Глава 17

Утро в Ливерпуле началось с ощущения полной разбитости — сон приходил к Гермионе урывками. Несколько раз она просыпалась от шума проезжавших под окнами машин, прокатывавшегося под окнами глухими волнами, один раз — от собственного сновидения, содержание которого к утру предусмотрительно растворилось, оставив после себя лишь тревогу без лица и имени. Где-то перед рассветом ей почудилось, что она слышит шаги в соседней комнате, а потом скрип дивана. Сейчас же серый свет просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, и Гермиона неохотно поднялась с кровати. Джинсы впились складками под коленями, свитер перекрутился за ночь и безнадёжно помялся. Проходя мимо небольшого зеркала, она мимолётом бросила на себя взгляд: волосы буйно торчали в разные стороны, а на левой щеке отпечатался след от складки подушки. Когда-то подобный вид привёл бы её в ужас, но сейчас Гермиона лишь устало потёрла лицо ладонями, заставляя кровь прилить к щекам. Дверь в ванную оказалась приоткрыта, и Гермиона, зевая, толкнула её локтём. На пороге она тут же замерла. Малфой стоял возле раковины в одних джинсах, и несколько долгих секунд сознание Гермионы отказывалось двигаться дальше этого факта. Не потому, что она никогда не видела мужчин без одежды. Гермиона Грейнджер, в целом, придерживалась вполне категоричного мнения, что война крайне неуважительна к человеческому праву на личное пространство. Она заставляла людей спать вплотную друг к другу на полу полуразрушенных домов, переодеваться за ширмой из старого одеяла, наскоро натянутого между двумя шкафами, перевязывать чужие раны в местах, которые в мирной жизни никогда не увидела бы без приглашения и определённых романтических обстоятельств. За последние годы Гермиона успела вытащить из плеча Рона осколок проклятого металла, зашивать рассечённую бровь Дину Томасу, и даже помогать колдомедикам удерживать Гарри, пока тому вправляли на место пару рёбер. И это не говоря уже о том, сколько чужой въевшейся крови ей приходилось раз за разом отстирывать со своих джинсов после каждого рейда. Она делила палатки с мальчишками. Делила убежища и вообще всю войну без прикрас. Чужое тело давно перестало быть для неё чем-то загадочным или неловким. Оно превратилось в набор вполне практических вещей: переломы, шрамы, истощение, температура, дыхание, пульс. Но сейчас прямо перед ней стоял Драко Малфой и совершенно невозмутимо вытирал лицо полотенцем. Тот самый Драко Малфой, который в школьные годы всегда выглядел так, будто его выгладили вместе с мантией. Свет из небольшого окна под самым потолком ложился поперёк его плеч, на влажной коже ещё блестели капли. Одна медленно скользнула от линии челюсти вниз по шее и исчезла где-то ниже, куда Гермиона совершенно не намеревалась смотреть. Но всё-таки посмотрела. Тело Малфоя не было аристократически безупречным, его рассекали тонкие белые линии в тех местах, где когда-то побывали проклятия. Самый крупный шрам исчезал под рёбрами с правой стороны, ещё несколько старых белесых линий едва угадывались на коже — косо, одна за другой, — напоминая о той самой Сектусемпре, которую Гарри бросил в него на шестом курсе. Когда Гермиона наконец опомнилась и подняла глаза, Малфой тут же перехватил её взгляд. — Доброе утро, Грейнджер, — тон Драко был невозмутим. Гермиона же почувствовала, как предательски теплеют щеки. — Ты мог бы закрыть дверь. — Мог, но видимо, переоценил твою способность соблюдать базовые правила пользования дверями. Он спокойно и крайне неторопливо отложил полотенце, и Гермиона резко посмотрела в зеркало. Это оказалось ошибкой, потому что зеркало только удвоило количество Малфоев в помещении. — Грейнджер, давай начистоту, ты ведь в курсе, что некоторые люди по утрам умываются? — А ещё люди обычно по утрам надевают одежду. Знаешь, так уж как-то повелось. Драко ухмыльнулся, и Гермиона могла поклясться, что он всегда прекрасно осознавал произведённый на других эффект и совершенно не собирался помогать окружающим справляться с последствиями. Когда он наконец прошёл мимо неё к двери, и его плечо почти коснулось её плеча, в тесной ванной на мгновение стало ещё меньше воздуха. — Постарайся не утонуть в раковине. — А ты — не умереть от самодовольства, Малфой. Дверь за ним закрылась, и Гермиона несколько секунд продолжала смотреть на собственное отражение. — Просто замечательно, — заключила она, стараясь упорно игнорировать бешено бьющееся сердце. Душ оказался старым и капризным, и Гермиона потратила почти десять минут на переговоры с кранами, прежде чем струя перестала чередовать арктический холод и крутой кипяток. И всё же вода постепенно смывала остатки сна, напряжение в плечах и мысли о том, что ей предстоит провести целый день рядом с Драко Малфоем. Последнее, впрочем, смывалось хуже всего. Когда Гермиона наконец вышла из ванной, квартира уже наполнилась запахом кофе. Малфой сидел за кухонным столом. Казалось бы, ничего необычного, ведь за последние месяцы