Глава 19

Проснулась Гермиона, вздрогнув, точно кто-то окликнул её по имени. Несколько секунд она лежала неподвижно, не открывая глаз. Вязкое сознание медленно поднималось из сна, не желая окончательно возвращаться в день. Ей было тепло. Нет, не так. Её телу недоставало какого-то определённого тепла. Именно от этого понимания Гермиона всё-таки открыла глаза — половина кровати рядом с ней пустовала. Ещё несколько часов назад там лежал Драко Малфой. Он спал рядом с ней, дышал ей в затылок, и среди ночи она однажды проснулась лишь затем, чтобы убедиться, что всё это ей не привиделось. Комната была совершенно тёмной. Гермиона лежала на животе лицом к стене и чувствовала на спине тяжесть чужой руки. Широкую и тёплую ладонь, устроившуюся между её лопатками с такой естественностью, будто нашла место, предназначенное ей много лет назад. Ей пришлось повернуть голову, чтобы увидеть, что Малфой спал на боку, хмурясь даже во сне, одна рука была вытянута поверх одеяла, другая лежала на ней. Утро же вернуло Гермионе воспоминание о вчерашнем вечере сразу, не оставив даже нескольких милосердных секунд между сном и явью. Тёмная гостиная, рука Малфоя в её волосах, низкий голос возле самого уха, тепло его кожи. Её собственное сердце, колотившееся так сильно, словно до этого вечера оно существовало вполсилы. Существуют ли способы перестать помнить что-то по собственной воле? Судя по всему, нет. Гермиона зажмурилась. Сколько времени прошло с тех пор, как он проснулся? Несколько минут? Час? Он долго лежал рядом? Смотрел в потолок? Смотрел на неё? Или поднялся сразу, едва открыл глаза? И ещё одна мысль, ещё хуже: сколько времени человеку требуется, чтобы понять, что он совершил ошибку? Пять минут? Одна? Или иногда это знание приходит мгновенно — вместе с пробуждением? Гермиона решительно открыла глаза и уставилась в потолок. Вчера всё казалось другим, невозможно другим. Но если это было правдой, если вечером Малфой целовал её так, как никто никогда не делал до этого, а его рука на её лопатках дарила ей эту забытую, совсем детскую безопасность… То мысль о том, что утром он мог пожалеть обо всём, становилась невыносимой. Гермиона ещё несколько секунд лежала неподвижно, потом глубоко вдохнула. И ещё раз. В конце концов, она пережила войну, видела, как рушится привычный мир, и принимала решения, от которых зависели чужие жизни. Было бы в высшей степени нелепо теперь лежать в постели, натянув одеяло до носа, и мучительно гадать, не сожалеет ли мужчина о том, что провёл с ней ночь. Даже если именно этим она и занималась последние несколько минут. Нет. Достаточно. Взрослые люди как-то справляются с подобными вещами. Они встают с кровати, умываются, выходят на кухню и ведут себя разумно, а не разглядывают пустую подушку. Гермиона отбросила одеяло и поднялась, поймав в какой-то момент собственное отражение в оконном стекле. Вид у неё был сосредоточенный и немного трагический. Она собрала волосы в пучок, потом решительно распустила их обратно, позволив кудрям кучерявиться как вздумается. Когда она вошла на кухню, то нашла Малфоя стоящим у окна. Утренний свет делал квартиру совсем другой — вчера вечером она казалась убежищем, маленьким островком, существующим отдельно от всего мира. Теперь в глаза сразу бросалась облупившаяся краска на подоконнике и сколотый край сахарницы. — Я нашёл чай. Его голос звучал буднично, и у Гермионы возникло стойкое ощущение, что она опоздала. Драко Малфой проснулся значительно раньше неё и успел за это время не только приготовить чай, но и заново построить между ними все привычные стены. — О. Отлично. Да… То есть, супер. Гермиона опустилась на стул, пока Малфой пил из кружки маленькими глотками и смотрел в окно. Она поймала себя на том, что изучает его затылок. Как же смешно, Гермиона. — Нам нужно возвращаться, — произнёс Драко. — Что? Куда? — В убежище, Грейнджер. Надеюсь, ты не планировала поселиться здесь навсегда. Да. Нет. А ты? — Без книг мы всё равно ничего не узнаем, у нас есть несколько записей старика, древний миф и очень неприятное ощущение, что мы чего-то не понимаем. Этого явно недостаточно, чтобы двинуться дальше. Гермиона провела ладонью по волосам в попытке пригладить не только их, но и что-то внутри себя. — Хорошо, кхм, значит, возвращаемся и начинаем искать. Малфой, но мы расскажем Гарри и остальным. — Да, но только своим в убежище, больше никому. Она долго смотрела на него, потом медленно кивнула. Слово «своим» немного успокоило Гермиону — мир ещё не окончательно сошёл с ума, пока в нём существовали люди, к которым можно прийти с самой невозможной историей и всё равно быть услышанным. Малфой ещё некоторое время смотрел в кружку, явно о чём-то размышляя, и Гермионе отчаянно хотелось выплеснуть все свои тревоги на него, но она лишь едва заметно вздохнула и бросила взгляд в окно: за стеклом серело утро, одинаковое для всех людей, независимо от того, рушился ли у них мир или только начинал строится. — И ещё одно, — откликнулся наконец Драко. Его ладонь лежала на подоконнике, и пальцы чуть согнулись, зацепившись за облупившуюся краску. — О вчерашнем. Мир иногда поразительно умеет сжиматься до размеров одной фразы. — Не думаю, что нам стоит кому-либо об этом рассказывать. Гермиона не сразу поняла, почему сердце вдруг стало тяжёлым, а когда