Глава 18

Гермиона Грейнджер знала о вере достаточно, чтобы относиться к ней с осторожностью. В детстве вера казалась ей чем-то удобным: люди верили в удачу, приметы, справедливость, добрые намерения незнакомцев, предсказания из газет и то, что, если достаточно сильно чего-то захотеть, мир непременно смягчится и уступит. Гермиона же предпочитала вещи, которые можно проверить, разобрать на составные части, переписать аккуратным почерком в конспект и при необходимости показать человеку, который имел неосторожность сомневаться. Вера требовала доверия там, где разум просил доказательств, а Гермиона с ранних лет не любила отдавать управление невидимым рукам. Потом ей пришлось узнать, что человек способен верить во множество совершенно несовместимых вещей одновременно. Верить, что завтра можно умереть, и всё равно зашивать дырку на рукаве. Верить, что друзья вернутся, хотя задерживаются уже третий час. Верить, что зло конечно, хотя каждый день оно находило новые способы продолжаться. Верить Гарри Поттеру, когда все факты говорили против надежды. Верить себе, когда собственный голос звучал чужим и усталым. Вера перестала быть красивой абстракцией и превратилась в упрямое внутреннее движение, благодаря которому люди поднимались с пола, когда лежать было куда разумнее. Но сейчас Гермиона не хотела верить. Просто не могла. Потому что вера, которую от неё требовал этот день, была слишком чудовищной даже для мира, пережившего Волан-де-Морта. Где-то в тихом ливерпульском доме жила маленькая девочка с растрёпанной косичкой и плюшевым кроликом, которая смеялась над волосами Драко Малфоя и считала второе имя прадедушкиной странностью. А на другом конце города Гермиона сидела в тишине старой квартиры, глядя на закрытый дневник Клива Уитлоу, и всеми силами пыталась не поверить в то, что древняя магия могла потребовать именно её. Марию. Тишина в комнате затянулась настолько, что Гермионе начало казаться: если прислушаться, можно различить, как старые часы на кухне отсчитывают секунды. Она сидела, всё ещё прижимая к груди согнутые ноги, и смотрела на Малфоя. Его рука лежала на подлокотнике, пальцы медленно сжимались и разжимались, будто что-то внутри него пыталось принять решение раньше, чем разум успеет вмешаться. — Нет, — выдавила Гермиона наконец, окончательно выныривая из пучины замешательства. — Я не собираюсь в это верить. Драко не издал ни звука, и её зверски раздражало его молчание. — Параллель с мифом ничего не доказывает. У старика была правнучка, он рассказывал ей сказку и называл её Макарией. Всё. Это может означать всё что угодно. Малфой не возразил, что, конечно, было хуже любого возражения. Гермиона ждала, что он вставит какую-нибудь холодную, раздражающе точную фразу, заставит её защищать каждую сказанную мысль, разложит её надежду на части. Но он сидел неподвижно, чуть отвернувшись от дневника, и в его молчании было какое-то тщательно удерживаемое знание. Ей вдруг захотелось встряхнуть Малфоя, заставить сказать вслух, что она права, и древняя магия не могла быть настолько жестокой, а Клив Уитлоу, переживший столько унижений и всё-таки научившийся любить, не стал бы оставлять своей правнучке наследство в виде приговора. — Мы можем ошибаться. — Да, можем. Гермиона сердито зыркнула на него. — Ты специально? — Я просто пытаюсь понять, Грейнджер, какой именно вариант ты хочешь выбрать. Тот, где всё является невероятным совпадением, или тот, где невероятное совпадение оказывается ещё и абсолютно бессмысленным. — Драко устало потёр глаза. — Я не знаю. Она ухватилась за эти слова с неприличной отчаянностью. — Вот именно — ты не знаешь. Я не знаю. Мы вообще ничего не знаем, кроме того, что у нас есть дневник с вырванными страницами и миф, который мог быть просто любимой сказкой старика. Этого недостаточно, чтобы делать выводы. — Да, недостаточно, — согласился он, почесывая подбородок. И снова это лаконичное согласие не помогло. Гермиона вскочила, и старый диван недовольно скрипнул. Дневник тут же соскользнул с подушки и едва не упал, но Малфой успел поймать его одним движением, не глядя. Эта привычная точность почему-то разозлила её ещё сильнее: даже сейчас он умудрялся держаться так, будто всё в мире можно перехватить за долю секунды до падения. — Значит, мы пойдём к Макгонагалл, — заключила Гермиона, вскочив с дивана и начиная расхаживать по комнате. — К Кингсли. К Гарри, Рону, Невиллу, Джинни. Ко всем, кто может помочь. Мы найдём архивы, поднимем специалистов, заставим Нотта-старшего говорить, если придётся, мне плевать, чего это будет стоить! Кто-то приходил к Уитлоу во время войны, значит, кто-то уже пытался снять защиту, и где-то есть след. Человек не появляется на пороге сквиба через семьдесят лет просто так. Он наверняка знал, что ищет, возможно даже знал больше, чем Уитлоу записал. Ну, или предполагал, как можно обойти уплаты цены. Малфой наблюдал за ней, чуть запрокинув голову. — Нет. Гермиона остановилась и удивлённо уставилась на него, не понимая, почему он говорит так сердито и категорично. — В каком это смысле — нет?! — Мы ни к кому не пойдем. Никаких официальных докладов или делегаций к Брустверу. — Это ещё почему?! — её голос от возмущения взлетел на октаву выше, а пальцы судорожно сжали ткань кофты. — С каких пор мы скрываем информацию, когда на кону человеческая жизнь? — Да потому что включи ты наконец