Глава 20

«Если бы нас не учили,

как понимать Страсти Христовы,

догадались бы мы,

кто любил Христа — ревнивый Иуда или трусливый Пётр?»

Грэм Грин «Конец одного романа»

Гермиону Грейнджер не слишком часто предавали. Собственное тело — да, и с удивительным постоянством. Оно плакало тогда, когда она считала слёзы неприличными, дрожало уже после того, как опасность заканчивалась, отказывалось спать именно в те ночи, когда следующий день требовал ясной головы, а потом засыпало посреди страниц, карт, планов и разговоров, оставляя её одну разбираться с последствиями. У него, очевидно, существовали собственные представления о катастрофах и сроках их переживания. Иногда Гермиону предавали собственные амбиции. Хотя они появлялись отнюдь не как порок, а как добродетель: способность не отступать и не позволять усталости становиться аргументом. Она считала, что для неё всё — вопрос правильного подхода. Если задача не решена, значит, она недостаточно старалась. Мир представлялся ей сложным, но принципиально разрешимым — в этом было что-то чрезвычайно лестное для собственного самолюбия. Гермиона никогда не называла это гордыней, она называла это трудолюбием. Люди же предавали Гермиону редко. Ей вообще казалось, что предательство значительно менее распространено, чем принято думать. Люди чаще оказываются слабыми, испуганными, уставшими, эгоистичными, недалёкими, иногда ужасно несправедливыми. Они уходят, потому что не умеют оставаться. Лгут, потому что правда кажется им слишком дорогой. Всё это Гермиона видела множество раз, иногда переживала на собственной шкуре и всё равно не была уверена, что хоть одно из этих обстоятельств можно по-настоящему назвать предательством. Предательство предполагало намерение, холодный выбор — нужно было увидеть чужое доверие и сознательно шагнуть через него. Наверное, именно поэтому Гермиона доверяла людям так легко и так безоглядно. Не сразу, конечно. Она не была наивной в общепринятом смысле этого слова. Просто, однажды впустив человека в своё внутреннее пространство, переставала жить в ожидании удара. Подозрительность казалась ей утомительной формой одиночества. Постоянно искать двойное дно под каждым словом, измерять расстояние между произнесённым и подразумеваемым — на это уходило слишком много душевных сил, которых у неё никогда не было в избытке. Война только укрепила в ней эту странную уверенность. Хотя, пожалуй, должна была разрушить — люди убивали друг друга, выдавали убежища, торговали чужими жизнями, выбирали сторону насилия с пугающей лёгкостью. И всё же война каким-то парадоксальным образом познакомила Гермиону с таким количеством мужества, нежности и верности, что вера в людей не уменьшилась, а, напротив, стала глубже. Она видела, как Невилл возвращался за ранеными. Наблюдала, как Гарри продолжал спасать людей даже тогда, когда в нём самом уже почти ничего не осталось. В конце концов, если человек однажды увидел столько любви, он начинает считать её естественным состоянием мира. Именно поэтому Гермиона доверяла каждому, кто находился сейчас в этом доме на берегу моря. Доверяла безоговорочно, разубедить её могло разве что нечто невероятное. Она вообще решила для себя, что дом начинается не со стен — он начинается с уверенности, что за дверью находятся люди, от которых не ждёшь беды. Кухня в убежище снова превратилась в место, где происходили вещи, совершенно невозможные для нормальных людей и удивительно привычные для них. — Итак, — произнесла Гермиона, откашлявшись, — если мы допускаем, что родовую магию можно обмануть, нам нужно понять, что именно она считает исполнением. — Хм, смерть? — вкрадчиво предположил Рон. — Не исключено. — Та-а-ак, — задумчиво протянул Малфой, почесывая висок указательным пальцем, — если проклятие должно каким-то образом распознавать носителя, то логично предположить, что оно ориентируется на определённые признаки жизни. — Допустим. И что именно считается признаками жизни? — Пульс, магический фон, сознание? — Душа? — осторожно вбросил Невилл. Гермиона взяла пергамент. — Существует комбинация из замедляющих рун и стазисных чар… — О, надо же, звучит многообещающе. — …которая при правильном рассчёте вводит тело в состояние, очень похожее на смерть. — Очень похожее? — Да, вполне. — Скажи мне, есть принципиальная разница между тем, что похоже на смерть, и тем, что собственно смерть? — Я не знаю. — Гермиона нахмурилась. — Мне нравится это исследование, — пробормотал Рон, откидываясь на спинку стула. — Каждые пять минут кто-нибудь признаёт, что мы чего-то не знаем, и каким-то образом мы всё равно продолжаем. — Вообще-то, — произнёс Невилл, не отрывая взгляда от книги, — существуют растения, которые замедляют сердечный ритм. — А зелья? — Дин перекатился на спину и поднял руку. — Напиток живой смерти? — Или вообще символическая смерть, — Малфой уже отстукивал какой-то ритм пальцами по спинке стула. — Отказ от имени, — добавил Невилл, не отрываясь от книги. — Некоторые семьи меняли имя ребёнка во время болезни. Считалось, что смерть ищет одного человека, а находит другого. Дин поднял голову и поёжился. — Меня мурашит. — Согласен, как-то жутковато. — Но надо признать, чертовски интересно. — Не то слово! — Прекрасно. Значит, наш список выглядит так: смерть, не смерть, символическая смерть, смена имени и ещё какая-нибудь вещь, о существовании которой мы пока даже не подозреваем. — Допустим, — Рон в который раз пытался подытожить их многочасовое обсуждение, выходило так себе. — Допустим, старая магия действительно может потерять человека из виду. Как именно мы собираемся это проверить? — Вообще-то… есть способ. — Драко медленно крутил в пальцах волшебную палочку. Та описывала ленивые дуги в воздухе и время от времени задевала его костяшки. — В Малфой-мэноре есть родовые чары. Гермиона вопросительно уставилась на него. — Если старая магия действительно может… потерять человека… — он слегка поморщился на собственные слова, — то можно попытаться заставить родовые чары временно перестать меня узнавать. — Каким образом? — спросила она, нервно поёрзав на месте. — Очень убедительно меня умертвить. Дин замер с открытым ртом, но потом все-таки отозвался: — Извини, я пропустил какую-то часть разговора или ты действительно только что предложил себя убить? — Временно. Нам не обязательно доводить дело до полноценной остановки сердца. Достаточно состояния, которое старая магия может принять за смерть. Малфой говорил абсолютно равнодушно, но его пальцы продолжали постукивать палочкой по колену. Тук. Тук. Тук. Гермиона почувствовала, как на неё накатывает раздражение. Потому что он опять это делал — превращал вещи, способные не дать