всё-таки поняла, то знатно на себя рассердилась. Ещё несколько минут назад она лежала в постели и убеждала себя быть взрослой, подойти к произошедшему трезво и не придавать одной ночи больше значения, чем она, возможно, имела. Оказалось, что быть взрослой в своих мыслях и оставаться ею при первом же утреннем столкновении с реальностью — совершенно разные вещи. Она опустила взгляд. Её собственная кружка оказалась удивительно интересным предметом — на ручке обнаружилась маленькая трещина. Не думаю, что нам стоит кому-либо об этом рассказывать. Фраза повторилась внутри неё уже другим голосом, более ясным и жестоким. Конечно. Она вдруг увидела вчерашний вечер не изнутри, а со стороны. Драко Малфой. Гермиона Грейнджер. Ночь. Закрытая квартира. Продавленный диван. История, которую действительно никому не нужно знать, и, вероятно, лучше оставить здесь, среди пустых кружек и бардака. Гермиона спокойно улыбнулась, мысленно начислив себе за этот трюк 10 баллов. И сама не поверила, насколько убедительной получилась эта улыбка. Чтож, это и есть взросление — способность сидеть напротив человека, который только что задел в тебе что-то очень хрупкое, и находить в себе силы выглядеть совершенно невредимой. — Конечно, — как можно более нейтрально произнесла она. — Не думаю, что здесь вообще есть что обсуждать. Малфой не ответил. Его лицо оставалось спокойным, однако в этом спокойствии появилась едва заметная трещина. Он чуть нахмурился, потом медленно выдохнул, точно её ответ неожиданно усложнил что-то и без того непростое. Пальцы, лежавшие на подоконнике, дрогнули и сжались. Будь он смущён, она бы поняла. Будь равнодушен — тоже. Даже сожаление было бы проще пережить, если бы оно выглядело очевидным и честным. Но в его лице сейчас читалось что-то ещё. Что-то, чему Гермиона не знала названия. Обычно подобные вещи тревожили её, превращались в задачу, которую необходимо решить прежде, чем двинуться дальше, но сейчас она вдруг устала всё понимать. Поэтому просто оставила это чувство лежать между ними без объяснений и попытки заглянуть Малфою под кожу и выяснить, почему он смотрит на неё именно так. Собираться оказалось удивительно просто. Когда людям нужно покинуть место, в котором произошло что-то важное, они обычно начинают медлить, забывают вещи, возвращаются из прихожей за книгой или шарфом, подолгу ищут ключи. Эта маленькая отсрочка редко имеет отношение к потерянным предметам — чаще всего человек просто не готов признать, что какой-то этап его жизни закончился и теперь придётся существовать за его пределами. Но ни Гермиона, ни Малфой не медлили. В квартире стояла странная рабочая сосредоточенность, и только иногда они оказывались слишком близко друг к другу: одновременно подходили к столу, тянулись за одной и той же кружкой, на мгновение останавливались, уступая дорогу. Каждый раз Гермиона чувствовала, как внутри всё слегка сбивается с привычного ритма. Малфой тоже замечал эти короткие заминки. Она видела это по тому, как он чуть задерживался, прежде чем отступить в сторону, или, наоборот, слишком быстро отходил к окну. Гостиная выглядела так же, как вчера. Те же кружки на столе и тот же продавленный диван. Плед, небрежно свисавший на пол. И всё-таки что-то безвозвратно изменилось. Существуют места, которые навсегда остаются населёнными собственным прошлым. Позже здесь будут жить другие люди. Кто-нибудь будет варить чай на этой кухне, раздражаться из-за неудобного дивана и никогда не узнает, что однажды, одним холодным утром, двое молодых людей стояли посреди этой комнаты, не вполне понимая, что произошло с их жизнями за последние сутки. — Готова? — спросил Малфой. Гермиона подняла глаза. Он уже держал руку на дверной ручке — усталый, сосредоточенный и невероятно красивый в этом тусклом свете. Она почувствовала необъяснимое желание запомнить его именно таким. — Да, — нервно сглотнув, ответила Гермиона. Драко коротко кивнул, открыл дверь, и квартира сразу начала превращаться в воспоминание.

***

Первым она узнала море. Утро ещё только расправляло свет по комнатам, а оно уже жило своей жизнью за дюнами, мерно и терпеливо перекатывая волны. Его шум был не громче человеческого дыхания, но в нём ощущалось такое спокойное постоянство, что Гермиона на мгновение замерла. В открытое окно тянуло прохладой и запахом выбеленной солнцем травы. Она прожила здесь совсем недолго, однако это утро принесло странное и очень ясное чувство возвращения. Из кухни донёсся грохот, за которым немедленно последовал голос Симуса: — Нет, я отказываюсь это есть. — Ты отказываешься есть всё, что не похоже на жареную картошку, — лениво отозвался Дин. — Гнусная ложь! — Симус, вчера ты отказался от яблока. — Мне кажется, хороший фрукт не должен выглядеть так, будто его чертили циркулем. Гермиона замерла посреди прихожей. Драко уже шагнул вперёд, но она вдруг поймала его за рукав. Он вопросительно посмотрел на неё. — Что? Гермиона покачала головой — объяснить было невозможно. Несколько дней назад эти голоса казались обычным фоном. Теперь они обрушились на неё с неожиданной силой, и сердце сжалось так внезапно, что ей пришлось на мгновение прикрыть глаза. Жизнь никуда не делась. Она продолжалась здесь без них с теми же бесконечными спорами на кухне и полотенцами, которые никогда не висели там, где