Гермиона сотни раз заставала его именно таким, сосредоточенным и полностью поглощённым задачей. Необычным было другое — отсутствие остальных. Привычного фонового шума убежища откровенно не хватало. Квартира оставалась слишком тихой, и Гермиона сделала медленный вдох, пытаясь перетерпеть эту дурацкую паузу, которая упрямо привязывала её к единственному человеку в комнате. Драко поднял голову. Его взгляд задержался на влажных после душа волосах Гермионы, потом опустился к рукавам свитера, которые она по привычке натянула почти до кончиков пальцев. И только после этого он подвинул к ней кружку. Совершенно, казалось бы, незначительная мелочь, Гермиона точно знала, что Малфой мог приготовить кофе только для себя. Но вместо этого рядом с его чашкой стояла вторая, именно такая, какую она выбрала вчера вечером из шкафа перед сном. А сахарница услужливо оказалась пододвинута к тому месту, куда Гермиона сейчас села. В следующее мгновение она уже рассматривала руки Малфоя. Он что-то чертил карандашом на карте города, время от времени постукивая по столу кончиком пальца, когда задумывался. Гермиона знала эту привычку, как знала и десятки других. Раньше ей казалось, что подобные знания появляются незаметно, теперь она понимала, что это не так — любое знание о человеке всегда оплачивается временем. — Что опять происходит в твоей неуёмной голове? Гермиона моргнула. Оказалось, Драко уже некоторое время смотрел прямо на неё. — Ничего. — Быть такого не может, скорее Кровавый Барон начнёт напевать весёлые куплеты, чем в голове Гермионы Грейнджер наступит тишина. Оттуда даже сейчас, сквозь закрытый рот, отчетливо слышен скрип шестерёнок. Так что выкладывай, какую великую мысль ты там опять препарируешь. Она покачала головой и отхлебнула кофе из кружки. Напиток оказался таким крепким, что на мгновение стало горько даже на кончике языка. — Просто думаю. Так странно быть здесь без остальных, я уже и не помню, когда завтракала одна. — А я уже было подумал, что перестал быть для тебя пустым местом, — в голосе Драко совершенно бесстыдно клокотало веселье. — Малфой, не придуривайся, ты понял о чём я. — Гермиона раздражённо смахнула со стола несуществующие крошки. — Я понял, что тебе нужен Лонгботтом или Поттер, чтобы позавтракать. Если бы я был способен, то обязательно воспроизвёл бы их чавканье, чтобы добавить немного уюта в твоё утро. — Вовсе они не чавкают! — Чавкают, причём с завидным постоянством. — Ты их явно с кем-то путаешь. Малфой молча поднял бровь, предлагая ей самостоятельно оценить убедительность собственных слов. — Мне вот всегда было интересно, — продолжила Гермиона, задумчиво проводя пальцем по краю кружки, — почему к людям вечно прилипают какие-то дурацкие мелочи, но их целиком мы так редко запоминаем правильно. — И как, по-твоему, правильно? — Такими, какими они были на самом деле. Он чуть заметно нахмурился. — И кто, интересно, определяет, какими они были на самом деле? Какая-нибудь независимая комиссия Визенгамота? — Ну… — Гермиона задумалась. — Они сами. — Худший из возможных вариантов — никто не умеет рассказывать о себе объективно. Мы либо оправдываем свои промахи, либо слишком усердно себя топим. — Думаешь, другие умеют лучше? — Пф, ещё хуже. — Малфой откинулся на спинку стула, вероятно, ему тоже было тесно в этом пространстве. — Большинство людей вообще не запоминают человека, только собственные ощущения рядом с ним. Тёплый ли там был воздух, пахло ли мылом, было ли им спокойно или, наоборот, хотелось спрятаться. — Да брось, это совершенно разные вещи. Одно дело — контекст, другое — личность. — Именно. — Он слегка повертел в пальцах карандаш. — Опроси десятерых людей, которые знали одного и того же человека, и получишь десять совершенно разных историй. Причём все будут уверены, что говорят правду. — Ну, допустим, субъективное восприятие никто не отменял. — Думаю, дело вообще не в этом, память тупо ленива. Проходит время, ракурс меняется, и ты уже не понимаешь, почему считал этого человека героем или, наоборот, последним куском дерьма. — Но сами события-то остаются прежними, Малфой. Хронологию и поступки нельзя просто взять и переписать на ходу. Уже что случилось, то случилось. — События — да, а люди — нет. — И какой из этого вывод? Получается, по-твоему, мы вообще не можем знать друг друга по-настоящему? — По-настоящему? Грейнджер, некоторые люди проживают рядом друг с другом полвека и всё равно периодически обнаруживают, что понятия не имеют, кто сидит напротив за завтраком. — Мрачно даже для тебя. — Зато избавляет от лишних разочарований. — А мне кажется, всё наоборот. Люди меняются, да. Но если ты остаёшься рядом достаточно долго, то видишь не одну версию человека. Тебе позволено увидеть его таким, каким он никогда не хотел бы показаться другим людям. Сломанным, израненным, нуждающимся, бессильным, подавленным, Мерлин знает, каким ещё. И мне кажется, именно в этой точке и начинаешь понимать другого по-настоящему. Драко сидел, слегка