночные размышления о том, из чего вообще состоит счастье. — Возможно, он прав. Вода успокаивает. — Ну да. А ещё там должна быть мастерская. — Гарри умеет что-то мастерить? За все эти годы я не видела у него в руках ничего, кроме палочки. — Нет, конечно. — Тогда зачем ему мастерская? — Именно этот вопрос я задала, буквально слово в слово. — И? Каков был ответ? — Он сказал, что это детали. Гарри такой Гарри. Гермиона уткнулась лицом в подушку, пытаясь не рассмеяться слишком громко. — А ты? Чего хочешь ты, Джинни? — Я хочу сад. — Серьёзно? Сад? С каких пор ты стала фанаткой рассады? — Да-а, огромный и совершенно бесполезный. Чтобы там росло всё подряд, включая растения, которые вообще не должны существовать в одном климате. Думаю, Невилл станет нашим приглашённым экспертом. Несколько секунд они обе улыбались чему-то своему, а потом Джинни неожиданно толкнула подругу плечом. — Ты бы поехала с нами? Гермиона замерла. Вся её собранность мгновенно испарилась, уступая место детскому замешательству. — В каком смысле? — Ну, ты бы согласилась пожить у нас? Какое-то время? — Конечно, я бы приезжала. Гермиона легко могла представить себя где угодно внутри чужого будущего. В доме Гарри и Джинни, в шумной гостиной Уизли или в восстановленном Хогвартсе — в любом месте, где рядом будут люди, которых она любит. Она без труда находила себе роль в их жизнях, привычно оставаясь нужной и полезной. Собственное же будущее расплывалось всякий раз, когда она пыталась взглянуть на него прямо. Когда ей было одиннадцать, Гермиона собиралась прочитать все книги в библиотеке Хогвартса. Никакого выборочного чтения, никаких поблажек на самое интересное. Все. Объем этой бумажной лавины её нисколечко не пугал. В двенадцать она всерьёз размышляла над тем, чтобы однажды написать собственный учебник. Такой, в котором всё было бы объяснено правильно и понятно, без любви волшебников к бессмысленным загадкам и полунамёкам. В четырнадцать ей хотелось путешествовать. Она мечтала увидеть школы магии за пределами Британии, поговорить с людьми, которые выросли в других традициях, провести месяц в какой-нибудь крошечной библиотеке на другом конце света и совершенно бессовестно потратить это время на чтение. Потом началась война. И Гермиона слишком долго жила внутри катастрофы, чтобы успеть придумать себя без неё. Последние годы были похожи на дом, охваченный пожаром — пока горят стены, никто не рассуждает о том, какого цвета будут занавески после ремонта. Сначала нужно потушить огонь. И вот пожар постепенно заканчивался, а мыслей о занавесках у Гермионы по-прежнему не возникало. — Мне кажется, Гарри был бы счастлив, если бы все люди, которых он любит, жили где-нибудь в радиусе десяти минут ходьбы от него. А мне просто нравится думать, что однажды мы перестанем обсуждать трупы и проклятия. Джинни поджала губы и продолжила сверлить взглядом какую-то точку перед собой. — Смелая мечта. — Знаю. — И что же мы тогда будем обсуждать, если у нас отнимут наши любимые катастрофы? — Например, сколько книг может физически поместиться в одном доме. — Джиневра Уизли, ты сейчас пытаешься ограничить количество моих книг? — в притворном ужасе прошептала Гермиона. — Только защитить фундамент от неминуемого разрушения! Гарри откажется строить второй этаж, если первый просядет под твоей макулатурой. Они рассмеялись, и комната вдруг вернулась к своим настоящим размерам. Она больше не казалась военным штабом, забитым чужими тайнами и вечным ожиданием беды. На несколько драгоценных мгновений здесь были только Гермиона и Джинни, и этого хватало миру, чтобы снова казаться чуть менее сложным.