человеку уснуть до конца жизни, в вопросы, которые следовало спокойно обсудить. — Ты понятия не имеешь, что может произойти. — Поэтому мы и проводим эксперимент, Грейнджер. — Ты слышишь себя? — Да. — Прекрасно. Значит, только меня одну смущает затея, которая начинается с предложения временно скончаться? Дин поднял руку. — Поддерживаю Гермиону! Временно можно переехать или доверить приятелю свою кружку, но никак не уйти на тот свет. Договорить они не успели. Гермиона ещё держала ладонь на краю стола, собираясь ответить Малфою что-то едкое и, вероятно, совершенно бесполезное, когда в прихожей раздался звук порт-ключа. У кухонной двери дрогнула занавеска, одна из кружек на столе звякнула о блюдце, и все сразу схватились за палочки — неизменный рефлекс военного времени. В дверном проёме появилась Тонкс. Она удерживала в руке смятый носовой платок. За ней — Кингсли. И Эрни Макмиллан. Он стоял чуть позади, у самой стены, держа руки сцепленными перед собой, и весь его вид говорил, что он успел убедить себя в правильности поступка, но ещё не пережил первые последствия. Тонкс, наоборот, не выглядела сомневающейся ни на йоту. — Ну, — надменно произнесла она, оглядев кухню, — я очень надеюсь, что здесь происходит что-то настолько блестящее, что оправдает вашу коллективную потерю рассудка. Кингсли снял перчатки и положил их на ближайший свободный угол стола, поверх записей Гермионы, одним этим жестом заявляя: разговоры закончились, теперь начнётся разбирательство. Его взгляд задержался на словах символическая смерть, выведенных Гермионой слишком крупно, а затем перешёл к Малфою. — Вы вернулись из Ливерпуля с информацией о защите поместья Розье, — нарочито неспешно начал Бруствер. — Информацией, имеющей отношение к операции Министерства, безопасности страны и ребёнку, которого могут использовать как живой ключ. И вместо того чтобы немедленно предоставить отчёт, вы заперлись здесь и начали самовольно разрабатывать план. — Мы не запирались, — вставил Дин. Тонкс даже не посмотрела в его сторону. — Томас, сейчас не тот момент, когда точность формулировок спасёт кому-то жизнь. — Мы собирались всё рассказать, — Гермиона услышала собственный голос и с досадой поняла, что он прозвучал слишком безразлично. Так бывало всегда, когда внутри уже начинало гореть: снаружи появлялась сухая, неприятная рассудительность, и люди принимали её за отсутствие страха. — Но сначала нам нужно было понять, что именно мы нашли. — Нет, мисс Грейнджер. — Кингсли повернулся к ней — в его лице не осталось ничего от усталого человека, который когда-то просил их о помощи. Перед ней стоял министр, а министры умели становиться мебелью государства: тяжёлой, рассчитанной на то, чтобы придавливать. — Сначала вы должны были доложить. Понимать — не ваша единоличная привилегия. Малфой тихо усмехнулся. Звук вышел настолько неуместным, что Гермиона едва не поморщилась. — Вот как. А я-то думал, именно из-за коллективного понимания Министерство последние годы так успешно вскрывало родовые защиты. Тонкс резко шагнула к нему. — Закрой рот, Малфой. Он перевёл на неё ледяной взгляд. — Боюсь, не получится. — Получится, если я решу, что ты мешаешь операции. — Я всего лишь не даю вам убить девочку, чтобы открыть дверь. Гермиона почувствовала, как на языке появился металлический привкус ярости. — Никто не говорил убить девочку. — Тонкс заметно побледнела. — Пока, — отрезал Драко. Кингсли обрушил ладонь на стол, и дерево под его пальцами скрипнуло. — Довольно. Но Малфой уже не отступал, он стоял у края стола, вытянувшись в своём холодном, опасном спокойствии, и Гермиона видела, что его злость была лезвием, направленным прямо туда, где у других людей ещё оставалась совесть. — Защита Розье завязана на ребёнке. Если ваша цель — открыть поместье как можно быстрее, вариантов не так много. — Наша цель, — Кингсли повысил голос впервые, и кухня сразу стала ощутимо меньше, — не позволить людям, скрывающимся за этой защитой, собрать вокруг себя остатки сторонников Волан-де-Морта. Наша цель — не дать им получить артефакты и время. Более того, не проснуться через месяц в стране, где у нас снова появился человек, которого толпа готова назвать господином. — Тогда дайте нам время, — вмешалась Гермиона. — У вас было время. — Совсем немного. — И вы потратили его на сокрытие информации. — Нет, мы искали другое решение. — Вы спустили его на догадки, мисс Грейнджер! Гермиона, не мешкая, отодвинула перчатки Кингсли со своих записей и развернула перед ним пергамент — рука у неё не дрожала, что казалось отдельным, мелочным триумфом. — Это не догадки. Родовые проклятия не всегда требуют буквального исполнения. Если магия завязана на наследование, её можно обмануть через временное прекращение статуса носителя, символическую смерть, смену имени или перенос обязательства. У нас есть основания считать, что проклятие Марии не требует биологической смерти — оно только фиксирует момент перехода. Мы можем проверить теорию в Малфой-мэноре, просто разрешите нам доступ туда. — Основания, — повторила Тонкс. — Не доказательства. — Доказательства мы можем получить. — Где? — Кингсли не отрывал от неё взгляда. — В Малфой-мэноре? На родовых чарах человека, который сам находится под наблюдением Министерства? С использованием зелья или стазиса, которые могут убить его по-настоящему? Это ваш план? Рон шагнул вперёд. — Он лучше, чем ваш. Тонкс повернулась к нему. — Уизли, не встревай. — Нет, правда. У вас вообще есть план, кроме как ворваться туда и надеяться, что ребёнок переживёт то, что вы с ней сделаете? — И следи за своими словами! — А вы следите за тем, что предлагаете. Джинни встала рядом с братом, не касаясь его, но достаточно близко — это уже было весомым выражением поддержки. — Если у нас есть шанс снять проклятие без смерти Марии, вы обязаны дать нам попробовать. — Обязаны? — Тонкс коротко, зло рассмеялась. — Джинни, я понимаю, что вам всем очень хочется верить в красивый выход, но война обычно не спрашивает, успели ли мы найти нравственно приемлемый вариант. — Это ребёнок, — тихо произнёс Невилл. Он стоял у стола с закрытым справочником в руках, пальцы всё ещё удерживали страницу, где говорилось о растениях, замедляющих пульс. — Если мы начнём считать ребёнка частью механизма, который открывает поместье, то какая разница между нами и теми, кто сидит внутри него? Эрни неловко переступил с ноги на ногу. — Я сообщил потому что нам нужно действовать. Ханна и Энтони погибли, — сдавленно процедил он. — И мы не можем решать подобное на кухне. Не можем — это больше нас. — А что, Министерство у нас теперь мера морали? — спросил Малфой, смерив Макмиллана полным презрения