подавшись назад, положив руку на спинку соседнего стула, и рассеяно смотрел куда-то перед собой. — А если потом всё это исчезает? — Что именно? — Всё, о чём ты говоришь. Допустим, ты знаешь человека много лет. Видишь все эти версии, собираешь их вместе, привыкаешь к ним, — он говорил негромко, но уверенно, — а потом однажды оказывается, что для второго человека этого никогда не существовало. — В каком смысле? Как это может не существовать для двоих, если это было? — Люди забывают. — Ну не настолько же, если только это не Обливиэйт. — Хм, ты удивишься. Гермиона несколько секунд рассматривала Драко. Она уже научилась замечать моменты, когда за привычной иронией вдруг проступало что-то настоящее. Обычно это длилось недолго — Малфой всегда успевал закрыться прежде, чем кто-нибудь подбирался слишком близко. Но сейчас он не выглядел язвительным, только растерянным и уставшим, будто разговор внезапно свернул на территорию, по которой ему совершенно не хотелось ходить. — Всё равно, я, если честно, думаю, что магия памяти устроена сложнее, — убеждённо произнесла она. — Если человек действительно был важен, ты не можешь просто вытряхнуть его из головы, как пыль из кармана. Что-то да остаётся, какой-то фантомный след. — Если помнит только один, то вся эта твоя великая связь — не более чем глупая галлюцинация. И с этим придётся как-то жить. Уже через мгновение Малфой поднялся из-за стола, подхватил карту и свернул её пополам. — Если мы закончили обсуждать трагедию человеческого существования, предлагаю всё-таки заняться Уитлоу. К тому времени, когда они снова оказались возле здания бюро, Ливерпуль уже окончательно проснулся. На асфальте ещё сохранялись тёмные пятна вчерашнего дождя, в водосточных желобах блестела вода, но ровный и рассеянный свет уже разливался по городу, превращая кирпичные фасады в бесконечную палитру красновато-коричневых оттенков. Миссис Сандерсон встретила их, вооружившись чашкой чая и очками, сползшими на кончик носа. Женщина вырвала из блокнота листок и протянула его через стойку. — Если он вообще ещё жив, искать бы я начала здесь. Гермиона посмотрела на адрес: название улицы, номер дома, почтовый индекс. Судьба человека правда может сжаться до нескольких слов, написанных шариковой ручкой? По пути к месту, где предположительно мог жить Клив Уитлоу, они почти не разговаривали. Город постепенно менялся вокруг них: деловые кварталы остались позади, исчезли стеклянные витрины и автобусные остановки, заполненные людьми в строгих пальто. Улицы становились у́же, а дома ниже, проезжая часть уступала место небольшим палисадникам и аккуратно подстриженным живым изгородям. Гермионе нравилось наблюдать за этим настолько, что на несколько минут она даже забыла о цели их прогулки. Мимо прошла пожилая пара: мужчина нёс бумажный пакет с продуктами и что-то увлечённо рассказывал жене, размахивая свободной рукой. Возле продуктового магазина женщина выставляла ящики с фруктами прямо на тротуар. В груди неожиданно шевельнулась тоска. По пути Малфой несколько раз сверялся с адресом, Гермиона замечала это краем глаза. Каждый раз он доставал сложенный листок с одинаковой аккуратностью, разглаживал большим пальцем сгиб, щурился, читая название улицы, потом убирал обратно. Будто сам до конца не верил, что семьдесят лет небытия могут закончиться обычным домом на окраине города. Наконец они свернули за угол — нужная улица оказалась достаточно тихой, на ней почти не было машин, только ряды одинаковых домов с невысокими заборами и несколько старых деревьев, склонившихся над тротуаром. Гермиона почувствовала, как внутри начинает медленно натягиваться невидимая струна. После всех архивных папок и долгих разговоров Уитлоу перестал быть для неё просто фамилией на пергаменте. Он долго казался случайной зацепкой, а теперь выяснялось, что где-то впереди их ждёт настоящий человек. Возможно, вообще единственный в Британии, способный внятно объяснить механику защиты Розье. Или не ждёт вовсе, и они просто зря потратят время. Они одновременно замедлили шаг, приметив дом. Калитка тихо скрипнула, когда Гермиона толкнула её вперёд. Дорожка к дому проходила через небольшой сад, где кто-то совсем недавно обрезал розовые кусты. На подоконнике первого этажа виднелась керамическая фигурка лисы, а возле двери лежал детский мяч, потерявший часть своего яркого рисунка от времени и дождей. Малфой нажал кнопку звонка, и где-то внутри раздалась трель, а затем лёгкие торопливые шаги. Дверь открылась, и на пороге их встретила женщина лет тридцати пяти. На ней был длинный вязаный кардиган поверх домашнего платья в мелкую клетку, а на запястье болталась резинка для волос. Вид у неё был одновременно уставший и приветливый. Вероятно, у неё было слишком много дел и слишком мало времени думать о себе. Из-за ноги женщины выглядывала девочка лет шести: огромные карие глаза, растрёпанная косичка, а в руках она держала потрёпанного плюшевого кролика с одним пришитым заново ухом. — Чем