***

Ответ от Макгонагалл не приходил уже третий день, а ждать Гермиона ненавидела. К полудню она успела дважды мысленно обдумать собственное письмо и трижды пожалеть о формулировке про исследовательскую необходимость. Мозг просто отказывался вставать на паузу. Поняв, что находится на грани ментального срыва, Гермиона накинула кофту и решительно вышла наружу, подальше от этой давящей тишины комнат. День оказался неожиданно тёплым, воздух уже избавился от дурманящей весенней сырости, которая неделями висела над побережьем тяжёлой тканью. Солнце стояло высоко над водой, и море переливалось так спокойно, будто никогда не знало штормов. Гермиона иногда забывала, насколько оно огромное — из окна дома оно казалось красивым, но будничным пейзажем. Отсюда же, с узкой тропинки, ведущей вниз к пляжу, гладь воды выглядела гораздо эпичнее. Песок оказался ещё прохладным, но Гермиона всё равно сняла ботинки и понесла их в руках, позволяя воде время от времени касаться ступней. Волны накатывали лениво, оставляя на берегу полосы тёмных водорослей. Она заметила Невилла не сразу. Он сидел чуть дальше, возле высокой дюны, сосредоточенно возясь с чем-то в траве. — Мне стоит спросить или лучше не надо? — окликнула его Гермиона, подходя ближе. Лонгботтом поднял голову, в руках у него оказался деревянный каркас воздушного змея, явно самодельного. — Нашёл на чердаке. — И почему я совсем не удивлена? — По-моему, ему лет сто. Гермиона присела рядом на корточки, чтобы лучше разглядеть: полотно было местами порвано, одна из перекладин держалась исключительно благодаря нескольким виткам бечёвки. — И ты, конечно же, решил его починить. — Я люблю вещи, которые можно починить. Он произнёс это настолько просто, что Гермиона улыбнулась — в этом был весь Невилл. Большая часть людей после войны научилась видеть только разрушения, он же по-прежнему искал способы что-нибудь спасти. Некоторое время они просто молчали. Над головами громко кричали упитанные чайки, а солнце приятно пригревало плечи, даря ощущение уютных объятий. Невилл сосредоточенно возился с узлом, высунув кончик языка от усердия, совсем как в школе. — Ты выглядишь гораздо лучше, — заметила она. — Это потому что сегодня никто не пытается меня убить. Рекомендую. Гермиона невольно рассмеялась. Наконец он затянул последний узел и поднялся на ноги. Ветер здесь оказался сильнее, чем казалось сверху утёса, и полотно сразу задрожало. — Держи. Она машинально приняла катушку с бечёвкой. — Невилл, мне кажется, ты переоцениваешь мои способности. — Гермиона, ты уничтожала крестражи, думаю, ты справишься с верёвкой. Через минуту они уже бежали по пляжу, и Гермиона даже не сразу поняла, почему ей хочется смеяться. Сначала она просто пыталась не уронить катушку в песок, потом — не запутаться в собственных ногах, ветер ударил в лицо с такой силой, что пришлось зажмуриться, а когда она снова открыла глаза, море вдруг оказалось ослепляюще синим. Солнечные блики скользили по поверхности воды, разбиваясь на тысячи дрожащих осколков. Невилл бежал немного впереди, придерживая деревянный каркас змея обеими руками. — Ещё чуть-чуть! — Я бегу! Он захохотал, и этот смех ветер тут же унёс в сторону моря. В следующую секунду старое полотно вздрогнуло, поймало поток воздуха и дёрнулось вверх. Гермиона почувствовала, как натянулась бечёвка. Ещё мгновение назад змей беспомощно волочился по песку, цепляясь перекошенным каркасом за камни и оставляя за собой неровный след, а теперь уже карабкался в небо. Неловко и короткими рывками, будто сам не верил, что у него снова получается. Они остановились почти одновременно. Невилл стоял, запрокинув голову. Солнце лежало на его лице золотистыми пятнами, а глаза щурились от света. Гермиона