им полагалось висеть. Кухонная дверь распахнулась, и на пороге возник Симус. Он явно собирался сказать что-то через плечо, но, заметив их, осёкся на полуслове. Несколько секунд он просто стоял с деревянной ложкой в руке, потом его лицо медленно озарилось улыбкой. — Святые угодники, — произнёс он почти с благоговением. — Они всё-таки вернулись. Из кухни немедленно появилась Джинни. Она даже не остановилась в дверном проёме, не спросила, как они добрались и почему отсутствовали дольше, чем собирались. Просто пересекла прихожую быстрым шагом и обняла Гермиону так, что у той перехватило дыхание. — Джинни… у меня, кажется, осталось всего два ребра. Уизли только качнула головой, отчего её волосы щекотнули Гермионе щёку, и вместо ответа прижала подругу к себе ещё сильнее. За её плечом показался Гарри, а следом Рон, который попытался обойти их обоих, не сумел и застыл за спиной сестры. — Меня ведь не было всего несколько дней. — Целых несколько дней, — Джинни наконец отступила. Гарри уже подошёл ближе, несколько секунд он просто смотрел на Гермиону, пытаясь что-то прочитать. За годы войны она привыкла к этому взгляду. Гарри редко задавал прямые вопросы о боли, он искал её следы на лице или в том, как Гермиона держит плечи. — Ты нормально? Нет. Нет, вообще-то. Ничего не нормально. Гермиона хотела рассказать ему про Марию, старый дневник, древнюю магию, Бога и ад, про то, что прошлой ночью впервые уснула рядом с Драко Малфоем и теперь совершенно не понимает, что происходит с её жизнью. Какая всё-таки досада: друг смотрит на тебя внимательно и терпеливо, а ты не можешь прямо сейчас вручить ему собственное сердце со всеми его трещинами и попросить подержать несколько минут. Поэтому Гермиона лишь улыбнулась. — Да-да, просто устала. — Ну всё, — объявил Симус. — Раз все живы, кто-нибудь должен доесть мой омлет. — Да почему вообще кто-то должен доедать твой омлет?! — возмутился Гарри. — Потому что я его не хочу. — Ну и почему тогда его должны хотеть мы? — Поттер, иногда ты крайне плохо разбираешься в принципах дружбы. Рон уже что-то говорил о чае, Симус доказывал Дину, что омлет не может считаться испорченным только потому, что приобрёл немного драматичный оттенок. Джинни, всё ещё стоявшая слишком близко, поправила на Гермионе сбившийся ворот свитера привычным сестринским жестом, и от этой крошечной заботы внутри у Гермионы вдруг стало так тоскливо, что она испугалась. Так бывает, когда возвращаешься домой после долгой дороги и обнаруживаешь, что всё любимое осталось на местах, только сам ты уже немного не помещаешься в прежние очертания собственной жизни. Ей хотелось рассмеяться вместе с ними, хотелось обнять каждого ещё раз, сесть на кухне, слушать море и на несколько минут поверить, что мир состоит только из этого дома, знакомых голосов и солнечного пятна на полу. Но под всей этой нежностью жила другая тяжесть — утренний голос Драко, попросивший молчать о ночи, которую её тело всё ещё помнило с непозволительной ясностью. Гермиона почувствовала, что ещё одна добрая фраза, и она расплачется. Это было бы совершенно некстати. Поэтому она сделала то, что всегда делала в минуты, когда внутри начинало рушиться слишком многое: выпрямилась, собрала лицо, нашла в себе ровный голос и превратила бегство в разумное действие. — Мне нужно принять душ, — выпалила она, обращаясь сразу ко всем и ни к кому особенно. — Потом всё обсудим. Гарри чуть нахмурился, но не стал удерживать её вопросом. Рон открыл рот, явно собираясь предложить ей сначала поесть, но Джинни успела наступить ему на ногу с такой точностью, что тот только сдавленно застонал. Симус поднял деревянную ложку в знак согласия и торжественно объявил: — Отличная мысль! Если ты смоешь с себя Ливерпуль, возможно, мы наконец поймём, что с тобой произошло. — Финниган, захлопнись, — нахмурившись, предупредила Джинни. — Да я просто стараюсь быть участливым, что такого? Гермиона направилась к лестнице, на полпути поймав на себе взгляд Малфоя. Он стоял чуть в стороне от остальных, у самого края прихожей. Его лицо оставалось собранным, почти непроницаемым, и Гермионе до зуда в ончиках пальцев хотелось подойти и спросить, о чём он думает. Сказать, что она вовсе не такая спокойная, какой пытается казаться. Но она лишь крепче сжала пальцами перила и продолжила подниматься, чувствуя, как с каждым шагом горло сжимается всё сильнее. Когда последний поворот лестницы наконец скрыл её от чужих взглядов, Гермиона остановилась. Она совершенно не знала, существует ли вообще какая-то допустимая мера чувств. Можно ли за несколько дней успеть так привязаться к чужому дому, так испугаться за ребёнка, которого видел всего однажды, так соскучиться по друзьям, так тревожиться из-за человека, который стоит внизу, в нескольких ярдах от неё. Можно ли вмещать в себя столько сразу и не чувствовать, что внутри становится тесно. Но, в конце концов, никто не выбирает ни своих страхов, ни эту необъяснимую способность сердца цепляться сразу за слишком многое. Всё это уже происходило с Гермионой, независимо от того, была она готова или нет. Поэтому она просто сделала вдох, открыла глаза и пошла дальше по лестнице, думая только о том, что через несколько минут сможет встать под ледяные струи воды и, хотя бы ненадолго перестать чувствовать всё одновременно.