могу помочь? — Женщина переводила взгляд с Гермионы на Малфоя и обратно. — Простите за беспокойство, — аккуратно начала Гермиона, боясь спугнуть удачу, которая и так не была у них слишком частым гостем. — Мы ищем Клива Уитлоу. — Моего деда? Он умер два года назад. Гермиона почувствовала лёгкий укол разочарования, слишком уж много надежд было вложено в человека, который отправился в мир иной. Рядом едва заметно напрягся Малфой. — Мне жаль, — искренне произнесла она. Женщина пожала плечами, и в этом её движении читалась спокойная печаль, давно превратившаяся в часть семейной истории. — Он прожил почти девяносто лет. Думаю, ему было бы приятно, что кто-то всё ещё его ищет. Малфой слегка наклонил голову. — Дело в том, что мы занимаемся реставрацией старого особняка. Гермиона едва не фыркнула от того, насколько естественно он произнёс эту ложь. — Ваш дед участвовал в перестройке здания много лет назад. Мы надеялись найти старые чертежи или записи — возникла сложность с одной из верхних комнат. Женщина задумалась, потом медленно кивнула. — Вообще-то… возможно. После его смерти мы перевезли часть вещей на чердак. Там коробок двадцать, если не больше. Я никогда толком не разбирала их. — Она немного виновато улыбнулась. — Каждый год собираюсь и каждый год нахожу причины отложить. Малфой выглядел так, будто готов был немедленно подняться на этот чердак и перевернуть его вверх дном. — Если хотите, можете зайти. Какая, говорите, фамилия была у владельцев особняка? Дом внутри был насквозь пронизан тёплой атмосферой: в прихожей висели детские рисунки, из кухни пахло тостами и ванилью, на стене возле лестницы располагались десятки фотографий в рамках разных размеров, и Малфой медленно двинулся вдоль них, внимательно вглядываясь в изображения. Гермиона осталась в гостиной. Девочка по-прежнему внимательно наблюдала за ней. — У вас волосы красивые. — Правда? — Ага-а-а, похожи на пушистое облако. Гермиона неожиданно для самой себя рассмеялась. — Обычно люди придумывают другие сравнения. — А мне нравится облако. Девочка выглядела довольной собой. Она забралась с ногами на диван и устроила кролика на коленях. — Меня зовут Мария, а тебя? — Очень красивое имя, меня — Гермиона. — Оно длиннее моего. — Совсем немного. Девочка ещё секунду что-то подсчитывала у себя в голове. — А дедушка Клив иногда называл меня Макарией. Тогда получается, оно у меня тоже длинное. Гермиона удивлённо моргнула. — Макарией? — Угу. — Мария поёрзала, пока наконец не нашла положение, которое её устроило. — Мне не нравилось. — Почему? — Потому что меня зовут Мария, — в её голосе прозвучала та железная логика, против которой невозможно спорить. — Справедливо. Ты спрашивала, почему он так тебя называл? — Конечно. — Мария посмотрела на неё с лёгким возмущением. — Я всегда спрашиваю, когда взрослые начинают говорить странности. Гермиона невольно подумала, что в этом они чем-то похожи. — И что он ответил? — Что это из очень старой сказки. — Она задумалась, поморщив нос, потом подняла взгляд к потолку, пытаясь вспомнить. — Там была девочка… или принцесса. Не помню, я всегда засыпала к концу. Но прадедушка говорил, что она была очень храброй. Несколько секунд они сидели молча. Гермиона невольно позавидовала детям, которые ещё не испытывают мучительного страха перед тишиной, который появляется у взрослых. Им не нужно постоянно заполнять разговор словами, они спокойно могут отвлечься на собственные мысли или пуговицу на рукаве. Мария пристально изучала её, как учёный, рассматривающий особенно редкое насекомое, а потом неожиданно спросила: — Ты действительно занимаешься домами? — Иногда. — Это скучно? Гермиона задумалась. — Зависит от дома. — А этот интересный? — Настолько интересный, что я проехала несколько часов ради разговора о нём. Мария явно сочла это веским аргументом. — Тогда он точно особенный. — Она вытянула шею и осторожно выглянула в коридор.— У него очень светлые волосы. Гермиона проследила за её взглядом. Малфой стоял к ним вполоборота, собранный, с привычно непроницаемым лицом. — Да, ты права. — Они настоящие? — Насколько мне известно. — Он выглядит так, будто ему никогда не разрешали прыгать по лужам. — Это удивительно точное наблюдение. — Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться слишком громко. Сверху донеслись шаги, и женщина появилась на лестнице, прижимая к груди большую картонную коробку, настолько старую, что её углы успели разлохматиться и потемнеть. — Нашла только это. Она опустила коробку на журнальный столик, и тонкое облако пыли поднялось в воздух, Мария немедленно чихнула. — Будь здорова, — машинально произнесла Гермиона. — Спасибо! Малфой уже оказался возле стола. Она почувствовала укол ревности — стоило где-нибудь появиться старым бумагам, как они оба превращались в хищников, учуявших добычу. Внутри лежала обычная жизнь человека, прожившего почти век: фотографии, какие-то квитанции, открытки и пожелтевшие газеты. Клив Уитлоу постепенно