взглядом. Эрни мгновенно ощетинился. — Я хотя бы понимаю, что такие вещи должны решаться официально. — Официально можно подписать что угодно. Даже приговор ребёнку. — Хватит, — рявкнул Кингсли. На этот раз замолчали все. — Вы думаете, я не понимаю, о чём прошу? — голос его стал ниже. — Думаете, я пришёл сюда, потому что мне не терпится бросить девочку в пасть старой магии? Вы правда считаете себя единственными людьми в этой комнате, у которых осталась совесть? Гермиона сжала губы. — Тогда не просите нас действовать так, будто её нет. Кингсли наклонился над столом, и лампа высветила глубокие складки у его рта. — А вы не ведите себя так, будто одной вашей порядочности достаточно, чтобы остановить людей в поместье Розье. У вас нет подтверждённого ритуала и точных сроков. Нет уверенности, что проклятие вообще можно обмануть. У вас есть книги, несколько совпадений, предположения мистера Малфоя и ваше упрямое убеждение, что мир обязан предоставить вам третий выход, если первые два кажутся невыносимыми. Эти слова ударили точнее, чем Гермиона ожидала — она замерла, растерянно перебирая в голове ответы, но Драко опередил её. — У вас есть лишь неоспоримое желание вскрыть поместье любой ценой и назвать это ответственностью. Кингсли повернулся к нему. — Представьте себе, есть страна, которую я обязан удержать от новой войны. — Но у нас ведь есть реальный шанс всё исправить! — Шанс — не план. — Иногда это всё, что остаётся. — Так обычно говорят те, кто не отвечает за последствия. Малфой сделал шаг к столу, и Гермиона краем глаза увидела, как Джинни незаметно передвинулась ближе к своей палочке. — Ошибаетесь, министр, — отчеканил Драко. — Некоторые из нас как раз только этим всю жизнь и занимаются. Гермиона почувствовала, что спор дошёл до той опасной точки, за которой уже не будет ни рассудительности, ни союзников, только власть и неповиновение. Она положила ладонь на пергамент, накрывая упоминание смерти, написанное её же почерком. — Дайте нам время. Тонкс мгновенно оказалась к ней лицом. — Нет. — Всего неделю. — Гермиона… — Мы проверим Малфой-мэнор, родовые чары. Если старая магия способна принять живого наследника за мёртвого, мы будем знать, что теория работает. Если нет — я сама передам вам все записи и признаю, что ошиблась. — Нет. Одно слово, короткое и окончательное. — Вы передадите мне все материалы сейчас: всё, что нашли в Ливерпуле, всё, что успели записать здесь. Малфой вернётся в Министерство под наблюдение. Грейнджер, вы дадите письменные показания о разговоре с семьёй девочки и дневнике Уитлоу. Остальные останутся в убежище до дальнейших распоряжений. Да, дом начинается с уверенности, что за дверью находятся люди, от которых не ждёшь беды. Как оказалось, достаточно было одного порт-ключа, чтобы продемонстрировать, насколько хрупкой бывает эта уверенность. Никто не пошевелился. Даже море за окнами на несколько секунд исчезло из сознания Гермионы. Остались только слова Кингсли, лежавшие посреди кухни тяжёлыми камнями. Под наблюдение. Письменные показания. До дальнейших распоряжений. Всё снова приобретало знакомые очертания мира, где решения принимаются за закрытыми дверями, затем превращаются в документы, а документы — в судьбы. — Нет, — Гермиона упрямо поджала губы. Кингсли перевёл на неё взгляд. — Простите, я ослышался? — Я сказала — нет. — У неё горели щёки от какого-то странного чувства, похожего на отчаяние, которое ещё не успело признаться собственным именем. Тонкс прикрыла глаза. — Гермиона… — Нет, не надо. Не сейчас. Её голос впервые дрогнул, но Гермиона сглотнула подступившую тошноту и продолжила: — Вы пришли сюда и говорите, что мы просто плохо себя вели и теперь должны вернуть взрослым все опасные вещи, которые случайно нашли. Но это девочка. Она даже не понимает, что происходит, а мы сейчас обсуждаем её, будто она часть механизма. Ключ, условие. — Потому что она и есть условие! — прогремел Кингсли. — Нет. Она ребёнок, которому не повезло родиться внутри этой истории. — И сколько детей, по-вашему, окажется внутри следующей истории, если мы ошибёмся? Сначала все думают, что время ещё есть. Потом кто-то пропадает или взрывается дом, и появляется человек, который обещает всё исправить. И вдруг времени больше нет. — Мы не просим месяц, всего неделю. — Это всё, что смогла вымучить Гермиона, её последний аргумент. — Если вы сейчас заберёте записи, отправите меня под наблюдение, а их посадите в убежище, ничего не изменится, — скороговоркой сказал Малфой. — Через несколько дней вам всё равно придётся вскрывать поместье, только тогда вы будете делать это вслепую, доверяя лишь предположениям и теориям. — Вы понимаете, что предлагаете? Если эксперимент закончится смертью Малфоя? — бросила Тонкс, начиная расхаживать по комнате. Она двигалась быстро, резкими, рублеными шагами, и половицы недовольно поскрипывали под её каблуками. Иногда она делала так на допросах — Гермиона помнила. Ходила кругами, будто движение помогало удержать раздражение в пределах человеческого голоса. — Тогда, полагаю, вам придётся выдать Грейнджер ещё одну неделю, — Драко ухмыльнулся. — Как остроумно. Ты предлагаешь собственной жизнью проверять теорию, в которой даже не уверен? Малфой пожал плечами. — Не нужно делать вид, что это принципиальный вопрос. Если выбор действительно сведётся ко мне, Министерство переживёт мою смерть. — Прекрати, — грубо оборвала Тонкс. — Всё это твоё… безразличие к собственной шее. — Я просто избавляю всех от неловкой части разговора. — У вас есть семь дней, — неожиданно отрезал Кингсли. В комнате возникло едва уловимое движение, кто-то собирался что-то сказать, но он поднял ладонь, и этого оказалось достаточно, чтобы снова наступила тишина. — Ровно семь. И я клянусь, мисс Грейнджер, если через неделю вы придёте ко мне с очередной красивой теорией и без единого ответа, я лично заберу ваши записи и палочку, если потребуется. Сердце Гермионы ударило так сильно, что стало больно. — Завтра в девять утра будут сняты внешние ограничительные чары Малфой-мэнора. Вам передадут одноразовый порт-ключ. Он посмотрел на неё, потом перевел взгляд на Малфоя, и добавил без единой эмоции: — Не заставляйте меня потом всю жизнь вспоминать этот разговор. Вы оба почему-то мните себя исключениями из общего порядка вещей. Не знаю, откуда у вас эта привычка, но старая магия не делает скидок за благие намерения или трагические биографии. Гермиона опустила взгляд на свои пальцы — на подушечке большого осталась чернильная полоска, она машинально потёрла её ногтем. Ей хотелось возразить. Яростно, упрямо, со всей той убеждённостью, которая ещё несколько дней назад показалась бы ей неоспоримой. Сказать, что