согнулась, упираясь ладонями в колени, и пыталась отдышаться — сердце бешено колотилось где-то под самым горлом. Несколько прядей выбились из хвоста и липли к щекам, а на языке остался солёный привкус морского воздуха. Высоко над ними старый змей продолжал тянуться к небу, но его слегка вело в сторону, поскольку одна перекладина была короче другой, и полотно местами провисало. Он выглядел слишком потрёпанным для такой высоты, но всё равно летел. — Красиво, — тихо произнёс Невилл. Гермиона проследила взглядом за дрожащей фигуркой в небе, а потом посмотрела на горизонт, где море растворялось в светлом весеннем небе так плавно, что между ними не было ни единого шва или лишней линии. — Да, очень красиво, — согласилась она. Некоторое время они просто стояли, наблюдая, как змей подрагивает высоко над водой. Верёвка поскрипывала в руках Гермионы — ветер становился то сильнее, то слабее, и тогда старое полотно слегка проваливалось вниз, прежде чем снова поймать поток воздуха. — Бабушка когда-то выращивала лунный вереск, — неожиданно произнёс Невилл. — Это настоящее название или из учебника для детей? — Самое что ни на есть настоящее. Гермиона недоверчиво покосилась на него и какое-то время просто сверлила друга взглядом. — Что-то я никогда о нём не слышала. — Потому что он бесполезный. — Звучит как растение, которое ты бы обожал. — Так и было! Невилл подобрал с песка гладкий камешек и бросил его в сторону воды. — Большую часть года он выглядит мёртвым, серые ветки и никаких листьев. Если не знать, что перед тобой, решишь, что растение давно пора выкопать и выбросить. — Но?.. — Но каждую весну он зацветает. Представляешь? — Это делают многие растения, думаю, в этом и кроется природный замысел. — Нет, ты не понимаешь. — Невилл покачал головой. — Он зацветает за одну ночь. Вечером у тебя торчит из земли пучок сухих веток, а утром весь куст светится серебристым цветом. И чем тяжелее была зима, тем сильнее он цветёт. Гермиона невольно улыбнулась — это действительно звучало как что-то, что мог бы придумать волшебный мир. — Красиво. — И очень странно. — Он деловито сунул руки в карманы. — Помню, лет в семь я был уверен, что один куст погиб окончательно. Даже бабушке сказал. А она только посмотрела на меня и велела перестать хоронить вещи раньше времени. Ветер дёрнул воздушного змея вверх, и несколько секунд Невилл наблюдал за ним, перед тем как продолжить. — Тогда мне казалось, что она говорит про растение. — Теперь думаешь иначе? — Сейчас я думаю, что она вообще редко говорила только про растения. — Это очень похоже на Августу Лонгботтом, — Гермиона даже не заметила, что на какое-то время задержала дыхание от подступившего восторга. — Ты считаешь, мы тоже лунный вереск? — Нет, — серьёзно ответил Невилл. — Лунному вереску гораздо проще, он хотя бы точно знает, что весна наступит, и придёт время цвести. На мгновение Гермионе показалось, что сейчас разговор станет печальным, но Невилл неожиданно улыбнулся. — Хотя, если честно, последняя неделя выглядят многообещающе. — Это твоё научное заключение? — Разумеется, а как же иначе! — И на чём оно основано? — Эрни снова спорит с людьми. Джинни опять кричит на Гарри. Ты вернулась к привычке грызть ногти. Гермиона смущённо спрятала руку за спину. — А Малфой снова выглядит так, будто мир лично его оскорбил. Заметив, как Невилл едва заметно улыбнулся уголкам губ, она мгновенно подобралась, стирая с лица растерянность, и уткнулась взглядом обратно в полотно змея. — По-моему, мы медленно идём на поправку, Гермиона. В тот же момент внезапно появилась Джинни, вернее, сначала Гермиона заметила только яркое рыжее пятно, быстро спускающееся по тропинке между дюнами, волосы летели за спиной медным пламенем. Уизли размахивала