свою хвалёную логику и посмотри на вещи трезво. Ты всерьёз думаешь, что Кингсли бросит все силы на спасение одной девочки? — Думаю, да, это и его прямая обязанность тоже! Защищать тех, кто сам себя защитить не может. — Нет. — Да! — Грейнджер, ты иногда такая наивная, что я удивляюсь, как ты вообще дожила до своих лет. — Это ребёнок, Малфой! Настоящий живой ребёнок! — Это ребёнок, которого они даже не знают! В глаза не видели! — И что?! Какая разница, видели они её или нет?! — Ты действительно не понимаешь? Малфой вздохнул и поднялся со своего места. Теперь, когда он стоял напротив, маленькая гостиная стала ещё теснее. Хотя, казалось бы, куда уже теснее. — Война закончилась. Люди хотят строить дома, жениться, открывать магазины в Косом переулке и наконец перестать каждое утро просыпаться с мыслью, что кто-то опять организуется в группы и собирается всех убить. Никто не станет тратить месяцы на то, чтобы взламывать контур Розье. Ты придёшь к ним с девочкой, которую они не знают, и с защитой, которую они не могут снять. И кто-то, кто слишком сильно устал от рейдов и привык мыслить сухими категориями Аврората, спросит тебя о вещах, от которых тебя саму вывернет наизнанку. Гермиона смотрела на него, чувствуя, как холод, до этого живший где-то в глубине, подбирается ближе к горлу. — Ты серьёзно думаешь, что они согласятся? Просто отмахнутся? — Мне кажется, стоит избавить их этого выбора. Нельзя давать Кингсли шанс взвесить одного ребёнка против безопасности всей Британии — Тогда что ты предлагаешь? Каков твой гениальный план? Драко некоторое время молчал. — Останемся на сегодня здесь, разберем всё, что у нас есть, и составим список того, чего мы не знаем. Заодно решим, кому можно доверять. — Мы совершенно точно можем доверять моим друзьям, Малфой. — Я не сказал обратного. — Но ты подумал. Или хочешь сказать, я ошибаюсь? — Так уж вышло, Грейнджер, что приходится быть начеку. Чем больше людей узнает о Марии до того, как мы поймём природу ритуала, тем меньше у нас будет власти над тем, что произойдёт дальше. Гермиона не любила, когда он оказывался прав в вещах, в которых ей хотелось считать его бессердечным. — Хорошо, до утра. Малфой будто не сразу поверил, что спор не продолжится. — Тогда нам нужно поесть. — Что? — Еда, Грейнджер. Удивительная традиция, позволяющая людям не падать лицом в документы после шести часов истеричного анализа. — Сейчас не время думать о еде. — А когда будет? После того как ты потеряешь сознание? Гермиона посмотрела на него так, будто он тронулся умом. — Девочка может быть в опасности. — И от того, что мы умрём от голода на диване, ей станет легче? Она недовольно фыркнула, но возражать не стала. Малфой, пользуясь этим редким и, по всей видимости, приятным для него случаем, ушёл на кухню прежде, чем она успела восстановить способность спорить. До неё доносились звуки: открывающиеся дверцы шкафов, глухой стук чего-то о столешницу, и ругань вполголоса на маггловскую консервную банку. — Тебе помочь? — Нет. Пауза. — Да. — И что случилось? — Эта штука отказывается открываться цивилизованным способом. — Ты пробовал консервный нож? Гермиона неспешно прошла на кухню, забрала у Малфоя банку томатного супа и открыла её за несколько секунд. — Маггловская магия, — сухо заметила она. — Варварство с ручкой. — Зато отлично работает. Он взял у неё открытую банку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Малфой первым отвёл руку, но не отступил, только поставил банку на стол и потянулся к маленькой кастрюле, найденной в нижнем шкафу. Гермиона осталась рядом, прислонившись бедром к столешнице, и впервые за этот бесконечный день позволила себе признать, что голод действительно есть, а руки слегка дрожат не только от страха. Человеческое тело, каким бы неудобным это ни казалось в минуты катастрофы, всё равно продолжает требовать тепла, воды и чего-нибудь съедобного. Малфой включил плиту, помешал суп ложкой и, не глядя на неё, произнёс: — Мы не позволим им сделать это. Гермиона застыла, пытаясь упорядочить внутри мешанину из мыслей. — Кому? — Кому угодно. Суп медленно нагревался, выпуская в маленькую кухню кислый запах томатов и дешёвых специй. После ужина, в одной из кухонных тумб Гермиона обнаружила бутылку красного вина. Она стояла за пакетом макарон и банкой растворимого кофе, покрытая тонким слоем пыли. Вероятно, прежние жильцы когда-то отложили её для особого случая и затем просто забыли. Особый случай наступил без их ведома. Вряд ли люди обычно открывают вино в дни, когда узнают, что где-то в городе живёт маленькая девочка, возможно обречённая на смерть магией. Но бывают вечера, когда тревога становилась настолько густой и неуступчивой, что её уже нельзя было обдумать или исправить немедленными действиями. Оставалось только сидеть рядом с другим человеком, держа в руках кружку, и пытаться немного ослабить её хватку, пока собственные мысли окончательно не перегрызли друг другу горло. Они вернулись в гостиную с двумя разномастными чашками вместо бокалов и снова устроились на диване. На журнальном столике лежал дневник Клива Уитлоу, раскрытый на последней странице. — Представляешь, прожить целую жизнь и закончить её одним-единственным именем? — Думаю, большинство людей именно так и заканчивают. — Одним человеком? — Одной большой любовью или одним уродливым сожалением. Не знаю. — Малфой покрутил