Пожиратели смерти никуда не денутся через неделю и не построят новую империю за месяц. Они не смогут возродить террор за год — зло не прорастает так быстро. Как можно снова заставить тысячи людей пойти за человеком, обещающим страх? Гермиона посмотрела на Кингсли, отчётливо понимая, что он думает не о будущем — он вспоминает прошлое. Некоторые вещи невозможно пережить, не начав относиться ко времени иначе, ведь иногда оно перестаёт быть длинным и надёжным. Для Бруствера сейчас семь дней были уступкой, которую он сам считал опасной. Кингсли Бруствер мог оказаться прав. Гермиона Грейнджер могла ошибаться. За последние несколько дней она вообще перестала понимать, где проходит граница между осторожностью и трусостью, надеждой и упрямством, здравым смыслом и той частью себя, которая была готова лечь поперёк любой дороги, если по ней собирались провести ребёнка на заклание. Рядом едва слышно шевельнулся Малфой. Он стоял, прислонившись бедром к краю стола, и задумчиво водил большим пальцем по костяшке указательного, перебирая невидимые чётки. Семь дней. Ей хотелось рассмеяться. Или расплакаться. Взрослая жизнь поразительно бедна на победы — большая её часть состояла из согласия на условия, которые кажутся чудовищными, и выбора между двумя несправедливостями, одна из которых просто немного меньше другой. А потом Гермиона подумала о Марии. Девочка, для которой неделя — это семь завтраков, семь вечеров и, возможно, время, достаточное, чтобы научиться рисовать птиц. У ребёнка была целая неделя. У них — всего неделя. И это было двумя совершенно разными величинами. Звук порт-ключа ещё не успел окончательно раствориться в доме, а напряжение уже начало расползаться по кухне, как трещина по стеклу. Разговор оставил после себя тяжёлую, вязкую тишину. Даже часы в гостиной тикали как-то осторожнее. Эрни выдохнул так глубоко, что Гермионе показалось: этот вдох он сделал ещё несколько минут назад. — Я правда думаю, что это лучшее решение. Малфой, который до этой минуты почти не двигался, удерживая нечто невидимое на своих плечах, поднял на него глаза. — Повтори. — Я думаю, что это лучшее решение. Я не хочу больше никого терять, Малфой. — М-м, поэтому ты решил за всех остальных. — Нет, я… — М-м, поэтому ты побежал за взрослыми, ты просто испугался. Эрни вспыхнул. — Да! Да, испугался! Мы все должны были испугаться! Там древнее проклятие и вы, которые опять решили, что справитесь сами! Ханна мертва! Энтони мёртв! И каждый раз всё начинается одинаково. Каждый чёртов раз кто-нибудь начинает клянчить лишнее время на поиски очередного дурацкого выхода. — Кто дал тебе право решать, когда нужно вмешаться? И что нужно рассказать? — По-моему, всем иногда нужен кто-то, кто откроет им глаза или остановит их. Драко сделал всего несколько шагов, и удар последовал раньше, чем Гермиона поняла, что происходит — кулак Малфоя врезался Эрни в лицо, Макмиллан отшатнулся и напоролся на стул. Тот с грохотом опрокинулся. — Малфой! Гермиона дёрнулась вперёд одновременно с Роном, но было уже поздно. Эрни выпрямился, прижимая ладонь к разбитой губе, в его глазах мелькнуло сначала изумление, а потом и злость. — Да ты… Эрни всем телом бросился на Малфоя резко. Они налетели друг на друга и с глухим ударом впечатались в край стола. Чернильница подпрыгнула, опрокинулась, и густые чёрные брызги разлетелись по пергаментам. Несколько листов медленно соскользнули вниз и, кружась в абсурдном вальсе, посыпались на пол. Макмиллан успел вцепиться в ворот свитера, пальцы так сильно стянули ткань у горла Малфоя, что тот на мгновение задохнулся. Он тут же ударил локтем под рёбра. Воздух с хрипом вылетел из Эрни, лицо его исказилось, но рук он не разжал. Напротив — с отчаянным упрямством дёрнул Малфоя на себя. Они рухнули на пол вместе. Гермиона вскрикнула. Наверное, она никогда не сможет привыкнуть к мужским дракам, было в них что-то особенно страшное именно из-за внезапности. Люди ещё секунду назад говорили, пытались убедить друг друга, а потом всё человеческое будто отступало на шаг, уступая место чему-то старому и грубому — стремлению схватить и причинить боль собственными руками. Эрни оказался сверху, и его кулак сорвался вниз. Один удар. Второй. Голова Малфоя неестественно дёрнулась в сторону, на губе проступила кровь. Драко перехватил запястье Макмиллана, резко выкрутился всем телом, и уже через мгновение они поменялись местами. Он ударил один раз, без замаха, коротко и страшно точно. Голова Эрни ударилась о пол, и у Гермионы болезненно свело живот — на один жуткий миг ей показалось, что она услышала этот звук внутри собственной грудной клетки. — Ты ничего не понимаешь! — рявкнул Малфой — Именно так это и начинается! Он замахнулся снова, но удар не достиг цели, потому что Рон влетел в них сбоку, коленями ударившись о пол так сильно, что сам поморщился. Он обхватил Драко поперёк груди и дёрнул назад. Малфой вывернулся с неожиданной силой, его локоть едва не попал Рону в лицо. — Отпусти меня! — голос сорвался и стал хриплым. Невилл уже опустился рядом с Эрни. Одной рукой придержал Макмиллана за плечо, другой упёрся Драко в грудь. — Хватит! — Выдохнул он. — Хватит, Малфой! Эрни лежал на полу, часто моргая, из рассечённой губы стекала красная нитка и уходила к подбородку. Гермионе вспомнилось собственное ощущение во время войны, иногда оно настигало её без предупреждения. Открываешь шкаф, находишь старый свитер или обломок карандаша, которым пользовалась в пятнадцать лет, и на одно неуловимое мгновение перестаёшь понимать, сколько тебе сейчас. Двадцать? Шестнадцать? Или четырнадцать, потому что именно тогда что-то треснуло внутри, и вся последующая жизнь стала лишь длинным эхом этого звука? Память не умеет соблюдать хронологию, она складывает горе не в ряд, а в одну точку. Всё пережитое остаётся внутри одновременно — некоторые дни не заканчиваются никогда, они просто уходят глубже и ждут, когда чужой взгляд или интонация снова выпустят их наружу. Малфой выглядел именно так. Он внезапно перестал видеть кухню, стол, рассыпанные пергаменты и Эрни Макмиллана перед собой. Вместо этого он оказался в каком-то собственном, давно пережитом несчастье. Его лицо в эту секунду показалось удивительно молодым и одновременно старым. Так обычно выглядят те, кого снова настигла боль, уже ломавшая их в прошлом. И на пару мгновений Гермионе показалось, что Драко Малфой стоит сразу в двух временах. В одном — здесь, среди них. В другом — там, где его уже однажды не послушали и отняли у него что-то настолько важное, что память об этом до сих пор могла заставить его сорваться на драку. И, похоже, оба времени причиняли ему одинаковую боль.