складывался из случайных мелочей. Похоже, он любил рыбалку, поздравлял друзей с днями рождения и однажды купил новый чайник, зачем-то сохранив гарантийный талон. Ничего похожего на тайны древних проклятий или на человека, который помогал строить защиту одного из самых опасных поместий Британии. Рядом с Гермионой, внимательно перебирающей бумаги, Мария показывала кролика фотографиям прадеда. Малфой быстро пролистывал страницы какой-то потрёпанной тетради, а затем она незаметно исчезла из его рук, будто её и вовсе никогда не существовало. Драко даже не поднял головы, просто продолжил просматривать содержимое коробки с безупречно равнодушным видом. Через полчаса стало ясно: ничего нужного для них нет, только долгая человеческая жизнь, аккуратно разложенная по бумажным слоям. Женщина выглядела искренне виноватой. — Простите. Я думала, может быть, что-то найдётся. — Вы и так очень помогли, — тепло отозвалась Гермиона. Когда калитка закрылась за их спинами, она обернулась и увидела, что Мария машет ей из окна, и невольно подняла руку в ответ. Только когда дом скрылся за поворотом улицы, Гермиона резко остановилась. — Покажи. Драко как ни в чём не бывало продолжал идти. — Не понимаю, о чём ты. — Конечно ты всё прекрасно понимаешь, Малфой, прекрати придуриваться. — Гермиона нагнала его, сердито дернув за рукав. — Ты украл ту старую тетрадь со стола. — Грейнджер, я просто временно переместил её в более продуктивную исследовательскую среду. — Ты совершил кражу, Малфой, называй вещи своими именами... — Ты повторяешься. — ...из дома женщины, которая впустила нас к себе. — Она за последние пару лет не удосужилась в неё даже заглянуть, и не узнала бы о её существовании, если бы мы не пришли. — Это не оправдывает твой поступок! — Грейнджер, если бы я оставил его, ты бы сейчас сама пилила меня за то, что мы упустили единственную зацепку ради дурацких маггловских приличий. Гермиона уже собралась возразить в ответ, но передумала, потому что он, вероятно, оказался прав. Драко заметил выражение её лица и позволил себе едва заметную улыбку. — Какая трогательная внутренняя борьба. — Вор. — Исследователь с гибкой моралью.

***

Стоило им оказаться в квартире, как Гермиона тут же потянулась к тетради. — Дай сюда. — И откуда такая вопиющая невоспитанность, Грейнджер? — Напомню, что ты украл её три часа назад. — И я, представь себе, всё ещё не чувствую раскаяния. Однако дневник Малфой протянул без сопротивления, тот оказался тяжелее, чем выглядел. Потёртая тёмная обложка была испачкана чернилами, а уголки закруглились от бесконечных прикосновений чужих пальцев. Гермиона осторожно провела ладонью по поверхности. Когда-то Клив Уитлоу держал её точно так же — мысль была простой и всё же странно волнующей. Некоторое время они молчали, устраиваясь. Гермиона уселась на диване и повернулась к Драко вполоборота. Диван был старый, поэтому стоило одному из них сменить положение, как второй неизбежно ощущал это движение через подушки и пружины. Малфой сидел, вытянув одну ногу и согнув вторую в колене. Тусклая лампа косо подсвечивала его светлую макушку, потерявшую утреннюю безупречность. «Сегодня отец снова взял Эдварда в зал для тренировок. Я пошёл за ними, потому что хотел посмотреть. Отец заметил меня только тогда, когда я уже стоял в дверях. Он ничего не сказал. Просто закрыл дверь у меня перед лицом.» Гермиона перевернула страницу. «Я попытался поднять чашку так же, как это делает Эдвард. Ничего не произошло. Потом попробовал ещё пять раз. Потом десять.» Следующая запись была сделана несколькими месяцами позже. «Тётя Розамунд спросила маму, уверена ли она, что я её ребёнок.» «Я сделал вид, что не услышал.» «Сегодня отец впервые назвал меня сквибом.» На странице после этих слов оставалось много пустого места, только внизу добавлена ещё одна строчка. «Раньше он хотя бы делал вид, что ждёт.» «Пришло письмо для Эдварда. Мама плакала. Отец открыл лучшую бутылку вина. А вечером они поссорились.» Гермиона увидела, как почерк здесь становится резче, и чернила местами продавили бумагу. «Я слышал через стену. Мать сказала, что я всё ещё их сын. Отец ответил, что иногда ему кажется, будто у него вообще нет младшего ребёнка.» Ещё страница. «Отец перестал брать меня с собой в гости. Он говорил, что я не люблю большие компании. На самом деле ему не нравится объяснять, почему я до сих пор не колдую.» И ещё одна. «Сегодня кузина Кассандра спросила, правда ли, что сквибы рождаются из-за плохой крови в семье.» «Ей девять. Она повторяла слова взрослых.» И ещё. «Я разбил вазу. Обычную вазу. Мать посмотрела на осколки и сказала, что от меня всегда слишком много шума для того, кто ничего не может.» После этой записи несколько страниц могли быть вырваны. «Я спросил мать, хотела бы она, чтобы вместо меня родился кто-нибудь другой. Она очень долго плакала, потом обняла меня и сказала, что любит. Я так и не получил ответа на вопрос.» Гермиона уронила дневник на колени, страницы ещё слегка