кружку в руках. — Забавно. — Что ты нашёл в этом забавного? — Всё это начинает подозрительно напоминать религию. Вот ты веришь в Бога, Грейнджер? — Это довольно неожиданный вопрос для паршивого вечера. — Неожиданный не значит плохой, просто ответь. Гермиона задумалась. Её родители никогда не были религиозными. Они развешивали гирлянды и прятали подарки так неумело, что Гермиона неизменно находила их раньше срока. Рождество означало какао на завтрак и отца, который каждый год обещал купить ёлку поменьше и каждый год приносил домой дерево, едва помещавшееся в гостиной. В этом было много любви и совсем не было Бога. Потом в её жизнь ворвался Хогвартс, и всё запуталось. Трудно говорить о чуде в мире, где чудо преподавали по расписанию три раза в неделю. Ещё труднее — рассуждать о смерти, когда ты знаешь, что некоторые люди после неё остаются в коридорах и продолжают интересоваться школьными сплетнями. Гермиона иногда думала, что привидения — довольно жестокое явление. Они были достаточным доказательством того, что смерть не является окончательным исчезновением, но совершенно недостаточным, чтобы объяснить, что происходит дальше. Они напоминали записку, в которой кто-то торопливо вывел: «Есть что-то ещё», но не оставил ни адреса, ни подписи. — Не знаю, — призналась она наконец. — Иногда мне кажется, что должна. Ну, знаешь, мир слишком сложная и странная штука, чтобы оказаться случайным совпадением. Но в другие дни я думаю, что люди выдумали Бога по более примитивной причине. Просто чертовски трудно принять мысль, что чья-то боль может вообще ничего не значить. — Грейнджер, тебе обязательно нужно, чтобы всё что-то значило? — Представь себе, я не могу поверить, что всё происходит просто так. Что можно потерять родителей, пройти через мясорубку, просидеть полжизни в одиночестве или умереть в одиннадцать лет, и всё это…хаотичный сбой системы? Без причины и логики? — В моём окружении люди были абсолютно убеждены в существовании высшего замысла. Нас с пелёнок кормили сказками про великую миссию и наше особое место в истории. И знаешь, к чему это привело? Он шумно выдохнул и сполз глубже по дивану. Голова коснулась потёртой ткани, глаза закрылись. — Волшебники становятся кончеными психами, когда начинают мнить себя героями в происходящих событиях. Потому что тогда любое зверство можно оправдать, любую смерть. Ты больше не жестокий человек, убивший другого человека — ты жертвуешь пешкой ради великой цели. Не отец, который сломал собственного сына, а человек, исполняющий долг. Не убийца ребёнка, а участник истории, которая требует цену. По-моему, Грейнджер, эта упрямая вера в то, что у каждой трагедии есть какая-то высшая цель — самая жуткая и опасная чушь, которую вообще можно было изобрести. — И всё же я хочу верить, что есть что-то большее. — Чем это тебе поможет? — Если мне придётся принять, что хорошие люди страдают просто потому, что оказались не в том месте и не в то время. Что некоторые жизни заканчиваются раньше остальных без всякой причины, любовь никого не защищает, а смерть не несёт никакого урока. Если это так… я понятия не имею, как жить с этой мыслью дальше. Что мне с ней вообще делать? — Возможно, ничего. — Драко скосился на неё, приоткрыв один глаз. — М-м? — Возможно, некоторые вещи существуют не для того, чтобы мы с ними что-то делали. Возможно, они просто существуют. Гермиона нахмурилась, подобрала с дивана край пледа, смяла его в руке и тут же отпустила. — Это очень мрачный взгляд на жизнь. Мне не нравится эта мысль, и я отказываюсь её принимать. Наверное, это и был бы мой персональный ад — просто комната, в которой ты сидишь напротив чего-то ужасного и знаешь, что совсем ничего не можешь сделать. Малфой не ответил. Он сидел вполоборота, одной рукой подпирая висок. Потом медленно провёл пальцами по губам, опустил руку и взял кружку, но так и не поднёс её ко рту. За окном кто-то рассмеялся — звук долетел приглушённым и почти сразу исчез. Драко вдруг потянулся вперёд, взял дневник Уитлоу и положил его себе на колени. Несколько секунд просто водил большим пальцем по потёртому углу обложки. — Думаю, если ад для каждого свой, то мой был бы ровно противоположным. Тебе позволяют вмешаться. И вот ты уже думаешь, что теперь всё изменится. Что в этот раз ты понял больше и стал умнее. Научился чему-то. Ты переставляешь слова местами, делаешь другой выбор, обращаешь внимание на вещи, которых не замечал раньше. Думаешь: вот здесь я ошибся, вот отсюда всё пошло чертовски неправильно. Он открыл дневник на середине, и кончик его пальца застыл между страницами тетради. — А потом выясняется, что декорации немного изменились, люди стали старше, а история осталась прежней. Ты снова приходишь к развилке, на которой когда-то уже стоял. И понимаешь, что всё движется к тому же самому концу. Тишина растянулась между ними, Гермиона слышала, как в кухне капает вода из плохо закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Малфой говорил так размеренно, что ей вдруг захотелось отобрать у него эту спокойную интонацию и посмотреть, что под ней прячется. — До тошноты утомительная концепция, если подумать, — пробормотал он. — Вечность, потраченная на одни и те же ошибки. Несколько секунд Драко рассматривал свои пальцы, потом взял кружку и наконец сделал глоток вина. — Ладно, давай заниматься делом, Грейнджер. Итак. Что