***

После драки дом распался на отдельные острова. Никто не пытался ничего обсуждать. Произошедшее осталось лежать посреди кухни, и никто не решился первым его поднять. Люди просто разошлись. Лаванда увела Эрни наверх, крепко держа его под локоть. Она говорила почти без остановки, а он отвечал одними кивками. Рон исчез где-то на улице, наверное, пошёл курить вместе с Гарри, хотя оба давно пытались бросить. Джинни отправилась за ним спустя несколько минут. Невилл остался на кухне собирать разбросанные пергаменты и вытирать чернила со стола. Похоже, сейчас ему было проще иметь дело с тем, что можно сложить в стопку и стереть влажной тряпкой. Гермиона какое-то время стояла посреди кухни и чувствовала, что её собственная кожа стала слишком тесной. Мысли больше не помещались внутри, они множились, наслаивались одна на другую, как волны во время шторма, и каждая следующая накрывала раньше, чем она успевала отдышаться после предыдущей. Ей нужна была вода, горячая, настолько горячая, чтобы заболела кожа и стало невозможно думать ни о чём, кроме температуры. Гермиона поднялась к себе, не включая свет, стащила через голову свитер, бросила его на пол вместе с джинсами, носками и нижним бельём, открыла кран и только тогда позволила себе вдохнуть. После душа она долго сидела на краю кровати. Волосы мокрыми прядями липли к шее и ключицам, футболка неприятно холодила кожу там, где ткань успела намокнуть от плохо отжатых кудрей, но вставать за полотенцем совсем не хотелось. Гермиона думала о предательстве и том, как легко это слово даётся людям, когда речь идёт о чужой жизни. Предал. Предала. Предательство. Она никогда не любила это слово — в нём было, с одной стороны, что-то окончательное, а с другой стороны, что-то слишком аккуратное, оно превращало человека в поступок, отменяло все причины и минуты, когда он пытался сделать правильно и всё равно ошибался. Эрни не хотел причинять им боль — она знала это. Знала так же точно, как знала цвет своих глаз. Он не собирался отдавать Марию на растерзание Министерству, не сидел где-нибудь в углу кухни, наблюдая за ними с тайным раздражением и ожидая случая вмешаться. Он испугался. И всё же это знание ничего не меняло. Внутри Гермионы образовалась крошечная пустота — трещина в полу, в которую пока нельзя было провалиться целиком. Но само её существование меняло всё: отныне на этот участок памяти уже невозможно было ступить с прежней слепой уверенностью. В чём она ошиблась? Может быть, в том, что всегда считала общую беду достаточным основанием для доверия. Война научила её тому, что люди способны на удивительную нежность даже в самых ужасающих условиях, страх делает их ближе друг к другую, а совместно пережитое горе превращает незнакомцев в семью быстрее, чем годы обычной жизни. Видимо, война успела научить её не всему. Человек может сидеть с тобой за одним столом, молчать в нужных местах, и даже смеяться в нужных местах, знать имя ребёнка, которого вы пытаетесь спасти, слышать ваши разговоры до глубокой ночи. И всё равно в какой-то момент выбрать не вас. Из вполне объяснимого желания никого больше не потерять. Гермиона могла перечислить себе все причины, защитить Эрни перед кем угодно. Могла бы сейчас встать и произнести целую пламенную речь о невозможности требовать от людей одинакового мужества. Но тело думало совсем иначе — где-то под сердцем сидело тяжёлое, детское чувство, которому было совершенно безразлично, сколько разумных доводов она способна привести. Оно повторяло только одно — я думала, ты останешься с нами. Тихий стук в дверь бесцеремонно оборвал её мысли. Гермиона обреченно выдохнула и на одно постыдное мгновение ей захотелось притвориться спящей. За сегодняшний день она столько говорила, спорила, объясняла, убеждала, что внутри осталась одна усталость, похожая на снег, который падает и падает, пока под ним не исчезают тропинки. Но дверь уже приоткрылась, и в комнату просочился свет из коридора, он лёг узкой полосой на половицы и остановился у кровати. В этом свете стоял Малфой. Бровь рассечена, но кровь успела подсохнуть, стянув кожу в неровную тёмную линию. На скуле наливался странного, тусклого цвета синяк. Нижняя губа заметно распухла. На правой руке сбиты костяшки — кожа содрана неровно, клочьями, а между пальцами темнели следы засохшей крови. — Можно? Она села, натянув футболку ниже, хотя он уже видел куда больше открытой кожи и куда больше беспомощности, чем Гермиона позволяла себе признать. — Ты всё равно уже вошёл. — Я могу выйти и постучать заново, если тебе важен ритуал. Гермиона бросила оценивающий взгляд на его разбитую губу. — С твоим лицом сейчас лучше не шутить. — Настолько плохо? — Достаточно, чтобы я некоторое время испытывала желание тебя пожалеть. Малфой прикрыл дверь за собой и прошёл в комнату, взял со спинки стула её брошенное полотенце, молча протянул ей и только после этого опустился на край кровати, оставив между ними расстояние, которое с виду было приличным, а по сути — трусливым. Гермиона приняла полотенце. — Спасибо. Несколько секунд она вытирала волосы, ощущая на себе его взгляд, и это было странно: сидеть в собственной комнате и думать о том, что позавчера утром она боялась пустой половины кровати, а сегодня боится того, сколько времени у них осталось. — Больно? — Макмиллан бьёт хуже, чем спорит. Гермиона вздохнула, отложила полотенце и потянулась к тумбочке — выдвинула верхний ящик, затем нижний. Несколько секунд она перебирала вещи: клубок ниток, старый гребень, свечной огарок, две шпильки, которые никогда ей не принадлежали, наконец пальцы сомкнулись вокруг маленького флакона — настойка бадьяна. Её оставила Тонкс ещё в первые дни, на всякий случай. В убежищах была масса всего на всякий случай: бинты, жаропонижающее зелье, запасные палочки для зубных щёток, свечи и даже сухие носки. — Дай руку. — Грейнджер… — Дай руку, Малфой, пока я не начала читать лекцию о сепсисе. — В магическом мире? — Особенно в магическом мире — у нас добрая половина думает, что, если рана не светится зелёным, значит, всё в порядке. Драко всё-таки протянул руку. Пальцы оказались холоднее, чем ожидала Гермиона. Она осторожно перевернула его ладонь: кожа на костяшках была содрана неровно, в одном месте кровь успела свернуться тонкой, блестящей коркой, в другом снова проступила, окрасив сустав тёмно-красным. Указательный палец уже начинал опухать. Гермиона отвинтила крышку. Бадьян пах тепло и терпко, с лёгкой древесной сладостью. Такой запах больше подошёл бы обычному вечеру, чем тому, который успел вместить в себя угрозы и драку. Она капнула немного настойки на угол полотенца и коснулась руки Драко, он едва заметно втянул воздух сквозь сомкнутые зубы. Гермиона провела тканью по сбитой коже ещё раз — подсохшая кровь размягчалась медленно, окрашивая полотенце бурыми разводами. Ей приходилось придерживать его руку у запястья, потому что каждый раз, когда она задевала самый разбитый сустав, мышцы под её пальцами напрягались. Больно. Она знала этот язык, сама говорила на нём добрую половину жизни. Закончив с рукой, Гермиона поднесла флакон