***

Через час все уже расположились на крыльце. День всё никак не мог решить, станет ли солнечным или снова затянется облаками. Гермиона устроилась на верхней ступеньке, поджав одну ногу под себя. Драко сидел рядом, чуть ниже, локтями опираясь на колени. Между ними лежал дневник Клива Уитлоу. Остальные разместились кто где. Джинни прислонилась плечом к каменной кладке, Лаванда сидела на широких перилах. Гарри, Невилл и Рон устроились прямо на траве, непривычно тихие. Дин растянулся на ступенях и лениво жевал травинку, а Симус, который, по всей видимости, был физически неспособен сохранять неподвижность дольше минуты, то садился, то снова вставал. Эрни остался чуть в стороне, под окнами дома, привалившись к стене и скрестив руки на груди. Гермиона рассказывала, и ей казалось, что она слушает собственный голос со стороны. Ливерпуль. Дом Марии. Дневник. Макария. Древний миф. Родовая магия. Чем дальше она говорила, тем более неправдоподобно всё звучало. — Итак, — заключил Дин, вытаскивая травинку изо рта, — мы имеем древнее проклятие, семейную тайну, ребёнка с символическим именем и дневник мёртвого человека. Это либо самая серьёзная проблема из всех возможных, либо начало исключительно хорошего приключенческого романа. — Я голосую за роман, — оживился Симус. — Он хотя бы обещает счастливый конец. — Все романы обещают счастливый конец, — заметила Лаванда. — Именно поэтому люди их читают. — Браун, если ты сейчас скажешь, что любовь побеждает всё, я уйду в море и больше не вернусь. — Не драматизируй излишне, пожалуйста. — Я ирландец, и драма — всё, что у меня есть. Гермиона фыркнула и перевела взгляд на Гарри. Он сидел, ссутулившись больше обычного, уперев подбородок в переплетённые пальцы. — Ты веришь, что это правда? — Не знаю. И это была самая честная вещь, которую она могла сказать. — Я не верю, что древняя магия способна потребовать жизнь ребёнка в качестве платы. Но я больше не уверена, что имею право называть что-либо невозможным. — Я бы вообще перестал запретил говорить, что что-то невозможно. — Невилл задумчиво тронул пальцем листья одуванчика, каким-то образом сумевшего устроить себе жизнь между двумя камнями. — Это убеждение постоянно нас подводит. Рон выдернул несколько травинок и бросил их в сторону. — Ладно, допустим, всё это правда. Что тогда? — Тогда нам тем более нужно разобраться в этом проклятии. — Малфой, всё это время смотревший на море, наконец перевёл взгляд на остальных. Симус перестал перекатываться с пятки на носок и замер. — Сейчас у нас есть миф и дневник старика, который проводил слишком много времени в библиотеке, — Драко невозмутимо продолжал. — Этого недостаточно, чтобы делать выводы, нам нужны факты. Если проклятие существует, мы должны понять, что именно оно собой представляет, как действует и откуда взялось. Что считается его исполнением, а что нет. — И как его разрушить, — добавила Гермиона, стараясь всем своим видом показать, что именно эта часть является по-настоящему важной. Гарри задумчиво потёр подбородок. — Мы ищем доказательства проклятия. А если оно существует, то ищем способ его снять. — Кто-то наверняка пытался его изучать. — Или скрывать, — заметил Эрни. Он стоял, прислонившись плечом к стене дома. Скрещённые руки, нахмуренные брови. — Я вообще не понимаю, почему мы обсуждаем это здесь. Если существует хотя бы вероятность, что речь идёт о тёмной магии такого масштаба, нужно идти в Министерство. Гермиона краем глаза увидела, как Малфой полный ярости взгляд. Эрни этого не заметил, он уже вошёл в свой особый, немного назидательный тон. — Послушайте, у них же в распоряжении гигантские архивы, целый Отдел тайн и сертифицированные невыразимцы. Там сидят лучшие эксперты по древней магии и ликвидаторы проклятий высшей категории. Разбираться с подобными аномалиями — это их прямая работа. Малфой смотрел на него несколько секунд. — И много древних родовых проклятий эти твои доблестные министерские клерки сняли за последние годы? Эрни нахмурился. — Ты предвзято судишь. — Конечно. Давай просто сообщим чиновникам, что, возможно, существует родовая магия, требующая смерти ребёнка. Они наверняка отложат все дела и немедленно бросятся нам помогать. — Малфой, ты специально выворачиваешь мои слова наизнанку, чтобы выставить всех идиотами? — Нет, Макмиллан, я просто смотрю на вещи здраво, а вот ты молишься на Министерство, как домашний эльф на старый носок. — Оскорбляешь меня только потому, что я считаю, будто существуют люди, которые занимаются подобными вещами профессионально? — Потому что ты считаешь Министерство разумным организмом. Это всего лишь большое количество людей в одинаковых кабинетах, и им плевать на твои идеалы, они просто хотят досидеть до конца смены. — И что ты предлагаешь? Ничего не делать? Малфой поднялся так стремительно, что Гермиона невольно вскинула голову. Она успела узнать это редкое, опасное спокойствие. Оно всегда начиналось одинаково: исчезали лишние движения, только желваки обозначались резче обычного. В такие минуты ей казалось, что его мысли выстраиваются в одну прямую линию, а всё остальное, включая осторожность, просто перестаёт существовать. — Я предлагаю не врываться туда с легендой о Макарии и пожелтевшим дневником мёртвого сквиба, пока мы сами не понимаем, с чем имеем дело. Эрни тоже выпрямился. Теперь они смотрели друг на друга сверху вниз, разделённые несколькими ступенями. — Ты просто не хочешь, чтобы кто-то ещё узнал. — Блестящее умозаключение, запиши в свой министерский блокнот. — Тогда прекрати паясничать, и объясни мне, почему нет. — Потому что, Макмиллан, если мы ошибаемся, нас сочтут сумасшедшими. Эрни нетерпеливо развёл руками. — И это всё? — А если мы правы… Тогда у нас есть ребёнок и что-то, природу чего мы даже не понимаем. И прежде чем приводить туда Министерство, я хотел бы иметь хоть малейшее представление о том, как не сделать хуже. Гермиона пристально смотрела на Малфоя. Он так и остался стоять на ступенях, только теперь отвернулся к морю. Плечи напряжены, руки глубоко в карманах, ветер снова и снова отбрасывал отросшие волосы ему на лоб. Драко вдруг показался ей ужасно одиноким, в мыслях он находился далеко отсюда, в каком-то месте, куда остальные не могли за ним последовать. Как если бы он уже видел цену ошибки и теперь узнавал её приближение по едва различимым признакам, которые были недоступны никому другому. — Что ж, — шумно выдохнув, произнёс