чем-то белым над головой. — Кажется, у нас гости. — Письмо! Джинни перескочила через полосу влажного песка, едва не поскользнулась, выругалась и наконец добралась до них, тяжело дыша после бега. Она сунула в руки Гермионы сложенный конверт. — Надеюсь, там написано, что Министерство решило выдать нам всем по большому дому и моральную компенсацию, — поморщившись, предположил Невилл. Почерк Макгонагалл был узнаваем сразу, от одного взгляда на ровные строгие строчки внутри неприятно шевельнулось предчувствие, и Гермиона быстро пробежалась по тексту глазами. — Ну что там? — Джинни уже внимательно следила за лицом подруги. — Она вызывает меня. — Ты хотела сказать «нас»? — Нет, меня. Ветер резко дёрнул воздушного змея, и верёвка натянулась между пальцами Невилла. Гермиону обожгло детской обидой. Она так долго ждала ответа, и мир бесцеремонно лез к ней со своими проблемами именно сейчас, когда ей впервые за долгое время было достаточно просто стоять у дюн и смотреть на волны. — Только тебя? Не тебя и меня? Не тебя и Малфоя? — уточнила Джинни. — Только меня. — Это выглядит очень хреново. — Я в курсе, Джинни. Уизли виновато улыбнулась. — Ладно, отодвинем панику, может, ничего страшного, и тебя просто допустят в архив без нашей сумасшедшей компании. — Когда Макгонагалл прсит прибыть при первой возможности для обсуждения некоторых вопросов, это никогда не означает ничего хорошего. — Ну, с другой стороны, если Макгонагалл пишет «немедленно», обычно бывает ещё хуже, — философски заметил Невилл. Гермиона посмотрела на него. — Ты в курсе, что ужасно умеешь утешать? — Да, но я совершенствуюсь в этом вопросе. Она невольно улыбнулась, а потом снова посмотрела на письмо, с досадой отметив, что строчки не изменились. Последние полтора часа казались подаренными кем-то по ошибке. Тёплый ветер, море, Невилл, рассказывающий ей о растениях, старый воздушный змей над головой — всё это принадлежало какой-то другой реальности, в которой от неё ничего не требовали. — Пойду собираться. Гермиона уже ковыляла к дому, когда Невилл окликнул её. — Эй. Она обернулась. Лонгботтом стоял босиком на мокром песке, удерживая змея одной рукой, и солнце блестело на его ресницах. — Если окажется, что всё плохо, — решительно произнёс он, — возвращайся сюда. Гермиона несколько секунд просто смотрела на Невилла и только потом кивнула. — Договорились.

***

Даже сейчас коридоры возрождающегося Министерства Магии были заполнены людьми с папками под мышкой, спешащими на совещания, и обсуждающими сроки и кадровые перестановки. Каблуки стучали по каменному полу, лифты звенели где-то в глубине здания, а из открытых дверей кабинетов доносились голоса. Запах кофе и магии смешивался с запахом старой бумаги. Всё выглядело настолько обыденно, что Гермионе становилось не по себе. Она предпочитала не доверять местам, которые слишком быстро возвращались к привычной жизни. Пока она ждала возле кабинета Макгонагалл, Гермиона успела пять раз перечитать висевшее на стене расписание работы архивного отдела, трижды поправить рукав свитера и накрутить прядь волос вокруг пальца. Потом раскрутить обратно и снова намотать. Когда дверь наконец открылась, Гермиона одёрнула руку от кудрей, почувствовав себя пойманной за чем-то неприличным. — Мисс Грейнджер. — Профессор. Макгонагалл выглядела уставшей. — Пройдёмте. Кабинет оказался небольшим, а на маленьком столике уже стоял чайник. Это настораживало, потому что существовала негласная закономерность: если профессор Макгонагалл предлагает чай, значит разговор будет неприятным. Если чай приготовлен заранее — неприятным вдвойне. Некоторое время они молчали, Гермиона, чтобы успокоить нервы, сделала глоток и обожгла язык. А как же ещё. — Я получила ваше письмо с