дрожали под её пальцами. Для неё Клив Уитлоу больше не был именем из старого документа, он превратился в мальчика, который сидел под закрытой дверью и ждал отца. В подростка, который научился заранее угадывать разочарование на чужих лицах. В человека, которого медленно стирали из собственной семьи ещё при жизни. Гермиона прикрыла глаза. Ей мучительно захотелось вернуться на несколько часов назад, в тот маленький дом, где Мария рассказывала про сказки прадеда и прижимала к себе кролика. Посмотреть на старые фотографии внимательнее, найти на них лицо Клива и убедиться, что потом у него всё-таки появились годы, в которых его любили не за что-то и не вопреки чему-то. Просто любили. — Мерлин… Она посмотрел на Малфоя. Он сидел напротив неё, замкнутый и бледный, посреди чужого дома на окраине Ливерпуля, совершенно неподвижно, опираясь локтем о подлокотник, и его лицо было настолько сосредоточенным, что между бровями пролегла тонкая складка, а длинные ресницы отбрасывали тень на скулу. От следующей возникшей мысли Гермиона оторопела. Как же страшно для детей выглядит любовь, обросшая условиями. Та, которая продолжает считаться любовью даже тогда, когда ежедневно требует от ребёнка стать кем-то другим. Гермиона выросла в совершенно ином мире. В её памяти не существовало вечеров, когда за ужином её бы оценивали. Никто не ждал письма, которое доказало бы её право оставаться любимой. Она могла спорить, ошибаться, быть несносной, упрямой, невозможной — родители всё равно оставались её родителями. Детство Гермионы не было идеальным, но оно обладало одной роскошью, которую человек начинает по-настоящему ценить только во взрослом возрасте: её никогда не заставляли заслуживать собственное место в семье. Кливу Уитлоу такого не досталось. И, возможно, Малфою тоже. Клив Уитлоу родился без магии в мире, где магия определяла человеческую ценность. Драко Малфой родился с избытком всего того, чего Кливу так отчаянно не хватало. Один мальчик рос с пониманием, что никогда не сможет соответствовать ожиданиям. Другой — с пониманием, что обязан соответствовать им всегда. Вокруг чересчур часто рассуждали о преодолении, будто детские травмы даются исключительно ради того, чтобы закалить характер, а пережитая боль непременно должна перерасти в мудрость. Словно стоит повзрослеть, и всё прошлое испарится само собой. Гермиона знала, что это гнусная ложь. Детство никогда не отпускает окончательно. Оно продолжает жить в интонациях, которые мы ловим сами в себе. В страхах, кажущихся нам вполне логичными. В людях, которых мы почему-то выбираем любить, и в тех, кого панически боимся подпустить на шаг ближе. Конечно, детство не определяло судьбу целиком. Если бы это было так, мир давно захлебнулся бы в наследстве чужих ошибок и старых несчастий. В каждом оставалось нечто большее, чем сумма пережитых унижений и страхов, но и избавиться от них полностью было невозможно. И если Клив Уитлоу однажды согласился на магию, которую в здравом уме не выбрал бы никто, Гермионе уже не казалось таким трудным понять, как он дошёл до этой точки. Точно так же, как ей больше не казалось невозможным понять, каким образом Драко Малфой когда-то оказался на стороне людей, которых теперь сам презирал. Следующие страницы были написаны уже другой рукой. Пропала подростковая резкость, исчезли чернильные пятна на полях, а строчки стали ровнее, Клив научился держать себя так же цепко, как раньше пытался удержать распадающуюся жизнь. «Сегодня я покинул дом.» Всего четыре слова. Никаких объяснений, но Гермионе эта запись показалась одной из самых страшных. Она перевернула страницу. «Мать плакала. Отец пожал мне руку.» После короткой паузы следовала ещё одна строка. «Не знаю, какое из этих прощаний оказалось хуже.» За окнами продолжал гудеть Ливерпуль — по улице прошёл кто-то, насвистывая незнакомую Гермионе мелодию. Обычная жизнь существовала совсем рядом, а на пожелтевших страницах молодой человек прощался с единственным миром, который когда-либо знал. «Мне снятся лестницы Хогвартса. Забавно, если учесть, что я никогда не был в Хогвартсе.» Гермиона замерла. Нельзя оплакать жизнь, которой никогда не было, как нельзя и похоронить будущее, которого тебя лишили ещё до рождения. Страница за страницей складывалась история человека, оказавшегося между двумя мирами и не принадлежащего ни одному из них. В магическом обществе Уитлоу был сквибом. В маггловском — странным мужчиной без образования и связей. «Сегодня я впервые заплатил за комнату сам. Комната оказалась настолько маленькой, что я могу коснуться противоположной стены, не вставая с кровати. Это, пожалуй, первое место в моей жизни, которое принадлежит только мне.» Несколько страниц спустя: «Заканчиваются деньги. Сегодня хозяйка квартиры спросила, есть ли у меня семья. Я ответил, что есть. Потом долго сидел и пытался понять, солгал ли.» «Иногда я думаю, что однажды просто перестану просыпаться.» Гермиона почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на