Невилл, — лично я нахожу одинаково тревожными оба варианта. Либо существует древнее проклятие, требующее человеческой жертвы, либо мы все сидим на крыльце и обсуждаем убийство ребёнка, потому что прочитали слишком много безумных книг. Гарри сорвал травинку и покрутил её между пальцами. — Ладно. Тогда начнём с того, что умеем лучше всего. — Влезать туда, куда нас не просили? — Рон недовольно фыркнул. — Искать информацию. — А, это был мой второй вариант. День всё-таки решил стать солнечным, Гермиона подняла лицо к небу и ощутила, как тепло касается щёк. Наверное, к вечеру у неё снова проступят веснушки. Она всегда считала их немного нелепыми. Летом они высыпали на носу и скулах так старательно, будто кто-то рассыпал по коже молотую корицу, и мама каждый год уверяла её, что это очаровательно, а Гермиона каждый год не верила ни единому слову. Ветер прошёлся по её волосам. Она даже представила, как они сейчас выглядят со стороны: окончательно выбившиеся из пучка, пушистые, беспорядочные, наверняка сияющие на солнце этим своим неопределённым каштаново-медным оттенком, который появлялся только в ясную погоду и который она сама никогда не могла рассмотреть в зеркале. Гермиона всего на мгновение закрыла глаза и позволила теплу задержаться на коже ещё немного. Ей захотелось запомнить этот свет, как доказательство того, что мир никогда не состоит только из одного страха. Даже в дни, когда кажется иначе. Позже Гермиона ушла к утёсу. Это произошло совершенно незаметно для остальных. Разговор снова разросся, все заговорили одновременно, Симус уже пытался доказать Дину, что древние проклятия и современные бюрократы имеют одинаковую природу, потому что и те, и другие портят людям жизнь, а Рон с Невиллом принялись обсуждать, какие именно архивы могут оказаться полезными. Гермиона слушала их ещё некоторое время, потом поднялась и просто пошла вдоль дома. Здесь ветер был сильнее, он поднимался от воды и ударял в лицо прохладными ладонями. Море внизу беспокойно переливалось, и она остановилась у самого края. Шаги Гарри Гермиона распознала сразу — скрытность и грация просыпались в нём исключительно в бою. Трава под его ногами предательски захрустела, а затем донеслось сиплое дыхание — крутой склон холма давал о себе знать. Гермиона не обернулась. — Ты становишься предсказуемым, — хмыкнула она. — Чёрт побери, ужасная новость. Я всю жизнь пытался выглядеть загадочно. Гарри остановился рядом, держа в руках её кофту. — Ты ушла без неё. Некоторое время оба смотрели на море, потом он спросил: — Тебе плохо? Гермиона улыбнулась — Гарри никогда не спрашивал: «Что случилось?» или «О чём ты думаешь?». Он понимал, что иногда человек сам не знает ответов. — Нет. — Врёшь ведь. — Если только капельку. — Тогда мне засчитать половину балла? Гермиона отвела взгляд, выигрывая секунду-другую, чтобы унять панику, но мысли окончательно спутались. Гарри можно было рассказать всё, но в этом-то и крылась ловушка. Выбор оставался за малым: напропалую врать человеку, способному распознать любую её фальшь, или честно признать, что она сама понятия не имеет, где кончается привычный страх и начинается что-то куда более опасное. Гарри ждал. У него было удивительное терпение по отношению к людям, которых он любил. Когда-то оно казалось Гермионе неисчерпаемым. Потом она поняла, что оно каждый раз даётся ему ценой огромного внутреннего усилия. — Просто… всё навалилось сразу. Он кивнул. — И Малфой? Вот теперь Гермиона повернулась, Гарри не смотрел на неё, просто подобрал с земли маленький камень и катал его между ладонями. — Почему сразу Малфой? — Потому что ты постоянно на него смотришь. — Вот и неправда. Он поднял брови и вздохнул. — Гермиона, я знаю тебя с одиннадцати лет. Я видел, как ты смотришь на учебники, когда тебе нравится предмет. Готов в деталях описать, как ты смотришь на Рона, когда злишься на него. Не забыл, как ты смотрела на родителей перед тем, как уехать в Хогвартс. Гарри наконец перевёл взгляд на неё, глаза за стёклами очков были серьёзными. — И я сейчас вижу, как ты смотришь на Малфоя. Гермиона почувствовала себя совершенно беззащитной, ей захотелось стать лет на пятнадцать младше и спрятаться за ближайшим камнем. — Он тебя обидел? Вопрос прозвучал так спокойно, что Гермиона едва не выдала себя, потому что интонация вернула её в прошлое. Гарри всегда говорил так, когда понимал, что человек стоит на самом краю какого-то признания и любое лишнее слово может заставить его отступить. Так он спрашивал её о кошмарах после войны. Так однажды спросил, не страшно ли ей ночевать одной. Память странно распоряжалась временем: годы между тем разговором и этим вдруг сложились, как лист бумаги, и ей показалось, будто никакого между вовсе не существовало. — Нет, — сказала она мягче, чем собиралась. — Нет, Гарри. Он меня не обидел. — Ты уверена? В этом его вопросе уместилось абсолютно всё. Тёмное подземелье с троллем, сырая палатка посреди лесной глуши, похороны и долгие месяцы войны. Все годы между ними, извечная готовность Гарри Поттера защищать Гермиону Грейнджер, наперекор всему, даже когда она сама не понимала, нуждается ли в защите. — Гарри… мне двадцать лет. — Знаю. — Я взрослая женщина. — Это тоже знаю. — Тогда почему ты говоришь так, будто я могла попасть в лапы серийного убийцы? — Потому что ты имеешь сомнительную привычку заводить дружбу с очень странными людьми. Гермиона непонимающе уставилась на него. — Это ты сейчас про Малфоя? — Это я сейчас про всех нас. Ты познакомилась со мной, когда я разговаривал со змеёй и случайно падал с метлы. Потом взяла в лучшие друзья человека, который пытался заколдовать учителя и постоянно теряет носки. Сейчас пытаешься ужиться с бывшим Пожирателем смерти. Я начинаю думать, что у тебя просто очень специфический вкус на людей. Она рассмеялась, заливисто, так, что пришлось наклониться вперёд и убрать волосы с лица, а потом Гермиона вдруг протянула руку и поправила его очки. Гарри моргнул. — Это был очень странный жест. — Ты просто красивый сегодня. Гарри недоверчиво прищурился. — Ты точно в порядке, Гермиона? Она засмеялась опять. И сердце у неё щемило от такой нежности, что становилось больно дышать. Гермиона так сильно любила Гарри. Любила Рона, Джинни, этот дом, море, их привычку шутить даже в самые неподходящие моменты. Любила их всех той огромной любовью, которую невозможно объяснить человеку, никогда не имевшему семьи, выбранной самостоятельно.