просьбой, — наконец начала профессор, поставив чашку на блюдце с некоторой характерной манерностью. — Мы работаем над механикой родовых проклятий в поместье Розье. — Да, мне сообщили. — Я подумала…было бы полезным изучить похожие случаи. — Поместье Яксли? — Именно. Мне показалось, что могут существовать схожие механизмы, — продолжила Гермиона. — Некоторые элементы родовой магии повторяются независимо от семьи. — Весьма разумное предположение. Макгонагалл никогда не называла её выводы весьма разумными из искреннего желания сделать комплимент. Профессор использовала этот приём исключительно перед тем, как разбить чужие аргументы в пух и прах. Что немедленно и произошло. — Однако уверяю вас, между этими поместьями нет ничего общего, чистокровные семьи крайне, кхм, индивидуалистичны. — Но профессор… — Мисс Грейнджер, вы чрезвычайно талантливы, и наверняка знаете, как я ценю ваше упорство. Но иногда настойчивость начинает двигаться быстрее информации. — Не уверена, что понимаю, о чём вы. — Правда не понимаете? Это окончательно разозлило Гермиону. Тон Макгонагалл оставался мягким и заботливым, но сквозь эту заботу уже проступала невидимая стена. Гермиона слишком часто натыкалась на подобные барьеры: всю жизнь люди твердили, какая она умная, а потом упрямо решали за неё, какую именно часть правды она способна выдержать. — Если вы хотите что-то сказать прямо, профессор, — ей непросто давалось сохранять самообладание, но она гордилась тем, как размеренно звучал голос, — я буду благодарна. — Я считаю, что война была тяжёлым испытанием для всех нас, и иногда нам может казаться, что где-то скрываются тайны, которых нет. — Профессор, при всём уважении, речь идёт не о праздном любопытстве. Макгонагалл слегка наклонила голову. — Я это понимаю. — Тогда вы понимаете и другое. В поместье Яксли произошло что-то, чего не должно было произойти. Магия пропала у большинства людей внутри дома, но у нас с Джинни работала, а мы до сих пор не знаем почему, — она почувствовала, как голос становится всё твёрже. — Если существует механизм, который способен выборочно возвращать волшебникам доступ к магии, мне кажется разумным разобраться в нём до того, как он понадобится где-нибудь ещё. — Не понадобится. Гермиона нахмурилась, потом подумала, что, вероятно, её лицо сейчас выглядит комично, и тут же взяла себя в руки. — Простите? — Произошедшее не повторится, мисс Грейнджер. — Макгонагалл сняла очки и аккуратно сложила их на стол. — Гермиона, иногда самые опасные расследования начинаются не с тайн, а с убеждённости, что именно ты обязан их раскрыть. — Мне казалось, именно этому вы учили нас последние семь лет. На мгновение что-то промелькнуло на лице Макгонагалл. Так быстро, что Гермиона не успела понять, была ли это досада или желание сказать значительно больше, чем позволяли обстоятельства. — И, как показывает опыт, вероятно, это была не самая мудрая педагогическая стратегия. — Но… — Вам предоставили все материалы по поместью Розье, которые имеют отношение к вашей работе. Более того, насколько мне известно, этих архивов хватит ещё на несколько месяцев исследований. Теперь в голосе профессора появился старый металл, из которого когда-то были выкованы правила Хогвартса и способность пережить несколько войн подряд. — Сосредоточьтесь на том, что находится перед вами, мисс Грейнджер. Иногда желание заглянуть дальше приносит значительно меньше пользы, чем кажется. Гермиона опустила взгляд на чай, который давно остыл. Её страшно раздражало всё происходящее: осторожность, с которой Макгонагалл выбирала слова, уверенность, с которой она закрывала тему, но больше всего — собственное ощущение, что за этим разговором скрывается ещё один, настоящий, к которому её просто не пускают.