краю обложки. «Это не пугает меня так сильно, как должно.» Следующая запись появилась почти через месяц. «Сегодня стоял на мосту над рекой. Внизу была вода. Я смотрел на неё около часа.» После этих слов оставалось много пустого места. И только в самом низу страницы: «Потом вспомнил, что матери станет больно.» Дальше текст появился лишь через несколько страниц, и Гермиона заметила внутри себя что-то похожее на волнение — жизнь, которая до этого напоминала длинный серый коридор, вдруг слегка отклонилась в сторону. «Сегодня я встретил девушку. Она посмеялась над моей шуткой.» Гермиона невольно улыбнулась. «Возможно, она просто вежливая.» Дневник постепенно менялся, между строчками впервые появлялось что-то живое. Клив писал о книжном магазине, где подрабатывал несколько дней в неделю. И о кафе на соседней улице. Он писал о девушке по имени Эвелин, которая всегда покупала один и тот же чай и почему-то предпочитала сидеть возле окна даже зимой. Сначала записи были осторожными, потом длиннее, а потом имя девушки начало появляться почти на каждой странице. И тем болезненнее выглядело то, что следовало дальше. «Я подсчитал деньги. Если ничего не изменится, через два месяца мне придётся съехать.» После короткой паузы: «Эвелин предложила сходить в театр. Я отказался. Сказал, что занят.» «На самом деле у меня осталось четыре фунта.» «Иногда мне кажется, что я состою из одних только отказов.» «Нет, спасибо.» «Не сегодня.» «В другой раз.» «Мне не нужно.» «Я занят.» «Я устал.» «У меня всё хорошо.» Под последней фразой стояло одно короткое предложение. «Ложь быстро становится привычкой.» Ещё страница. «Я начинаю понимать людей, которые исчезают. Если человек никому не нужен, его отсутствие замечают удивительно поздно.» После этой записи следовало несколько пустых страниц, потом новая дата. Почти через два месяца. «Сегодня на пороге появился незнакомец. Безупречный костюм, трость с серебряной рукоятью. Манеры человека, который никогда в жизни не слышал слово «нет». Малфой тихо выдохнул — они оба уже понимали, что читают не случайную историю. «Он представился мистером Розье.» Следующая строчка была перечёркнута настолько сильно, что бумага слегка порвалась, но под ней темнели новые слова. «Я думаю, он знал обо мне значительно больше, чем должен был.» Гермиона почувствовала, как по позвоночнику медленно пробежал холодок. «Он сказал фразу, которую я не могу перестать вспоминать.» После этих слов следовала пауза, будто даже спустя десятилетия рука замерла над страницей. «Вы слишком долго пытались доказать миру свою ценность, мистер Уитлоу. Возможно, пришло время заставить мир доказать её вам.» Следующая запись занимала почти целую страницу. «Я не понимаю, почему он выбрал именно меня. Точнее, понимаю, потому что он объяснил мне причину. Но продолжаю подозревать, что существует ещё одна. Мистер Розье сказал, что я нахожусь в редком положении.» «Редком положении.» «Так он выразился.» После этих слов шёл длинный абзац, написанный более торопливо. «Он сказал, что большинство людей принадлежат одному миру. Магическому или маггловскому. Я же прожил жизнь между ними. Родился в одном. Вырос рядом с другим. Научился существовать в обоих. Он сказал, что подобные люди встречаются редко. Я едва не рассмеялся — всю жизнь мне объясняли, что именно это делает меня бесполезным. Теперь оказалось, что именно поэтому он меня искал.» «Я спросил его, почему он не обратился к настоящему волшебнику. Он ответил, что настоящий волшебник не справится. Он сказал, что некоторые виды магии требуют не силы. Правильного человека.» Следующие строчки были написаны значительно аккуратнее, почти каллиграфически. «Не буду притворяться, будто меня это не тронуло. Пожалуй, это был первый раз в жизни, когда магический мир посмотрел на меня и увидел не недостаток.» «Предложенная сумма показалась мне нелепой. Я перечитал цифру трижды. Потом ещё дважды.» «На эти деньги можно купить дом. Можно открыть собственное дело. Можно жениться на Эвелин и перестать считать монеты перед каждым походом в магазин.» «Я сказал, что должен подумать.» Следующая запись появилась уже через два дня. «Я согласился.» Ниже. «Мистер Розье заверил меня, что никакой опасности не существует. Он даже выглядел оскорблённым моим вопросом.» Гермиона почувствовала неприятный холод, потому что она уже слишком хорошо знала людей вроде Розье. «Мне объяснили, что моё участие необходимо из-за моего происхождения. Из-за того, кем я являюсь.» Эта строчка была подчёркнута дважды. Гермиона прикрыла глаза от осознания, насколько тщательно Розье подбирал слова — он покупал лояльность человека, который всю жизнь мечтал услышать именно это. «Я не спрашивал подробностей. Думаю, должен был. Но иногда человек слишком долго тонет, чтобы интересоваться, насколько прочна лодка, которую ему предлагают.» Следующая запись была совсем короткой. «Если быть честным, дело никогда не было только в деньгах. Деньги позволяли мне жить. Но