мы имеем? — Очень мало. — Тогда перечислим это очень мало. Малфой взял карандаш, обнаруженный в кухонном ящике со столовыми приборами, и постучал им по обложке дневника. — Во-первых, был ритуал. — Да, это мы знаем точно. — Во-вторых, ритуал каким-то образом связал Уитлоу с защитой поместья. — В-третьих, кто-то во время войны пытался снять защиту. — И не смог. — Потому что Уитлоу отказался помогать. Гермиона кивнула и взяла карандаш из его рук, Малфой не стал сопротивляться. — Если защита зависит от человека, — начала она, записывая слова на обратной стороне квитанции, найденной на столе, — это не обязательно означает смерть. — М-м? Гермиона заметно оживилась. Это всегда происходило одинаково — мысль захватывала её, усталость исчезала, глаза начинали блестеть. — Магия может быть завязана на крови, присутствии, добровольном согласии, магическом отпечатке, имени… — Если проклятие завязано на линии рода, можно попытаться найти обходной путь. Может быть, подмену или…перенос, в конце концов. Ещё есть перепривязка. Малфой, прищурившись, наблюдал за ней. — Ты всегда начинаешь говорить быстрее, когда у тебя появляется идея. Она даже не подняла головы. — Потому что думаю быстрее. Уголок его рта едва заметно дрогнул, Драко протянул руку через столик и забрал у неё карандаш. Гермиона возмущённо нахмурилась. — Я ведь ещё не закончила! — Теперь моя очередь. Он склонился над квитанцией и начал что-то писать. Почерк у него оказался неожиданно красивым — острые, немного наклонённые буквы. Гермиона поймала себя на том, что наблюдает не за словами, а за его рукой — пальцы слегка испачкались графитом, и это показалось неожиданно… уютным. — Я записал ещё один вариант. Ошибка. — Э-э, что это значит? Малфой пожал плечом. — Все древние ритуалы строятся на допущении, что человек их проводит правильно. — И? — Сложно абсолютно всё делать правильно. Возможно, защита имеет уязвимость или непредвиденный эффект. Что-нибудь, о чём сам Розье не знал. — А мне нравится эта версия. — Ну конечно. Она предполагает, что мир менее жесток, чем тебе кажется, а в любой безупречной системе тёмной магии всегда есть лазейка для дураков. — Ты же сам это предложил, как тебе может не нравится собственная идея? Драко немного подумал, карандаш медленно вращался между его пальцами. — Думаю, мне могла бы понравиться версия, где всё это огромное недоразумение и Мария вообще не имеет к проклятию никакого отношения. Он произнёс это так просто, что Гермиона не сразу поняла смысл сказанного. В его голосе не было ни капли сомнения или того холодного расчёта, который она привыкла ждать от Малфоя, когда речь заходила о трудных выборах. Только спокойная, даже какая-то будничная уверенность. Гермиона сама не заметила, как подтянула ноги под себя и придвинулась чуть ближе к Драко. Диванная подушка прогнулась, ткань под ними тихо зашуршала, и теперь её плечо почти касалось его рукава. Между ними осталось расстояние, которого едва хватило бы для вздоха. — Знаешь… — голос звучал хрипло, и она откашлялась перед тем, как продолжить. — Если всё-таки окажется, что это правда и существует только один… — Нет. — Дай мне хотя бы договорить, я просто… — Неважно, что ты хочешь сказать, — он перебил её, и на этот раз повернулся всем корпусом. Карандаш, который он всё ещё держал в руке, лёг на стол с коротким деревянным стуком. — Нет такого дома, Грейнджер, или семейной тайны, ради которых можно потребовать жизнь ребёнка. В голосе Драко отчётливо проступила непримиримость, и в полумраке гостиной Гермиона жадно изучала его лицо. Тени под скулами стали глубже, и ей подумалось, что возраст пора бы измерять количеством вещей, которые человек никогда не сможет принять. — Хорошо, — буркнула она. — Ты о чём? — Да так…кхм…ничего. Но это было вовсе не ничего. С того самого мгновения, как в её голове впервые возникло имя Макарии, рядом с ужасом поселился ещё один крайне постыдный страх. Гермиона опасалась, что окажется единственным человеком в комнате, который не сможет принять подобную цену ни при каких обстоятельствах. Теперь выяснилось, что рядом сидел кто-то ещё, кому эта мысль тоже казалась невозможной, и маленькая ливерпульская квартира перестала казаться такой холодной. Нет, не потому, что вино согрело пальцы или комната наконец протопилась. Причина сидела рядом. Возможно, дело было в усталости. За последние сутки произошло столько всего, что мысли уже не помещались внутри неё и начали существовать отдельно от тела. Или алкоголь размягчил её привычную осторожность. А может быть, всё было гораздо проще: этот день начался со случайного взгляда на мужчину, стоявшего в ванной в луче серого утра, а закончился тем, что этот же мужчина оказался человеком, который без колебаний отказался приносить в жертву маленькую девочку ради чего бы то ни было. Да, именно это и погубило Гермиону. Сердце, которое весь вечер было туго стянуто страхом за Марию, вдруг дрогнуло совершенно иначе. Уже потом Гермиона подумает о том, что гордые девушки так не поступают. Они не целуют мужчин после того, как те однажды уже отстранились. Гордые девушки берегут достоинство с той же тщательностью, с какой министерские невыразимцы — свои тайны. Гермиона всегда считала, что принадлежит именно к таким женщинам. Но сейчас в голове ворочалась совершенно предательская мысль. Возможно, гордость — это всего лишь красивое название