***

После ужина все разбрелись кто куда. Где-то внизу Джинни и Лаванда о чём-то щебетали, из комнаты Симуса время от времени доносился смех, а потом возмущённый голос Дина, который, судя по интонации, опять проигрывал во что-то незамысловатое. Гермиона сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на книгу из поместья Ноттов. У неё были тонкие страницы цвета старой кости и текст, который иногда менялся от одного прочтения к другому, точно сама книга не могла решить, о чём именно хочет рассказать. Перепривязка возможна в случаях, когда магическая конструкция имеет объект исполнения, но не имеет неразрывной связи с кровью конкретного носителя. В подобных случаях требуется добровольный преемник, обладающий достаточной магической совместимостью и готовностью принять последствия переноса. Последствия. Книга не поясняла, что именно скрывалось за этим словом. На полях обнаружилась короткая приписка, сделанная неразборчивым почерком: Большинство попыток заканчивались смертью второго носителя. Несколько случаев завершились созданием нового проклятого рода. Гермиона ненавидела моменты, когда приходилось признавать собственное незнание, но сейчас ей нужен был человек, который понимает древнюю родовую магию лучше. Через несколько минут она уже стояла в коридоре. Комната Малфоя находилась в самом конце, там, где половицы всегда поскрипывали сильнее и куда почти не добирался свет из лестничного окна. Гермиона держала книгу под мышкой настолько крепко, что твёрдый угол переплёта врезался в рёбра. Она не стучала. Поразительно, сколько сложностей могло возникнуть возле двери человека, рядом с которым ты меньше суток назад совершенно спокойно уснула. Ситуация отдавала чистым абсурдом. Ночью она ловила его рваное дыхание своей шеей, знала наизусть тень от его ресниц на бледной коже и то, как растрёпанно выглядят его волосы после сна. Она стирала остатки слов с его губ. И всё же прошлая ночь ничего не закончила. Она просто оставила после себя множество недоговорённых вещей, и теперь каждая из них тихо стояла между Гермионой и дверной ручкой. Дверь распахнулась, и Гермиона вздрогнула. Малфой стоял босиком. Волосы ещё не успели высохнуть после душа, несколько прядей упрямо легли на лоб и завились у висков. — Ты стоишь тут пять минут, Грейнджер, сколько собираешься ещё? Будешь моим дозорным? Она моргнула. — Как ты… — Половицы скрипят. Гермиона почувствовала, как начинает краснеть. — Не стояла я здесь никакие пять минут! Драко слегка приподнял брови. — Хорошо. Возможно, некоторое время я действительно стояла. Уголок его рта дрогнул, потом он чуть отступил и придержал дверь. — Заходи, пока окончательно не протёрла пол. Гермиона почему-то вспыхнула ещё сильнее. Комната была почти точной копией её собственной и одновременно совершенно другой. Кровать была не заправлена, одеяло лежало скомкано, одна подушка почти свалилась на пол. На спинку стула оказался брошен свитер, рукава которого касались деревянных ножек, а на подоконнике лежал раскрытый блокнот с несколькими строчками, наскоро написанными острым почерком. — Что случилось? Гермиона подняла книгу, демонстрируя причину. — Я кое-что нашла. Они устроились на полу возле кровати, и Гермиона принялась читать вслух. Слова о переносе магической конструкции, добровольном преемнике и возможности замены носителя звучали сухо и научно. Книга говорила о совершенно чудовищных вещах тем же тоном, каким можно описывать устройство водопровода. Малфой требовательно протянул руку, забрал книгу и перечитал абзац сам. И только после этого негромко произнёс: — Чёрт. — Ты понимаешь, что это значит? Он захлопнул книгу, поднялся и прошёл к окну. Там постоял недолго, вернулся и остановился посреди комнаты, уставившись в стену. Похоже, ни одна точка пространства не казалась ему подходящей надолго. — Перепривязка работает не так, как люди обычно это представляют. Гермиона ждала, изнывая от нетерпения. — Родовые проклятия редко цепляются за конкретного человека. Чаще всего они ищут место в истории семьи, роль или функцию. Драко снова уселся напротив неё, поставил книгу между ними и коснулся пальцами переплёта. — Представь себе пьесу. Есть персонаж, который должен выйти на сцену в определённый момент и произнести свою реплику. Проклятию не так важно, кто именно играет роль, ему важно, чтобы роль была исполнена. — То есть Мария может быть… не единственным вариантом? — Именно. Если проклятие связано с наследником, последним потомком или любой другой подобной вещью, то теоретически его можно обмануть. Дать ему другого исполнителя роли. — Тогда… — начала Гермиона. Драко закончил вместо неё: — Тогда кто-то может занять её место. — Кто добровольно согласится умереть вместо чужого ребёнка? — Вообще-то, могут быть и другие варианты. Если проклятие связано не с человеком, а с линией наследования, иногда его можно перенаправить. — Куда? — В предмет. — Это ещё как? — Старые семьи иногда привязывали родовые обязательства к вещам: кольцам или портретам, например. Магия продолжала существовать, но переставала требовать носителя из плоти и крови. Гермиона почувствовала, как сердце забилось быстрее. — Ты думаешь, это возможно? — Не знаю, — Малфой потёр переносицу, — но это лучше, чем искать добровольную жертву. Гермиона неожиданно для самой себя тихо рассмеялась, Драко тоже выдохнул что-то похожее на смешок и откинулся на кровать позади себя, запрокинув голову. Потолок был покрыт мелкими трещинами. Некоторое время они оба смотрели вверх, потом Гермиона нерешительно произнесла: — А если есть ещё один вариант? — Какой? — Что если проклятие можно убедить, что оно уже исполнилось? Мысль немного испугала Гермиону, но Малфой лишь прищурился, и в его взгляде проступил знакомый блеск, который неизменно возникал, когда она произносила что-то одновременно безумное и очень умное. — Нет, я серьёзно. Если проклятие требует жертву, значит, оно должно уметь распознавать момент исполнения. — Полагаю, что так. — Но откуда оно знает? — Объясни-ка. — Когда люди говорят о древней магии, они почему-то представляют