ближе к лампе — посмотреть, сколько осталось настойки, потом снова глянула на Малфоя: рассечённая бровь ещё кровила по краям, нижняя губа тоже выглядела паршиво. Она смочила полотенце, поставила флакон на тумбочку и, поколебавшись, подняла руку к его лицу. Драко не шелохнулся. Взгляд его сначала задержался на её пальцах, влажных от бадьяна и слегка покрасневших от горячей воды после душа, а потом медленно поднялся выше. Она увидела, как на мгновение напряглась его челюсть. — Грейнджер, что ты делаешь? — Лечу тебя. Он недоумённо посмотрел на неё. — Ты уже вылечила. — Малфой. Драко отвёл глаза, услышав усталость в её голосе, и через несколько секунд незаметно придвинулся. Движение почти ничего не изменило, только теперь Гермиона отчётливее ощущала прохладу его одежды, чистый запах мыла и едва уловимый металлический след крови. Она осторожно коснулась его виска. Драко вздрогнул, но не отстранился, лишь его ресницы затрепетали, а дыхание стало глубже. — Извини. — Не надо. Гермиона продолжала стирать кровь, и подушечки пальцев иногда задевали кожу за ухом, линию роста волос, висок. Она поймала себя на том, что больше не перебирает в голове всё, что знала о нём раньше. Перед ней сидел не человек, которого она ненавидела в школе, и не мужчина, который настолько разозлился, что избил её школьного друга. Это никуда не исчезло, но сейчас почему-то не помещалось между её рукой и его лицом. Перед ней сидел Драко. Уставший, с синяком на лице и кровью на губе, который пришёл к ней поздним вечером и позволял о себе заботиться. Гермиона осторожно убрала упавшую на его лоб прядь волос, и он на короткий миг прикрыл глаза, медленно капитулируя перед чем-то внутри. Она капнула немного настойки на кончики пальцев и коснулась рассечённой брови уже без полотенца. Бадьян начал действовать почти сразу — под её рукой кожа едва заметно дрогнула, и края раны начали медленно стягиваться. Драко выдохнул, уже не так прерывисто, как раньше, но его дыхание коснулось её запястья, и только сейчас она в полной мере осознала, насколько близко они сидят — Гермиона могла разглядеть тёмно-серые крапинки в его глазах. — Думаешь, что я псих? Она растерянно моргнула, пытаясь уловить смысл его вопроса, навёрстывая потерянные секунды, потраченные на размышления о чём-то далёком. — А? — После того, что произошло внизу. Она почему-то посмотрела на его руку. Она видела эту же самую руку на волшебной палочке, а сегодня — на лице Эрни. Видела, как она вытаскивала авроров из-под обломков, эта рука пару раз хватала её за предплечье, утаскивая с линии боя, держала её собственную ладонь так бережно, будто она была сделана из чего-то легко ломающегося. Одна и та же рука. Её невозможно, как и людей, разделить на части — вот эта версия причиняет боль, а вот эта заслуживает любви. Так не бывает. Драко ждал и, кажется, уже понял ответ по её молчанию, потому что коротко кивнул сам себе. — Ясно. — Ничего тебе не ясно. Мне не нравится, что вы подрались… — Можешь стать профессором дипломатических наук, Грейнджер. — Не перебивай. Малфой послушно молчал. — Мне не нравится, что ты его ударил, и не нравится, что он ударил тебя. И не нравится вообще вся эта… — она беспомощно повела рукой в воздухе, — вся эта мужская склонность сначала ломать друг другу лица, а потом делать вид, что разговор состоялся. Но нет. Я не считаю тебя психом. Драко сидел неподвижно, и вся его неподвижность была ожиданием удара. Она знала этот взгляд — он задал вопрос не потому, что сомневался в своей правоте. Малфой вообще редко сомневался в своих поступках. Он хотел узнать, осуждает ли Гермиона его, смотрит ли теперь иначе, боится ли. В какой-то части себя Гермиона тоже злилась на Эрни, другой части неё было его жаль. Пару раз ей даже хотелось спуститься вниз, сесть рядом с ним на кухне и объяснить, что она понимает, почему он испугался. Понимает. Правда понимает. Но когда она вспоминала, как Драко крикнул: «Именно так это и начинается!», как изменилось его лицо… Нет. Что-то внутри неё отказывалось его судить. — Эрни хотел поступить правильно, — Гермиона запнулась, подбирая мысль. — Но иногда люди делают правильные вещи так, что от них остаются синяки. — Чёртова гриффиндорка. — Малфой ещё некоторое время сидел неподвижно, потом забрал у неё полотенце и принялся медленно складывать его — просто занимал руки. За окном было слышно море. Или ветер — Гермиона уже не взялась бы сказать наверняка. — Помнишь, ту легенду про маяк? — произнёс он наконец. Гермиона подняла глаза, только в этот момент понимая, что затаила дыхание. — Ты опять о ней? — Да. — Драко провёл большим пальцем по краю полотенца. — Там было кое-что ещё, я не рассказал тебе конец. — Ты сейчас его выдумал? Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Возможно. — И что же было в конце? — Допустим, — продолжил он, всё ещё глядя на уже зажившие костяшки пальцев, — волшебник не сразу стёр ей память. — Почему же он этого не сделал? — Потому что оказался эгоистом. Он всё откладывал, день, потом ещё один. Потом неделю. Он смотрел на неё и думал: ещё немного, только один вечер. Ещё один разговор. Ещё один ужин, после которого она уснёт рядом с ним. Он прекрасно знал, чем всё закончится — знал, что у этой истории нет будущего, и всё равно оставлял её возле себя. Как думаешь… это жестоко? — Ты про что именно? — Ну, оставлять кого-то рядом с собой, когда знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Наверное… зависит от того, почему он это делал. Он оставлял её рядом только ради себя? Или потому что была счастлива и она тоже? Он не шелохнулся, и Гермиона продолжила. — Не думаю, что счастье становится ошибкой только потому, что не длится вечно. Если бы так было, нам пришлось бы отказаться вообще от всего: от друзей, семьи, любви, от любой привязанности. Потому что всё в итоге заканчивается. — Даже если знаешь печальный конец? Она чуть нахмурилась — опять этот странный вопрос, слишком личный для выдуманного волшебника. — Мне кажется… жить, заранее отказываясь от всего, что может закончиться больно, вообще невозможно. Иначе получается, что несчастье происходит дважды. Сначала ты лишаешь себя чего-то хорошего из страха потерять это потом, а потом всё равно теряешь. Гермиона всё ещё всматривалась в профиль Малфоя, пытаясь разгадать причину этой внезапной, болезненной серьёзности, когда Драко повернулся. — Я не по… — она не успела закончить. Его пальцы перехватили её запястье, и внутри шевельнулось странное доверие. Поцелуй обрушился на Гермиону без предупреждения, Драко перехватил её нижнюю губу и оказался слишком близко и внезапно, так что на несколько секунд она забыла даже о необходимости дышать. Внутри неё что-то дрогнуло и тут же пришло в движение. Первым поднялся испуг. Не страх перед Малфоем, его она, кажется, давно перестала испытывать. Страшила сама ситуация. Как легко он оказался так близко, лишив её той безопасной зоны, где можно было спрятать глаза и вернуть самообладание. Гермионе захотелось упереться ладонями ему в грудь и вернуть всё на прежнее место, хотя она и сама не знала, где это место находится. На