для страха оказаться нуждающейся. Она наклонилась к Малфою прежде, чем успела подумать, разумно ли это, и очень легко, пожалуй, даже вопросительно поцеловала его. Гермиона успела подумать, что совершила ошибку. Мысль мелькнула и почти сразу исчезла, потому что Малфой не отстранился, он замер всего на один вдох. А уже в следующий миг его сдержанность разлетелась в щепки. Драко перехватил инициативу так резко, что Гермиона жалобно ахнула. Его пальцы грубо вплелись в её волосы, фиксируя затылок. Малфой пил её рот, этот вечно спорящий рот, ломая мелкие косточки её девического контроля. Он простонал ей прямо в губы, и звук слился с её собственным ответом. Вторая ладонь скользнула по изгибу талии вниз, к бедру, впиваясь пальцами с такой силой, что на коже наверняка останутся отметины. Да и пусть себе остаются. Странное облегчение поднялось в Гермионе, и на мгновение ей стало трудно дышать. Она и не подозревала, что ожидала отказа до самой последней секунды. Какая-то часть её всё ещё помнила прошлый раз. Помнила расстояние, возникшее между ними. И то, как больно бывает, когда делаешь шаг навстречу человеку и оказываешься в пустоте. Но сейчас пустоты не было. Был только он. Контакт разорвался так внезапно, что Гермиона испуганно всхлипнула, ловя губами опустевший воздух. — Чёрт бы тебя побрал, Грейнджер. Чёрт бы тебя побрал… Но уже в следующее мгновение Малфой вернулся к поцелую, выдыхая последние слова прямо ей в рот, и их языки переплелись. Его рот был тёплый и вкус вина, казалось, пьянил Гермиону с утроенной силой. Она чувствовала тяжесть его руки на своей щеке и не понимала, как человеческое тело вообще выдерживает подобные вещи. Сердце билось так сильно, что ей казалось: ещё немного, и оно станет чем-то отдельным от неё, маленьким испуганным существом, которое выберется наружу и останется лежать между ними. Гермиона вскинула ладони вверх, и пальцы скользнули по его волосам, а потом очертили скулы. Ей было так тепло и безопасно, что хотелось бы запомнить это ощущение, забрать его с собой в самые тёмные ночи, запереть где-то глубоко под рёбрами, как абсолютно неприкосновенное воспоминание. Драко подался вперед, увлекая Гермиону за собой, и дневник со стуком упал на пол, раскрываясь где-то посредине. Звук растворился в шуме их прерывистого дыхания — им обоим сейчас было плевать на прошлое, запертое на этих страницах. Прямо сейчас были важны совсем другие вещи. Например, такая близость Малфоя к ней, что Гермиона делила с ним один обжигающий вдох на двоих. Или то, как его губы принялись исследовать её лицо: он целовал веки, висок, опустился к челюсти и оставил влажный след на шее, от чего сразу же побежали мурашки. А ещё было важным щемящее чувство защищённости, которое Гермиона не испытывала много лет. Вся же остальная жизнь стала блёклой перед этим хрупким мгновением. Малфой медленно вёл руку по её животу, не пропуская ни одного сантиметра кожи, и она выгнулась навстречу его ладони. Скрывать желания больше не имело смысла. Внутри всё горело, лишая Гермиону последних остатков самоконтроля. Каждое его прикосновение теперь — это неторопливое присвоение, которое полностью лишало её воли и заставляло забыть о том, что позже этот морок рассеется. Пальцы Гермионы, подрагивающие от избытка чувств, нырнули под ткань его кофты, и когда прохладная кожа рук коснулась его напряжённого живота, Малфой вздрогнул от контраста температур. Да и чего уж скрывать, у Гермионы самой кружилась голова. Может быть, её собственный разум сейчас выдавал сбой, панически боясь этой близости. А может, ей просто больше не хотелось защищаться. Драко шумно выдохнул, и его ладонь скользнула выше, собственническим движением накрыв её грудь. В эту секунду Гермиона напрочь забыла, что именно собиралась делать до этого, поэтому она просто потянула Малфоя на себя, и тот поддавшись, без лишних предупреждений забрал себе ещё один поцелуй. Она даже не поняла, в какой момент стало жарко. Наверное, давно. Свитер мешался. Тяжёлая шерсть собиралась складками между ними, и Гермиона, смутившись собственной неловкости, потянула его через голову. Грубая ткань, колючая и неподатливая, с трудом скользнула по её голове, взъерошив кудри. Гермиона лежала, остро ощущая спиной жёсткие, упрямые пружины старого дивана и шероховатость потертой обивки, которая колола обнаженную кожу. Но сейчас мир утратил способность состоять из отдельных неудобств. А мир сейчас вообще существовал? Она опустила взгляд. Тонкие светлые полосы пересекали её живот, исчезая под поясом брюк. Одни были едва заметны, другие сохранили неровный блеск старых повреждений. Следы того времени, когда её тело принадлежало боли и необходимости выживать. Гермиона вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой и прижала ладонь к животу, тут же смутившись ещё и этого жеста. Малфой замер всего на мгновение, видимо уловив её замешательство. Он попытался поймать её взгляд, но потом просто медленно опустился ниже, и его уже немного припухшие от поцелуев губы прижались прямо к первому, самому крупному шраму на её боку, заставляя Гермиону сдавленно простонать. Драко целовал эти изменённые проклятиями участки кожи с пугающей преданностью, словно пытался заново переписать историю её боли. Его язык коснулся белёсой полосы у ребер, слизывая её страх, а пальцы в этот момент скользнули вверх под ткань