её исключительно жестокой. Но она ещё и невероятно буквальна. Вспомни сказки — всегда есть условие, сформулированное очень точно. Не абстрактное «будь хорошим человеком», а вполне понятное «не открывай эту дверь». Не двусмысленное «будь верным», а конкретное «не смотри назад». Магия любит правила. Она говорила всё быстрее. — Что если проклятие требует не смерти ребёнка, а… исчезновения наследника? Или добровольного отказа? Или символического перехода в царство мёртвых? В мифах герои иногда спускались в царство мёртвых добровольно и потом возвращались. Самое важное во всей истории даже не жертва. Самое важное — переход. Драко смотрел на неё, не моргая. Гермиона почувствовала, как в голове одно за другим занимают места мысли, ещё минуту назад никак не связанные между собой. — Что если проклятие не хочет убить ребёнка? Что если оно хочет получить ребёнка? — Получить? — На время, символически или ритуально. Каким-то образом объявить принадлежащим миру мёртвых. — В некоторых семьях существовали ритуалы символической смерти, — Малфой говорил медленно, точно поднимая воспоминание со дна. — Ребёнка объявляли умершим или давали новое имя. Иногда помещали на ночь в склеп или семейный мавзолей. Иногда проводили через погребальную церемонию. Гермиона уставилась на него, скорчив гримасу. — Фу, чудовищно. — Ну знаешь, старые чистокровные семьи вряд ли руководствовались принципами психического здоровья. — Если проклятие можно обмануть, договориться с ним или научить его существовать иначе, мы должны найти этот способ. — Грейнджер, вот ты всегда так делаешь. — Ты о чём? — Мир говорит тебе: «Вот ужасная вещь. Прими её». А ты смотришь на неё и отвечаешь: «Нет». — Это не… — Так и есть, — Драко чуть повернулся набок, опираясь локтем на матрас, — дракон сжирает деревню? Ты идёшь читать о драконах. Древнее проклятие требует смерти ребёнка? Ты пытаешься выяснить, нельзя ли убедить его вести себя прилично. Он смотрел на неё с задумчивым выражением лица, и у Гермионы всё зудело от любопытства. — О чём ты думаешь? — Просто пытаюсь представить маленькую тебя. — Очень зря, не нужно этого делать. — Она слегка смутилась, не хватало ещё обсуждать с Малфоем всякую чепуху. — Нет, правда. Кудри ещё больше, чем сейчас, и абсолютно дикий взгляд человека, который только что обнаружил библиотеку. Она угрожающе подняла книгу. — Если продолжишь, я ударю тебя этим. — Вот-вот, про этот взгляд я и говорю. Потом задумался и добавил: — Мы найдём чёртов ответ, Грейнджер. Малфой долго молчал, не то подбирая слова, не то надеясь, что необходимость их произносить исчезнет сама собой, потом взял с пола книгу и положил её на кровать, хотя в этом движении не было никакого смысла. — Грейнджер, утром я просто хотел сказать, что не думаю, что это хорошая идея. Гермиона встревоженно вскинула голову. — Ты сейчас о чём-то конкретном говоришь? — Ну, я про всё вот это. — Он провёл ладонью по затылку, волосы там ещё оставались немного влажными. — Крайне исчерпывающе. — Я действительно не думаю, что другим стоит знать, потому что это всё усложнит. — Да объясни ты конкретнее, Малфой! Он не торопился говорить, и это молчание её задело. Гермиона чувствовала какую-то странную осторожность, с которой Драко выбирал каждую фразу, будто любое неверное движение могло что-то сломать. — Или, знаешь что, не объясняй. Ничего страшного, Малфой. Правда. Не всем нравится рассказывать друзьям, с кем они спят. Я прекрасно понимаю концепцию… — Гермиона почувствовала укол раздражения, и уже потянулась за книгой, намереваясь встать и уйти. Но Драко поймал её запястье, просто накрыл ладонью, не удерживая, но и не позволяя уйти. — Грейнджер. — Всё в порядке, правда. — Ты сейчас врёшь. Она посмотрела на его руку поверх своей — на глаза сразу попался едва заметный белый шрам возле большого пальца. Гермиона подумала, что ещё вчера целовала эту руку. Глупые, глупые мысли, зачем вы появляетесь? — Мы переспали, а на следующий день ты говоришь, что никто не должен об этом знать. — Она пожала плечами, пытаясь придать себе как можно больше невозмутимости. Вышло ужасно. — Тут не требуется диплом по арифмантике, чтобы всё понять. Но я не хочу быть чьим-то грязным секретом, Малфой. — А может быть это я твой грязный секрет? Ты очень странно воспринимаешь себя, Грейнджер. — Что это значит? — Ты считаешь, что раз люди любят тебя так безусловно, то всё остальное не имеет значения. — При чём тут… — Поттер. — Драко поднял палец, потом второй, третий. — Уизли. Джинни. Грейнджер, они тебя обожают. И ты думаешь, что этого достаточно. — А почему этого должно быть недостаточно? — Ты иногда поразительно наивна! — Малфой, хмыкнув, качнул головой. Этого было достаточно, чтобы Гермиона тут же вспыхнула. — Не говори со мной так, будто мне двенадцать. — Тогда не рассуждай так, будто тебе двенадцать. Люди невероятно щедры в вопросах чужого прошлого, пока это прошлое держится на приличном расстоянии. Гермиона чувствовала на своей руке его тёплую ладонь — в любой момент можно было высвободить запястье, подняться и уйти, но она почему-то продолжала сидеть неподвижно. — Терпеть меня? Конечно. Отправится на задание со мной? Почему бы и нет. Но это совсем не то же самое, что однажды увидеть тебя и меня… вместе. — Как быстро ты всё за них решил! — Я просто знаю людей. — Нет, Малфой. Ты решил за них. Я не собиралась объявлять о нас за завтраком, если тебя это беспокоит. Не планировала собирать всех в гостиной и делать какое-то заявление. Честно говоря, вчера утром я вообще не собиралась с тобой спать. Драко замер, уставившись на Гермиону. Её слова прозвучали слишком правильно и оттого — пугающе неправильно для них обоих. Потом его лицо изменилось, он слегка отстранился, убрал ладонь с её запястья и медленно провёл большим пальцем по тому самому белому шраму возле большого пальца. — Забавно. Кажется, ты много чего не собиралась делать. Гермиона нахмурилась. — Ты сейчас начнёшь говорить что-нибудь отвратительное, потому что я задела твоё самолюбие. — Моё самолюбие пережило вещи похуже того, что Гермиона Грейнджер