***

К тому моменту, когда Гермиона добралась до дома, её злость успела приобрести осязаемую плотность. Она толкнула дверь плечом и вошла внутрь. В убежище было тепло и тихо, а все обитатели куда-то подевались. Гермиона успела стянуть кофту только с одного плеча, когда увидела Малфоя. Он спускался по лестнице, но остановился где-то посередине, вероятно, тоже не ожидал этой встречи. Она даже не сразу поняла, почему от одного его вида настроение стало ещё хуже. Может быть, потому что последние полторы недели он исчезал каждый раз, когда она входила в комнату. Или потому что его присутствие неизменно напоминало о вещах, которые она предпочла бы забыть. — Грейнджер. Гермиона кивнула, слишком сухо, и уже по тому, как слегка дрогнули его брови, поняла, что он это заметил. — Настолько плохо? — Не твоё дело, Малфой. Она тут же пожалела о сказанном. Совсем немного. Недостаточно, чтобы извиниться. — Значит, Министерство отказало. — Можешь не делать вид, что тебя это удивляет. — Меня удивляет только то, что тебя это удивляет. Вот и всё, одной фразы оказалось достаточно. — Что это должно значить? — ярилась Гермиона, бросив снятую наконец кофту на стоящий неподалеку стул. — То, что ты ведёшь себя так, Грейнджер, будто ожидаешь, что Министерство будет распахивать перед тобой все двери по первому требованию. — Представь себе, когда речь идёт о расследовании потенциально опасной магии, я действительно считаю доступ к информации полезной идеей. — Гермиона почувствовала, как внутри всё окончательно срывается с цепи. — По крайней мере, я хоть что-то пытаюсь делать. — Прости? — Ты прекрасно слышал, Малфой! Драко несколько секунд смотрел на неё, пытаясь понять, серьёзно она это сейчас сказала или нет. — Обвиняешь меня в бездействии? Ты пошла в Министерство искать ответы, которых тебя никто не просил искать. До этого неделями копалась в документах Яксли. А до этого, позволь напомнить, лезла туда, куда лезть не следовало. И каждый раз преисполнена чувством собственного превосходства, подсказывающего, что только ты одна способна всё исправить. — Кто-то же должен это делать! — Конечно. И кто же, если не Гермиона Грейнджер. Слова подействовали как пощёчина. Лицо мгновенно обдало жаром, а пальцы сами собой судорожно сжались в кулаки. — Знаешь что? Может быть, если бы ты хоть иногда разговаривал с людьми по делу, а не строил из себя оскорблённую аристократию, пользы было бы больше. — Осторожнее, Грейнджер. — Почему? Не нравится правда? — Правда? Ты хочешь поговорить про правду? — Малфой сделал несколько шагов вниз, и теперь между ними оставалось совсем немного пространства. — Давай поговорим про правду. Например, про то, что ты не умеешь оставить что-либо в покое. Он усмехнулся, и усталость в этом звуке казалась старше их ссоры, старше последних недель и, пожалуй, половины их жизни. — Знаешь, я абсолютно уверен, что, если бы ты была на том грёбаном маяке, ты бы спасала людей. Каждый день. Каждого, до кого смогла бы дотянуться. Отказалась бы от всего остального и убедила себя, что это благородно. Стёрла бы в порошок всё, что тебе важно. Гермиона открыла рот, но Малфой не дал ей себя перебить. — И даже не заметила бы, как проходит жизнь. — Представь себе, это и есть ответственность! — Нет, Грейнджер, это одержимость. И знаешь что? Ты бы даже не заметила цену, которую платишь. Ты угробила бы собственную жизнь и назвала это долгом. Все свои мечты. Любого человека, который рискнул бы тебя полюбить. Всё, что вообще могло бы сделать тебя счастливой. — Его челюсть на мгновение почти незаметно дрогнула. — И продолжала бы убеждать себя, что другого выбора не было. — Пошёл ты к чёрту, Малфой! Гермиона уже развернулась к лестнице. — Что, Грейнджер, на этот раз уйдешь, даже не поцеловав меня? Тишина после этих слов была такой всепоглощающей, что Гермиона услышала собственное прерывистое дыхание, но она все-таки успела уйти прежде, чем