бюстгальтера, дразняще цепляя уже затвердевшие соски. Из горла Гермионы вырвался уже гораздо более громкий стон: диван казался жутко неудобным, мир вокруг казался неупорядоченным, но под каждым новым поцелуем Малфоя её стыд необратимо растворялся. Он, подхватив её под бёдра, принялся медленно стягивать джинсы, и ткань преодолела сопротивление кожи, увлекая за собой тонкую полоску нижнего белья. Когда штаны наконец отлетели на пол, Драко замер и приподнялся, тяжело дыша. Он опёрся ладонями о потёртую обивку по обе стороны от её головы и окинул Гермиону нетерпеливым взглядом. Её и правда кто-то мог так жадно хотеть? Его серые глаза, потемневшие от возбуждения, лихорадочно скользнули по её телу — от неровно вздымающейся груди до линии волос на лобке. Потеряв остатки терпения из-за мешающей ткани, Гермиона вцепилась ладонями в край его кофты. Ей тоже хотелось его рассмотреть, почувствовать кожа к коже. Драко уловил это рваное движение и подался вверх, помогая ей — она сдёрнула плотный трикотаж через его голову, пальцами ощущая, как крупная дрожь снова прошивает его обнажившиеся плечи. Гермиона вспыхнула от невероятного ощущения, когда её абсолютно обнажённое, разогретое тело оказалось зажато между тяжёлым торсом Малфоя и шероховатым денимом его джинсов. Ткань скребла по коже при каждом его движении, создавая сумасшедшее ощущение уязвимости. Драко сместил ладонь вниз, проскальзывая пальцами между их бёдер. Его рука нашла самую чувствительную точку, и он начал ласкать её клитор дразнящими круговыми движениями. Гермиона судорожно рванулась вверх, теряя контроль от накатившего жара. Одной ладонью она вслепую сгребла обивку дивана, с треском полосуя её ногтями, а пальцы второй руки отчаянно вонзила в обнажённую спину Малфоя, оставляя на его бледной коже горящие царапины. Он хмыкнул Гермионе куда-то в шею, и уже в следующее мгновение слегка покусывал нежную кожу у основания её плеча и вдоль ключицы. И эти короткие вспышки лёгкой боли мгновенно смешивались с пульсирующим наслаждением внизу, заставляя её окончательно потеряться в ощущениях. — Господи боже, — прошептала Гермиона. И Драко, кажется, большего и не нужно было. Из его груди вырвался хриплый стон, и два пальца толкнулись внутрь неё. Гермиона вскрикнула. Рука Малфоя напористо двигалась, выбивая из неё рваные стоны и заставляя её ногти ещё глубже впиваться в его плечи и спину, везде, куда она только могла дотянуться. Но Гермиона не знала, что могло бы быть лучше этого давления и ощущения наполненности. Нежность? Она не хотела нежности. Её трясло, потому что она вдруг очень остро ощутила, что Малфой везде. Тепло Драко окружало её со всех сторон, дыхание касалось кожи, а расстояние между ними исчезло. Границы тел стёрлись, они прорастали друг в друга без остатка. От этого перехватывало дыхание. Гермионе хотелось прижаться ещё ближе, хотя ближе, кажется, было уже невозможно. Она провела ладонью по его плечу, потом по спине, пытаясь запомнить каждую неровность. Под пальцами ощущалось движение мышц, и Гермионе хотелось влезть Малфою прямо под кожу, слиться, слипнуться, стать единым целым. Её вдруг поразила одна совершенно нелепая мысль. Она понятия не имела, как себя вести рядом с ним. Не вообще с мужчиной — именно с ним. Гермиона не знала, любит ли Драко осторожность или не выносит её. Нравятся ли ему долгие прикосновения или он считает их ненужной сентиментальностью. Не знала, есть ли у него места, которых он неосознанно избегает, отметины, к которым до сих пор не привык, прикосновения, от которых он закрывает глаза. Она почувствовала себя безоружной. Её не покидало странное чувство, что он находится на несколько шагов впереди. Каждый раз, когда он касался её, в этом не ощущалось ни колебания, ни поиска. Его руки задерживался именно там, где ей хотелось, чтобы прикосновение длилось чуть дольше, и отстранялся именно тогда, когда ей начинало казаться, что она больше не выдержит этой близости. Это было невозможно. И всё же она не могла отделаться от ощущения, что он знает её тело лучше, чем она знала его. Но что Гермиона точно понимала, так это то, что прямо сейчас ей хотелось большего. Она сама потянулась вниз, цепляясь пальцами за металлическую пуговицу его джинсов. Стоило её подушечкам коснуться холодного металла и ощутить сквозь ткань его напряжённый пах, как Драко рвано выдохнул. Он припал к её рту своим и застонал Гермионе прямо в губы. Малфой отчаянно и неистово целовал её, словно скучал по ней долгие годы. Воздуха катастрофически не хватало, сердце бешено билось в груди, и его удары отдавались где-то в горле, но оторваться казалось невозможным. Пальцы Драко легли поверх её ладони, помогая расправиться с неподатливой ширинкой, пока бёдра, ведомые многовековыми инстинктами, подавались навстречу каждому его движению. Малфой спустил джинсы лишь наполовину, но этого пространства хватило, чтобы Гермиона тут же замкнула бёдра вокруг его талии, намертво притягивая к себе, и из горла вырвался странный гортанный всхлип. Было что-то особенно интимное в этом ощущении себя нуждающейся, в этом нетерпении. Драко подался вперёд, и Гермиона ощутила его обнажённое присутствие у самого входа, готовое разрушить последнее расстояние между ними. Она потянулась, чтобы поцеловать его, намереваясь тем самым показать, как сильно жаждет продолжения, но Малфой бескомпромиссно зафиксировал её