расстоянии вытянутой руки? По разные стороны комнаты? По разные стороны всей этой нелепой истории? Она не понимала, откуда в Драко взялась эта спокойная решимость. Ещё минуту назад он сидел напротив неё с разбитым лицом и кровью на костяшках и задавал вопросы, истинный смысл которых она не могла разгадать. А теперь целовал её так, будто наконец прекратил сопротивляться самому себе. Малфой вжимался губами в её рот, преодолевая робкое сопротивление сомкнутых зубов, и его горячий, со вкусом застарелого адреналина язык проник внутрь. Её пальцы, лежавшие на его щеке, оглаживали лицо, и она чувствовала под ними тепло кожи, едва заметную шероховатость синяка под скулой. Драко втягивал её воздух, перехватывал её дыхание, каждым глубоким мазком заставляя её горло сжиматься, а изнутри — выталкивать задушенные звуки капитуляции, которые он тут же слизывал и забирал себе. Когда Гермиона наконец вспомнила о необходимости отстраниться, оказалось, что какая-то часть её уже решила безоговорочно остаться на месте. Дом вокруг них не спал. Он был полон дыхания за стенами, но Малфой целовал её, и она отвечала. И, если подумать, разве нужно было что-то ещё, кроме этой возможности наконец-то перестать защищаться? Гермионе казалось, что она должна испытывать вину. Какую-нибудь большую, ясную, достойную вину, но вместо неё внутри поднималось что-то совсем иное, чувство настолько человеческое и жадное, что она испугалась его силы. Облегчение. Она чувствовала его рот, тепло его ладони у себя на затылке, его дыхание, и всё внутри вдруг переставало быть невыносимым. Это было страшно — никто не должен обладать такой властью над другим человеком. Никто не должен иметь возможность одним прикосновением сделать мир менее мучительным. Гермиона не знала, когда успела подойти так близко к этому краю. Не помнила дороги сюда. Драко хмыкнул ей прямо в губы, и его руки сомкнулись на её талии, подбираясь под ткань тонкой футболки, ладони коснулись обнажённого бока. Поцелуй оборвался на вдохе, но Малфой не отпустил её: рука со спины спустилась ниже, сминая ягодицу сквозь тонкую ткань её трусов, притягивая Гермиону к себе, и она прильнула к нему в ответ. Он вёл губами влажную дорожку по её шее, прихватывая и покусывая её, а затем слизнул каплю пота у самого изгиба челюсти. Пальцы очертили её затвердевшие соски, и когда он слегка сжал их, чуть царапнув ногтями, из горла Гермионы вырвался просящий стон. Она вскинула бёдра и выгнула спину, тем самым с потрохами выдавая своё нетерпение. — Тише, Грейнджер… — сипло выдохнул Малфой. Он приподнялся, мягко фиксируя её челюсть ладонью, и подушечкой большого пальца настойчиво оттянул вниз её влажную нижнюю губу, слегка продвинув палец вглубь раскрытого рта, пытаясь укротить зарождающийся звук. Гермиону одновременно захлестнула волна стыда и дикого возбуждения. Инстинктивно, подчиняясь давлению его ладони, она обхватила губами его палец, увлекая глубже, и начала медленно посасывать, чувствуя на языке солёный вкус его кожи. Теряя остатки контроля, она сомкнула зубы, одновременно подаваясь Драко навстречу бёдрами, и вжалась своим пахом в жёсткую ткань его брюк. Наверное, она уже вся раскраснелась, но Гермионе было откровенно плевать. Малфой шумно выдохнул. Этот короткий укус в сочетании с требовательным движением её бёдер заставил его рвануться вниз, хаотично оставляя поцелуе на животе. Гермиона лихорадочно выгнулась, когда свободная рука Драко скользнула ниже тазовой косточки и нырнула пальцем под тонкую резинку её трусов. От этого резкого касания Гермиону прошибло током, и ей отчаянно захотелось вскрикнуть. Но в то же мгновение палец Малфоя выскользнул из её рта, и он накрыл её губы всей ладонью, так что сорвавшийся звук полностью потерялся в его коже. Она лишь беспомощно дёрнулась под ним, ловя ртом воздух сквозь его пальцы. Гермиона никогда не считала себя человеком порывов. Она всегда относилась к чувствам с осторожностью, с какой другие обращаются с фамильным серебром: бери двумя руками и не роняй. В происходящем сейчас не было никакой осторожности, только её тело, которое откликалось на Драко Малфоя с пугающей готовностью. От этого хотелось отвернуться. И безумно хотелось остаться. Он на минуту отстранился, лишая её рот спасительного давления своей ладони, и одним движением стянул с неё трусы, сбрасывая их на пол. Гермиона осталась лежать в одной лишь футболке, задравшейся до самых рёбер. Драко замер, тяжело дыша, и пристально окинул её взглядом сверху вниз. А потом Гермиона снова почувствовала на себе спасительное тепло, он вжимал её в старый матрас, и жадно ловил рваные стоны, которые она хоть и старалась, но не могла полностью контролировать. Его губы целовали её волнующе-требовательно, а свободная ладонь внизу возобновила движение. От этого невыносимо точного давления Гермиона окончательно потерялась в ощущениях: мир вокруг сузился до горячих прикосновений внизу живота и вкуса Драко во рту. Она вобрала в себя его язык, заставляя протяжно простонать. Не только же ей, в самом деле, издавать так много звуков. Гермиона попыталась перехватить его запястье, умоляюще сгребая ткань брюк другой рукой, и прерывисто выдохнула прямо в его губы: — Малфой… Пожалуйста, разденься… сними это. Драко отстранился и поднялся на колени. Его футболка полетела на пол, а потом он быстрыми движениями расправился с ремнём брюк, ткань зашуршала в тишине. Он на несколько секунд замер, оставаясь открытым под пристальным взглядом Гермионы. В этой тишине Малфой дал ей возможность впитать каждую линию своего обнажённого тела, неторопливо разделяя с ней этот момент уязвимости. Гермионе казалось, что именно сейчас она видит подлинного Драко, без масок и брони, принадлежащего только ей одной в этой украденной у всего мира секунде. Малфой потянулся вперёд, и его ладони скользнули вверх по её бокам, подхватывая края футболки, и потянули ткань через голову. От этого прикосновения кожа к коже Гермиона ахнула. Драко самодовольно хмыкнул, почувствовав свою полнейшую власть над её реакциями, но тут же подался ближе, обжигая её ухо шёпотом: — Придётся быть тише, Грейнджер. Я твой грязный секрет. Слышишь? Царапай меня, кусай, делай что хочешь, но не позволяй всему дому узнать, чем мы занимаемся. Поняла? Гермиона лишь кивнула, прикусив губу, готовая в этот момент согласиться на любые его условия, лишь бы прекратить эту невыносимую пытку ожиданием. Его ладони уверенно развели её бёдра, фиксируя их, и он дорожкой поцелуев спустился ниже, накрывая губами самую изнывающую от ожидания плоть. От первого же толчка его языка Гермиона задрожала и выгнулась. Нахлынувшая волна удовольствия была такой острой, что из горла едва не вырвался крик. Она задыхалась, теряя контроль, всё вокруг схлопнулось до затапливающего вожделения и дикого страха выдать себя. Пальцы слепо искали опору, до боли впиваясь ногтями, то в руки Малфоя, то в простыни, сминая ткань. Драко чувствовал каждый её спазм, каждую судорожную попытку остаться беззвучной, и это, казалось, лишь подстегивало его — он толкнул два пальца внутрь, слегка сгибая их, от этой