Малфой увидел, насколько больно попал. Когда дверь комнаты захлопнулась за спиной Гермионы, пальцы всё ещё упрямо сжимали ремешок сумки, хотя необходимости держаться за него давно не было. Она резко стянула её через плечо и бросила на кресло, но промахнулась. Сумка ударилась о подлокотник, сползла вниз и осталась лежать на полу. Поднять её Гермиона даже не подумала, только медленно подошла к окну, за которым светилось море. За последние недели она успела полюбить этот вид. Море не задавало идиотских вопросов, просто существовало, занимаясь своими приливами и отливами. Но сегодня это раздражало. Сегодня раздражало вообще всё. Гермиона прижалась ладонями к подоконнику, размышляя о том, что происходящее было поистине несправедливым — она ведь не просила невозможного и просто хотела получить ответы. Понять, почему каждый раз, когда её расследование подходило слишком близко к чему-то важному, вокруг начинали вырастать люди с добрыми голосами и закрытыми дверями. «Вам уже дали достаточно информации» — от этой фразы её до сих пор мутило. Достаточно для чего? Чтобы сидеть спокойно? Чтобы не задавать лишних вопросов? Чтобы делать вид, что никаких вопросов вообще не существует? Гермиона резко отвернулась от окна и прошлась по комнате. И так несколько раз. В детстве мама всегда говорила, что Гермиона начинает вытаптывать ковёр, когда нервничает. Тогда это казалось смешным и немного обидным, но сейчас она была уверена, что если остановится хоть на минуту, то мысли сожрут её окончательно. Гермиона села на край кровати и тут же вскочила обратно. Подошла к окну. Вернулась. Провела ладонью по волосам, окончательно запутывая и без того растрёпанные кудри, и снова начала ходить. В дверь коротко постучали, и она вздрогнула, тут же разозлившись на себя за излишне бурную реакцию. — Войдите. Дверь приоткрылась, на пороге появился Рон. Растрёпанный после ветра, с закатанными рукавами и песком на кроссовках. Он держался за косяк так небрежно, будто заглянул спросить соль, но случайно оказался посреди стихийного бедствия. — Ребята ушли к морю. Невилл утверждает, что сегодня идеальный ветер для воздушного змея, Симус говорит, что Невилл врёт. Они решили проверить экспериментально. Рон говорил неспешно, попутно окидывая взглядом комнату. — Как ты? — спросил он уже тише. — Как всё прошло? Ей казалось, что если начать рассказывать честно, то придётся говорить слишком долго, а у Гермионы не было сил. — Никак, всё бесполезно. — Гермиона, ты же понимаешь, что это ненормально? Ну… что ты считаешь себя обязанной разобраться вообще во всём. — Поздновато воспитывать меня, Рон. — Кто-то должен был попробовать. Гермиона покачала головой и вдруг почувствовала такую усталость, что ей захотелось сесть прямо на пол. Она взглянула на Рона. Он стоял перед ней такой привычный, понятный, настоящий, без всех этих загадок, недосказанностей и бесконечных намёков. И рядом с этой простотой её собственная жизнь показалась невероятно сложной. — Я очень устала, — призналась она. — Знаю. — Нет. Не так. Я просто… устала, — слова выходили неуклюжими и недостаточными, Гермиона раздражённо вздохнула. — От всего. — Тогда перестань хотя бы сегодня пытаться всё решить. — Ха, если бы это так работало. — Иногда работает, просто разреши себе попробовать. Она смотрела на него снизу вверх и думала, что иногда дело вообще не в чувствах. Порой ты хватаешься за человека просто потому, что его присутствие — единственное знакомое, что осталось вокруг. И прежде чем Рон успел сказать что-то ещё, Гермиона поднялась на носки и поцеловала его. Сначала он растерянно выдохнул ей в губы, но потом всё же ответил на поцелуй, жадно прижимая её к себе за талию с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Его уверенность, это осязаемое мужское тепло на мгновение подействовали как анестезия. Гермиона слепо вжималась в грудь Рона, зарываясь пальцами в рыжие волосы. Шершавая