подбородок в своей ладони, требуя взгляда. Пальцы с силой впились в нежную кожу, вынуждая её поднять голову и смотреть прямо на него. В полумраке Гермионе показалось, что на долю секунды в выражении его лица мелькнуло сомнение, но уже в следующее мгновение всё поменялось, потому что, не прерывая зрительного контакта, Малфой медленно, с тягучим нажимом вошёл в неё. Гермиона задыхалась, судорожно ловя ртом воздух, пока изнутри её затапливал концентрированный жар его присутствия. Откуда в такие минуты люди вообще берут кислород? А затем Малфой начал двигаться, и им правила чистая, скопленная, абсолютная жажда. И Гермиона не могла, да и не хотела сдерживать стоны, поэтому дала волю эмоциям. Драко подавался назад лишь наполовину и снова резко проникал в неё, глубоко и настойчиво. Его губы снова нашли её, и их зубы стукнулись, но оба были так возбуждены, что даже не обратили на это внимания. Гермиона плотнее скрестила ноги у него на пояснице и требовательным движением утянула Малфоя глубже в себя. Он хрипло выдохнул от этой неожиданной податливости и в ответ мёртвой хваткой впился пальцами в её обнажённые бёдра, оставляя на бледной коже темнеющие следы. Она снова настойчиво целовала Драко, ведя языком по губам, касаясь нёба и снова сплетаясь с его собственным языком. Малфой скользнул ладонью ниже, протискивая пальцы между их сжатыми бёдрами, и снова накрыл её клитор. Этот одновременный натиск изнутри и снаружи окончательно выбил почву у Гермионы из-под ног. Она закрыла глаза, запрокидывая голову и почти до боли упираясь затылком в подлокотник дивана. В этот миг для неё перестало существовать всё. Ей было абсолютно всё равно, что происходит вокруг. В этой оглушающей близости она полностью растворилась в Драко и с хриплым стоном распалась на тысячи звенящих кусочков прямо в его руках. На самом пике её оргазма, когда мир вокруг окончательно сузился до пульсирующего жара, Малфой хрипло и прерывисто произнёс где-то у самого её уха: — Ты мой грёбаный ад, Грейнджер. Его голос существовал где-то совсем близко, у самого её виска, но слова рассыпались, не успев обрести смысл. Она ещё слышала их, ещё различала интонацию, этот знакомый низкий хрип, и всё же ей казалось, что язык перестал принадлежать миру, где вещи называют своими именами. Скажи Драко сейчас что угодно — признание, ложь, сомнительные догматы, — Гермиона поверила бы ему без остатка. Малфой облизнул губы и продолжил двигаться в ней намеренно медленно, вжимаясь в её податливое, всё ещё трепещущее от оргазма тело. Каждый его толчок растягивал её удовольствие, превращая финал в бесконечную пытку, пока его собственные пальцы продолжали мёртвой хваткой удерживать её за бёдра, а серые глаза темнели от подступающей волны. Всего через несколько таких выпадов Драко натянулся как струна. С низким стоном он толкнулся в неё в последний раз и кончил, содрогаясь всем телом от мощных пульсаций. Голова Малфоя бессильно упала Гермионе на плечо, утыкаясь лицом в изгиб шеи. Она инстинктивно обвила его руками, укрывая и пряча в своих объятиях. Повернув голову, она уткнулась губами в его влажный висок. На её губах остался солоноватый вкус его пота, смешанный с её — вкус их общего безумия, из которого теперь не было возврата. С влажным звуком Драко медленно отстранился, выходя из неё. И Гермиона остро почувствовала эту внезапную пустоту и прохладу воздуха, ворвавшегося между их телами. Его лицо было немного растерянным, будто он сам ещё не вполне понимал, каким образом оказался здесь, а на шее темнела оставленная ею царапина. Гермиона уставилась на неё. Потом на другую. Мерлин. Они начали суетливо одеваться, и именно тогда неловкость наконец добралась до Геримоны. Минуту назад она лежала на продавленном диване и целовала Драко Малфоя так, будто ничего важнее в мире не существовало. Теперь же она пыталась надеть свитер и никак не могла попасть рукой в рукав. Малфой выглядел закрытым. И это оказалось неожиданно обидно, хотя Гермиона не до конца понимала почему — в конце концов, никто из них ничего не обещал. Да и что вообще можно обещать в два часа ночи, в чужой квартире, рядом с дневником человека, который, возможно, оставил после себя смертельное проклятие? Драко поднял с пола тетрадь Уитлоу, положил её на столик и некоторое время смотрел на обложку. — Думаю, на сегодня достаточно. Гермиона кивнула, ей тоже казалось, что голова больше ничего не вместит. Некоторое время они просто стояли посреди гостиной, будто оба добрались до конца длинной дороги и теперь растерянно оглядывались по сторонам, не понимая, куда идти дальше. Потом Гермиона посмотрела на диван и увидела его по-настоящему. Продавленные подушки, одна ниже другой, смятый плед, наполовину сползший на пол, потёртую обивку с выступающей ниткой на подлокотнике. Несколько минут назад её спина безжалостно врезалась в эти пружины, ладони цеплялись за этот самый подлокотник. Она даже помнила, как одна особенно упрямая пружина впилась ей куда-то под рёбра. И только сейчас ей пришло в голову, что всё это время они занимались любовью на самом неудобном предмете мебели во всём Ливерпуле. Щёки мгновенно потеплели. Малфой проследил за её взглядом. Сначала без интереса, потом чуть внимательнее, и его брови медленно поднялись. Гермиона почувствовала, что краснеет ещё сильнее. — Ты можешь… — начала она и тут же запнулась. — То есть… если