двойной стимуляции внизу живота скопился пульсирующий трепет, заставивший бёдра Гермионы мелко дрожать. — Малфой, чёрт… — её голос сорвался на беспомощный хрип. Гермиону сокрушительно швырнуло в оргазм. Чтобы не закричать, она впилась зубами в собственное запястье. Мышцы влагалища сжались вокруг его пальцев, изливаясь горячей влагой. Всё её тело выгнулось дугой, мелко дрожа от острого удовольствия. Малфой перехватил руку, аккуратно отнимая запястье от её губ. Он приник к израненной коже россыпью поцелуев, слизывая металлический привкус, а затем двинулся выше по предплечью. Его губы скользнули к плечу и вдоль линии груди, по которой между ключицами медленно стекала капля пота. Драко поднялся выше, увлекая Гермиону в поцелуй, и она мгновенно почувствовала солоноватый вкус собственной близости, интимный след только что пережитого ею пика. Но внутри полыхал пожар такой силы, что в голове не осталось ни одной мысли. Гермиона чувствовала всё то, что, по собственному мнению, совсем не должна была чувствовать. Её самость годами держалась на упрямом знании: она сама себе хозяйка, отдельная и свободная. Но в кольце рук Малфоя эта свобода капитулировала в секунду, превращаясь в полное поглощение. Он вытеснял из неё всю прошлую самостоятельность, заставляя буквально задыхаться от этой новой, постыдной и невыносимо нежной нужды в чужом теле. Пока его язык лениво исследовал её рот, ладонь опустилась на её ещё подрагивающий от спазмов живот, мягко поглаживая чувствительную кожу. Гермиона, ведомая ответным импульсом, опустила руку ниже и пальцами коснулась его члена. Он был горячим, до предела напряжённым и влажным от выступившей смазки. Стоило ей сжать ладонь и сделать первое робкое движение по всей длине, как Малфой резко прервал поцелуй и хрипло выдохнул. Он перехватил её за талию и перевернул на живот, увлекая на себя и заставляя встать на четвереньки. От неожиданности и вспыхнувшего чувства неловкости Гермиона чуть было не задохнулась. — Помни, о чём я говорил, Грейнджер, — обжёг её ухо шёпот Малфоя. — Ни единого звука. Когда он отстранился, Гермиона, пытаясь освободиться от удушающего плена собственной гривы, дёрнула головой и хлёстким движением перебросила все непослушные кудри на одно плечо, полностью обнажая для него изгиб шеи и спину. Это подействовало на Драко как детонатор — он мёртвой хваткой впился пальцами в её бёдра, фиксируя таз, и одним мощным толчком вошёл в неё. От неожиданности и распирающего изнутри объёма Гермиона всё же не удержалась — из горла вырвался короткий вскрик. Одержимый запредельным возбуждением, Малфой начал двигаться в ней. Каждый его толчок отзывался влажными шлепками их тел и заставлял Гермиону беспомощно подаваться вперёд, но его пальцы, до синяков впившиеся в её тазовые кости, каждый раз резко дёргали её назад, насаживая на всю длину. Она лишь беспомощно ловила ртом воздух, чувствуя, как внутри разгорается новый, едва выносимый пожар. Драко переместил ладонь с её бедра выше и надавил на поясницу, вынуждая сильнее прогнуться. Из-за изменившегося угла его член вошёл под самым болезненно-сладостным ракурсом, заставив Гермиону застонать. Или что-то пробормотать. Или чертыхнуться, кто уж там разберёт. Малфой вмиг среагировал. Он наклонился вперёд, накрыл её рот ладонью, заглушая звук, и резко сбросил темп, замедляя движения до мучительно-медленных толчков. — Я ведь предупреждал тебя, — хмыкнул он куда-то в висок, и его дыхание скользнуло по её коже. Гермиона беспомощно хныкала в его ладонь, изнывая от этой внезапной пытки медлительностью и невозможности сбросить напряжение. — Занять твой рот делом, Грейнджер, раз не умеешь молчать? Изнутри мгновенно полыхнуло едким стыдом, смешанным с удовольствием. О, Боже… Драко перехватил Гермиону за волосы у основания шеи, заставляя её немного запрокинуть голову, и сорвался на бешеный темп. Ей безумно не хватало его лица перед глазами, хотелось коснуться его губ, зацеловать, но его цепкая хватка не давала ни единого шанса перехватить контроль. Стены спальни и страх быть услышанными друзьями перестали существовать. Сделав несколько последних толчков, Малфой прохрипел и излился внутрь неё. Он подался вперёд и практически распластал Гермиону по матрасу, придавливая широким торсом к постели, но не спеша покидать её изнутри. Драко оставил россыпь мелких поцелуев на её плечах, а потом приник губами к косточке у основания шеи — этот жест, лишённый прежней ярости, ощущался интимнее, чем всё, что происходило между ними минутами ранее. Гермиона не понимала, как это вообще стало возможным. Тело всегда казалось ей последним бастионом. Его можно было изнурять, заставлять не спать, вести через страх и боль, но впустить туда другого человека — по-настоящему впустить, позволить ему увидеть себя без привычной собранности и всех тщательно выстроенных стен — было чем-то совсем иным. И всё же она это сделала. Драко Малфой держал в руках не её желание и даже не её привязанность, он держал её доверие в самой пугающей его форме, она позволила ему забрать контроль и оказаться так близко, как не позволяла никому. Гермиона позволила увидеть себя желающей, уязвимой, нуждающейся. Понимал ли он, что держит в руках часть её, которую никто и никогда не видел? И что, возможно, она держит в руках такую же часть его. Потому что иногда ей казалось, что существует два Драко Малфоя: один принадлежал миру — собранный из острых углов и привычки никогда не показывать, где болит. А другой появлялся только в темноте — тот, который смотрел на неё так внимательно, будто она могла исчезнуть, если он отвернётся. Тот который прикасался к ней одновременно с какой-то пугающей бережностью и неведомой доныне страстью. Гермиона поняла, что доверяет именно ему, человеку, которого, возможно, никто другой на свете никогда не встречал. Несколько часов назад она сидела на кровати и думала о том, как ошибалась в людях. Думала об Эрни и никак не могла избавиться от этого болезненного чувства внутреннего смещения, когда привычные вещи вдруг оказываются не там, где ты их оставил. Как если бы она вошла в собственный дом и обнаружила, что кто-то за время её отсутствия передвинул мебель. Всё осталось прежним: те же стены, те же окна. Но пройти по комнате уже невозможно — ты обязательно ударишься коленом о край стола, наткнёшься на кресло, вытянувшееся поперёк дороги, и только тогда поймёшь, что понятие «безопасно» никогда не имело отношения к месту. Оно всегда относилось к людям. А сейчас Гермиона лежала с Драко Малфоем, и именно рядом с ним, человеком, которого она когда-то ненавидела и от которого защищалась всеми доступными способами, её тело переставало готовиться к удару. Гермиона не смогла бы точно сказать, что именно произошло между двумя точками её жизни — той, в которой Малфой был катастрофой, и этой, где его присутствие приносило покой. Не понимала, когда он успел стать местом, в котором можно остановиться и не ждать немедленной боли. И если после каждого предательства внутри всё равно остаётся пространство для такого доверия, то что в человеке вообще можно уничтожить окончательно?