вчера утром не планировала заниматься со мной сексом. Её лицо вспыхнуло так быстро, что она не успела этому помешать. — Мерлин, Малфой. — Что? Я просто уточняю факты. Ты ведь любишь факты. — Не тогда, когда ты пользуешься ими как ножом. — Ты первая начала. — Я всего лишь сказала, что не собиралась делать из этого тайну. — Нет, Грейнджер, ты сказала, что не собиралась ничего продолжать. Гермиона была сбита с толку, потому что не говорила именно так. И всё же каким-то мерзким, малфоевским образом он услышал именно это. Драко внезапно поднялся с пола, прошёл к окну и остановился спиной к ней. Комната сразу стала другой: между ними снова появилась мебель, воздух, расстояние, все эти удобные вещи, которыми люди пользуются, когда не знают, как выдержать чужую близость. — Я этого не говорила, — произнесла она уже гораздо тише. — Но при этом оставила достаточно места, чтобы я сам догадался. — Мне казалось, обычно ты не жалуешься на собственную способность делать худшие выводы из возможных. Малфой коротко усмехнулся. — А ты обычно не жалуешься на последствия собственных импульсов. Насколько я помню, целовать Уизли ты тоже вряд ли планировала. Гермиона резко выпрямилась, в груди что-то неприятно щёлкнуло. — Не смей вытаскивать Рона только потому, что тебе захотелось ударить побольнее. — А тебе можно? — Я не била. — Правда? Ты сидишь здесь и говоришь мне, что ничего не собиралась, ничего не планировала, ничего не имела в виду. Чертовски удобно, Грейнджер. Если ничего не планировать, потом можно ни за что не отвечать. — Ты сейчас ведешь себя как полнейший подонок, Малфой. Это нечестно! — У Гермионы от обиды предательски перехватило дыхание. — Неприятное чувство, правда? Она тоже поднялась на ноги. Книга осталась лежать между ними на полу, раскрытая, тёмная, чужая, полная мёртвых людей и вариантов спасения, каждый из которых пах чем-то дурным. Ещё час назад они обсуждали, можно ли обмануть проклятие, а теперь стояли по разные стороны собственной глупой человеческой боли и не могли обмануть даже её. — Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что не проснулась сегодня утром с готовым планом наших дальнейших отношений? Чтож, прекрасно! Прости, Малфой. Я не составила прогноз и не учла, что после секса с тобой мне нужно будет немедленно определить свою позицию в устной форме. Его глаза вспыхнули. — Не передёргивай. — А ты не делай вид, что я должна была заранее понять, какие правила действуют в твоей голове. — В моей голове правила хотя бы существуют. — О, конечно. И главное из них — никогда не говорить прямо, если можно выразиться так, чтобы другой человек почувствовал себя идиотом. Ссора на мгновение повисла в воздухе, уже готовая стать гораздо хуже, уже набравшая достаточно высоты, чтобы рухнуть и разбить что-нибудь окончательно, но Малфой не позволил ей продолжиться. Он наклонился, поднял книгу с пола и грубо захлопнул её, будто именно страницы были виноваты в том, что они оба сказали лишнее. — Мы теряем время. Гермиона моргнула. — Что? — Проклятие, Грейнджер. Мария. Перепривязка. Помнишь? Маленькая девочка, древняя магия, вероятность того, что кто-то умрёт, пока мы выясняем, кто из нас сильнее умеет портить разговор. Она уставилась на него. Ей захотелось сказать, что он трус. Что он съезжает с темы. И что он снова делает это — закрывает дверь прямо перед её лицом и оставляет ей только выбирать, стучать ли кулаками или сохранить достоинство. Но он стоял у кровати с книгой в руках, бледный, злой и слишком красивый для человека, который только что был несправедлив, и Гермиона поняла, что если сейчас продолжит, то скажет уже не то, что думает, а то, что невозможно будет забрать обратно. Она устала от этой взрослой, неповоротливой жизни, в которой чувства почему-то не становились проще только потому, что ты пережил войну. — Хорошо, — Гермиона вздохнула, не сильно заботясь о том, как сейчас выглядит со стороны. Сил на это уже просто не осталось. Малфой тут же насторожился, будто именно согласия ожидал меньше всего. — Хорошо? — Да. Мы теряем время. Она протянула руку за книгой. Он не сразу отдал. Их пальцы на мгновение встретились на переплёте — совсем коротко, можно сказать, что случайно, но Гермиона всё равно почувствовала это прикосновение так остро, что стало обидно. Несправедливо было иметь тело, которое продолжало помнить нежность, пока разум пытался составить список причин для злости. Драко отпустил фолиант первым. — Завтра нужно проверить родовые архивы, — сказал он уже ровнее. — Всё, что связано с заменой наследника, символической смертью и переносом обязательств в предмет. Если Нотты хранили подобные записи, у других семей могли быть аналогичные случаи. — Я поговорю с Невиллом. Возможно, его бабушка что-то знает. — Только осторожно. — Ты сейчас опять начинаешь? — Я говорю по делу. — Разумеется. — Гермиона прижала книгу к груди. — Тогда я пойду. Малфой кивнул. Она уже дошла до двери, когда он произнёс: — Грейнджер. Гермиона остановилась, но не обернулась. — Что? Ей показалось, что он скажет что-то важное. Может быть, не извинение или объяснение, но хотя бы одно честное слово, которое не будет спрятано за сарказмом или очередной попыткой ранить первым. Но Малфой только произнёс: — Не читай её одна до утра. Гермиона закрыла глаза. Да. Нет. Не это. — Постараюсь, — ответила она и вышла в коридор. Дверь за её спиной закрылась негромко, но в этом звуке всё равно было что-то окончательное. Взрослые люди как-то справляются с подобными вещами. Так она думала утром. Взрослые люди встают с кровати, умываются, пьют чай, обсуждают проклятия, не плачут в прихожих и не ждут, что мужчина, с которым они провели ночь, вдруг поймёт всё без слов и скажет именно то, что нужно. Взрослые люди, вероятно, не стоят посреди тёмного коридора с книгой о перепривязке родовых проклятий и не чувствуют себя одновременно слишком умными, слишком глупыми и совсем юными. Гермиона посмотрела на закрытую дверь, а затем лишь крепче прижала книгу к груди и пошла к себе, стараясь ступать тише, чем позволяли старые половицы.