впервые в жизни магический мир нуждался во мне. И я оказался слишком счастлив, чтобы задуматься, почему.» Следующие несколько страниц отсутствовали, были аккуратно вырваны под самый корешок. Гермиона задумчиво провела пальцем по рваному краю бумаги. После пропуска почерк изменился снова, стал твёрже. Наверху страницы стояла дата. — Это было всего пять лет назад, — неверяще прошептала Гермиона. «Сегодня магический мир снова постучался в мою дверь. Они всё ещё не могут справиться с Тем-Кого-Нельзя-Называть.» «Когда-то мне нечего было терять. Теперь есть. Пусть поместье остаётся неприступной крепостью, мне плевать». Последняя запись занимала всего одну строку, и выглядела так, будто была написана значительно позже остальных. «Моя Мария. Моя бедная Макария.» На этом дневник заканчивался. Гермиона всё ещё держала раскрытый дневник на коленях, хотя читать там больше было нечего. Страницы закончились, история закончилась, а ощущение незавершённости только усилилось. Малфой первым нарушил тишину. — Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, что Уитлоу не был случайным подрядчиком. — Это всё, что ты вынес из последних ста страниц? — Нет, Грейнджер. Просто в отличие от тебя я уже закончил испытывать экзистенциальный кризис за человека, умершего два года назад. Малфой вытянул руку, забрал дневник и закрыл его, прижав ладонью обложку. — Итак. Семьдесят лет назад Розье провёл какой-то ритуал. Уитлоу оказался связан с защитой поместья. Потом, во время войны, кто-то снова нашёл его и попытался получить информацию. — А он отказался. — Причём достаточно категорично. Гермиона задумчиво провела пальцем по шву диванной подушки. — Значит, тот, кто приходил во время войны, так и не смог снять защиту. — Очевидно, иначе поместье давно бы открыли. — Мария. Моя Макария, — повторила Гермиона. — Это выглядит важным. — Не думаю, что после девяноста лет кто-либо остаётся в здравом уме. Возможно, старик просто ударился в сентиментальность. — Ты сам-то в это веришь? — Не очень, если человек заканчивает дневник одной фразой, обычно она означает больше остальных. — Спасибо, Малфой. Твоё образование стоило каждого потраченного кната. Гермиона подтянула колени ближе к груди, а потом протянула руку и ткнула Драко пальцем в плечо. Он тут же удивленно опустил взгляд на её руку. — Вчера ты говорил, что сталкивался с родовыми проклятиями, завязанными на людях. — Говорил, и?.. — Как в тех случаях разрывали или завершали проклятье? — По-разному. Обычно смерть решала проблему. — Чья смерть? — Зависит от того, какой идиот придумал первоначальное проклятие. — Он медленно потёр переносицу, будто уже жалел, что вообще начал говорить. — Конкретнее.— Гермиона нервно комкала ткань своего свитера руками — какая-то мысль не давала ей покоя, оставаясь на задворках сознания. — Древняя магия обожает жертвоприношения. Помнишь, в поместье Яксли вы чуть не начали собирать подо мной ритуальный костёр? — несмотря на иронию, сквозившую в голосе, Малфой устало откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза. — Иногда требовалась смерть носителя. Иногда человека, через которого шла привязка. — А ещё были варианты? — Мог быть кто-то из его семьи. Чтобы обеспечить лучшую защиту, часто прибегали к простому принципу — младший в роду, таким образом удавалось её, как бы, обновлять. Гермиона вдруг перестала видеть диван и даже Малфоя. Перед глазами осталась только одна строчка. Мария. Моя Макария. Где-то на задворках памяти шевельнулась маггловская книга по древним мифам. — Чёрт, Малфой… — Гермиона побледнела и попыталась сглотнуть, но горло словно стянуло изнутри. — Макария была дочерью Геракла. Когда её братьям грозила смерть, оракул объявил, что спасти их может только жертва — одна человеческая жизнь. Пересказывая легенду, обычно говорят, что она сделала это ради семьи, делая акцент на том, какой она была храброй. Но мне всегда казалось, что люди рассказывают эту историю неправильно. Потому что подвиг здесь не в смерти, а в том, что она была достаточно молода, чтобы хотеть жить. Гермиона смотрела перед собой, а видела маленькую девочку с нелепым кроликом на коленях. Мария. Моя Макария. — Она не была героиней из сказки. Уитлоу рассказывал внучке о девочке, которой приходилось платить за ошибки взрослых. Гермиона взглянула на Малфоя. В эту секунду он выглядел так, будто его поймала за руку собственная совесть. Перед ней сидел не повзрослевший Драко Малфой, умеющий ловко выстраивать стены вокруг себя, а просто напуганный ребёнок, который слишком хорошо помнил, какой ценой обычно заканчиваются подобные истории. Его взгляд оставался прикованным к Гермионе, и в нём читался страх перед тем, что сейчас произойдёт с ней. Будто он наблюдал момент, когда человек подходит к краю обрыва и ещё не понимает, что земля уже закончилась. На долю секунды Гермионе захотелось, чтобы он заговорил, остановил её мысль, назвал другую причину. Любую. Солгал, если потребуется. Но Драко Малфой молчал.