хочешь… Драко терпеливо ждал. И это было ужасно — В спальне есть кровать. Гермиона произнесла это так быстро, будто выбросила слова из окна, чувствуя, как жар медленно поднимается по шее. — Я имею в виду не то, как это прозвучало. Он продолжал молчать. Это было ещё хуже. — Я имею в виду… диван чудовищный. Ты спишь на нём вторую ночь. И я только сейчас поняла, насколько именно он чудовищный. Повисла пауза. Приехали, Гермиона. — Мерлин, — пробормотала она. — Это тоже прозвучало крайне двусмысленно. — Я приду, Грейнджер. Всего три слова, но именно они заставили её сердце сделать один совершенно лишний удар. Гермиона кивнула слишком поспешно. Потом ещё раз, уже медленнее. — Хорошо. Она не дала себе времени подумать и сбежала. В ванной горела маленькая лампа над зеркалом, её жёлтый свет был безжалостен. Он подчёркивал всё: беспорядок в волосах, румянец, который никак не желал сходить, усталость под глазами и губы, до сих пор хранившие едва заметную припухлость. Гермиона долго смотрела на своё отражение, потом подняла руку и осторожно коснулась нижней губы. Пальцы задержались там на секунду. Она тут же отдёрнула их. У неё был такой вид, будто она совершила что-то совершенно неподобающее и при этом ни капли об этом не жалела. Гермиона поспешно открыла кран и умылась холодной водой, потом ещё раз, но медленнее. Рука уже потянулась к занавеске, но остановилась. Ей почему-то не хотелось принимать душ. Мысль была настолько странной и одновременно такой ясной, что она замерла, глядя на собственное отражение, с которого всё ещё стекали капли воды. Ей не хотелось ничего смывать. Тепло ещё оставалось на коже, волосы всё ещё пахли вином и старой квартирой, на шее и плечах задержался едва уловимый запах чужого тела. Всё это было таким мимолётным, почти несуществующим, что казалось кощунством добровольно отказаться от него несколькими поворотами крана. Это был очень глупый, очень девичий порыв. И именно поэтому она ему не сопротивлялась. Гермиона опёрлась ладонями о края раковины и опустила голову — день оказался слишком длинным. В нём было столько всего, что казалось невозможным удержать это в памяти одновременно. Маленькая девочка в ливерпульском доме. Макария, добровольно сошедшая в царство мёртвых. Древняя магия, существовавшая дольше государств и войн. Бог, о котором они спорили за столом. И сам Драко Малфой, который каким-то непостижимым образом присутствовал почти в каждой мысли этого дня. Гермиона выключила свет раньше, чем сознание успело вновь потянуть за эту нить. В спальне было прохладно, ночь уже добралась до окон и стояла за ними тихая и глубокая, похожая на воду в колодце. Она забралась под одеяло и сразу почувствовала прохладу простыней. Ткань приятно коснулась разгорячённой кожи, и Гермиона невольно поёжилась. Несколько секунд она просто лежала, глядя в темноту, а потом вдруг поняла, что до сих пор не сняла свитер. Это неожиданно поставило её в тупик. Гермиона уже спала рядом с друзьями. Ночевала на полу штаб-квартир, на походных койках, под одним одеялом в промёрзшей палатке. Человеческое тело никогда не казалось ей чем-то значительным. Но сейчас она не знала, следует ли снять свитер. Не знала, что вообще принято делать после того, что произошло между ними. Остаться одетой казалось слишком демонстративным, словно она вдруг испугалась собственного поступка и поспешила снова спрятаться за слоями ткани. Снять его представлялось ещё хуже. В этом была какая-то новая степень близости, неожиданно смущающая своей обыкновенностью. Ей пришлось признать одну неприятную вещь: она совершенно не представляла, как теперь вести себя с Драко Малфоем. Они вместе сражались, спорили, искали способы выжить. Она видела его раненым, измученным, сердитым и абсолютно испуганным. Некоторое время назад она лежала в его объятиях, касалась его лица так, будто знала его всю жизнь. И всё же теперь какой-то несчастный свитер ставил её в тупик. В конце концов она оставила всё как есть и подтянула одеяло до подбородка. Сон не приходил. Всю жизнь Гермионе казалось, что вера требует убеждённости. Не слепой, конечно, но хотя бы внутреннего согласия с тем, что мир устроен определённым образом и подчиняется каким-то законам, пусть даже ещё не открытым. Но люди, кажется, верили иначе — они верили именно тогда, когда фундамент уходил из-под ног. Может быть, вера вообще начинается там, где заканчивается понимание? Не как уверенность, а как капитуляция перед собственным незнанием. Гермиона могла прямо сейчас не знать многих вещей. Не знать, что станет с Марией. Не знать, существует ли способ разрушить магию, пережившую несколько поколений. Не знать, почему именно они оказались здесь и почему старый дневник дождался именно их. Не знать, кем они проснутся утром. И всё равно лечь в постель. И всё равно закрыть глаза. Дверь открылась почти бесшумно, Гермиона даже не повернулась. Потом матрас рядом медленно прогнулся, движение было совсем небольшим, кровать едва качнулась. И Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь пыталась примириться с существованием Бога, древней магии и человеческих жертв, неожиданно обнаружила, что не способна поверить только в одну вещь. В то, что рядом с ней, в темноте, под тем же самым одеялом лежит Драко Малфой. И что сейчас между ними нет ничего, кроме нескольких дюймов воздуха и её собственной вытянутой руки.