ладонь так знакомо скользнула под ткань её свитера вверх по ребрам, и Гермиона застонала, когда его пальцы двинулись ещё выше, задевая чувствительные соски сквозь бельё. Рон тяжело дышал, а его поцелуи спускались ниже, обжигая шею, и внизу живота полыхнуло тягучее тепло. Гермиона запрокинула голову, беспомощно ловя ртом воздух, и в этот момент её взгляд зацепился за фигуру в коридоре. Сначала только взгляд, серая вспышка в полумраке за приоткрытой дверью. Малфой стоял неподвижно, и Гермиона не успела понять, что именно увидела в его лице, потому что он исчез так же быстро, как и появился. Всё это длилось только мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы Гермиона отчётливо поняла, что сейчас пытается сделать ровно то же самое, что делала последние полторы недели. Сбежать. Только раньше она убегала в книги и расследования, а теперь — в знакомые объятия. От этого открытия внутри образовался холодный вакуум. Гермиона резко выдохнула и упёрлась руками Рону в грудь. — Рон. Он не сразу понял, слишком увлечённый и, возможно, долго ждавший чего-то подобного. Его ладони всё ещё скользили по её телу. — Рон, пожалуйста, остановись, — Гермиона шептала, но этого оказалось достаточно, чтобы он замер. Его грудная клетка тяжело вздымалась, губы были влажными и припухшими, а в затуманенных глазах застыла смесь желания и ошарашенного непонимания. Но Рон Уизли не был глуп. Он слишком долго знал Гермиону Грейнджер, каждый излом её голоса и каждую интонацию её тщательно упакованного рацио. Он посмотрел в её испуганные глаза, заметил, как она судорожно впивается пальцами в его свитер, пытаясь справится с самой собой, и всё понял. В его взгляде мелькнула тень обиды, но она тут же сменилась мягкой покорностью. Рон медленно отнял свои руки от её тела, убирая их в карманы, и сделал шаг назад, чтобы вернуть ей пространство. Нелепый в своём прерванном желании, но удивительно чуткий. Гермиона почувствовала, как её начинает затапливать вязкий стыд. — Прости. — Нет, — перебил он неожиданно спокойно. — Не извиняйся. Ты устала, а я увидел то, что хотел увидеть. — Я не хотела тебя использовать. — Знаю. Рон ответил совершенно без раздумий, и она едва не расплакалась. Он повернулся и бесшумно вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Гермиона рухнула на пол, обхватив колени руками. Её трясло. Так дрожит дом после шторма, когда ветер уже стих, но старые балки всё ещё помнят его напор. Гермиона уткнулась лбом в согнутые колени и подумала, что за последние две недели её личная жизнь приобрела поразительное сходство с плохо написанным романом. В первом случае она поцеловала Малфоя, потому что слишком устала быть сильной. Во втором — Рона, потому что слишком устала чувствовать всё остальное. Если тенденция сохранится, к концу месяца придётся составлять расписание эмоциональных катастроф и согласовывать его со всеми мужчинами в доме. Мысль была настолько несуразной, что Гермиона даже коротко рассмеялась. Смех прозвучал жалко и сразу растворился в тишине. Понять, где заканчивается малодушное бегство от самой себя и начинается настоящее, живое желание, было уже невозможно. Внутренний компас окончательно сошёл с ума. Скорбь выдавала себя за привязанность, изнурённость косила под веру в лучшее, а пустота под рёбрами упорно звала по имени тех, кого уже не вернуть. Раньше Гермиона спасалась тем, что препарировала любую проблему до последнего знака. Теперь же эта стратегия провалилась. Пытаться сориентироваться на местности по старым схемам, пока под ногами буквально рушится почва — безнадёжное занятие. Гермиона закрыла глаза, а потом, впервые за весь день, позволила себе ни о чём не думать. По крайней мере до завтра. Ведь оно всё равно наступит, и в нём ещё будет место для стыда. Завтра она снова начнёт анализировать и пытаться понять. Завтра она снова станет Гермионой Грейнджер, но сегодня сил на это уже не осталось.