Глава 21

Пусть вас разбудят хорошие новости

Тело никогда не принадлежало Гермионе Грейнджер полностью. В детстве оно было проектом её родителей — достаточно ли она ест, не сутулится ли за книгами, не пора ли покупать новую школьную форму, потому что рукава снова стали короткими. Потом оно принадлежало Хогвартсу, который измерял её успехи не только оценками, но и тем, насколько высоко она поднимает руку на уроке, и как долго может просидеть над учебниками, забыв про сон и ужин. Затем пришла война и отняла у неё право считать собственное тело чем-то личным. Она была прожорлива по отношению к человеческой плоти. Война брала руки и заставляла их учиться убивать быстрее, чем писать письма. Брала ноги и приучала их бежать на звук взрыва, а не от него. Забирала спину, потому что человек постепенно забывал, что значит сидеть расслабленно. Крала сон и способность дышать полной грудью, не ожидая подвоха. Тело становилось инструментом, средством пережить ещё один день. Гермиона не смогла бы точно сказать, в какой именно момент перестала смотреть на себя как на девушку. Ей было десять, когда она впервые обратила внимание, что её передние зубы чуть крупнее остальных, и переживала из-за этого целую неделю. В тринадцать она искренне ненавидела свои волосы, которые жили по каким-то собственным законам природы. В пятнадцать ей казалось ужасно важным, чтобы платье на Святочном балу удачно подчёркивало талию. Когда всё это закончилось? Когда тело из предмета тщеславия превратилось в набор функций? Гермиона помнила лишь, что однажды утром посмотрела на своё отражение и увидела прежде всего человека, способного пройти несколько миль без отдыха, спать на голой земле и зашивать себе раны дрожащими пальцами. Красота перестала иметь значение, женственность — тоже. Даже возраст стёрся. А потом появился Драко Малфой. И всё смешал и испортил. Это была, пожалуй, самая несправедливая мысль, пришедшая ей за последнее время, но Гермиона не стала её отталкивать. Он смотрел на неё, и вдруг оказалось, что у неё есть шея, к которой можно прикоснуться, бёдра, которые способны дрожать не только от холода и страха, рот, который может открываться не для заклинаний и приказов. Есть сердце, и оно находится не где-то абстрактно внутри грудной клетки, а вполне буквально бьётся под рёбрами так сильно, что иногда ей становится трудно дышать. За последние дни она слишком часто чувствовала собственное тело. Неприлично часто. Она чувствовала его под руками Драко. Чувствовала и после того как он уходил, когда оставалась одна и вдруг обнаруживала, что вся состоит из странного, томительного жара, которому не могла придумать определения. Её собственное тело стало ей незнакомо: оно предавало её с поразительной лёгкостью, пугалось того, чего не следовало бояться, и хотело того, чего не следовало хотеть. И хуже всего было то, что какая-то часть Гермионы вовсе не стремилась вернуть прежний порядок. Возможно, существовало нечто бесконечно печальное в том, чтобы пережить войну и обнаружить, что ты настолько долго использовал собственное тело исключительно как средство выживания, что совершенно забыл: оно ещё и место, в котором живёт удовольствие. Она лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на Малфоя, который совершенно не был смущён собственной наготой. Небрежно накинутое покрывало сползло ему до талии, одна рука лежала под головой, другая — поверх живота, длинные пальцы расслабленно согнуты. Он выглядел совершенно спокойным — так, будто человеческое тело никогда не было поводом для стыда. Гермиона перевела взгляд на его плечо и тут же отвернулась. Невозможно. Она никогда к этому не привыкнет, никогда не научится спокойно лежать рядом с обнажённым мужчиной и не чувствовать себя человеком, который случайно оказался в чужой жизни. Её собственная нагота тоже не переставала её изумлять. Иногда ей казалось, что где-то внутри неё по-прежнему живёт девочка, которая краснела, переодеваясь в спальне перед соседками по факультету. И эта девочка сейчас находилась на грани обморока. — Ты опять слишком много думаешь, — произнёс Малфой, он даже не смотрел на неё — лежал с закрытыми глазами. — Откуда ты знаешь? — Ты становишься очень тихой. — Возможно я просто сплю. — Нет. Когда ты спишь, то хмуришься. — Не хмурюсь я во сне, не придумывай! — Ещё как. Гермиона поджала губы. Малфой приоткрыл один глаз и покосился на неё, в уголках его рта мелькнула улыбка. — Не понимаю, почему тебя это задевает. — Потому что я не хочу знать, что выгляжу раздражённой даже без сознания. — Поздно. Теперь это знание останется с тобой навсегда. Она сердито зыркнула на него, а потом все-таки рассмеялась, но тут же, опомнившись, торопливо выпрямилась — одеяло пришлось ловить обеими руками. Драко лениво повернул голову. — Что опять случилось? — Малфой, ты должен уйти. — Прошу прощения? Должен? — Да, ты всё совершенно верно расслышал. — Срочно? И вообще, что будешь делать, если я откажусь? — Очень. Насчёт второго…я еще не придумала, но возможно, прокляну тебя. Драко оглянулся на дверь, потом снова посмотрел на Гермиону. — Насколько я могу судить, она всё ещё закрыта. — Это не имеет значения. — Тогда я похоже чего-то не понимаю. — Малфой, не то чтобы это было делом принципа, но… Она сама не знала, что именно хочет объяснить. Что Гарри может прийти, чтобы поговорить о произошедшем на кухне? Что Джинни обладает нюхом ищейки и замечает вещи, которые не должны быть замечены? Что ей стыдно? Или что ей слишком хорошо? Драко наблюдал за ней несколько долгих секунд, потом медленно сел — простыня сползла ещё ниже. Гермиона немедленно отвела глаза, на что Малфой хрипло рассмеялся. — Грейнджер, ну не может же быть всё настолько плохо. — Чего-о? Ты вообще о чём? — О твоём внезапном приступе гриффиндорской святости. Ты же уже видела меня голым. — Знаешь, я думаю… — Несколько раз, причём весьма близко. — …тебе нужно заткнуться. — И теперь тебя смущает моё бедро? Да, определенно Гермиона Грейнджер никогда не сможет привыкнуть ни к собственной наготе, ни к его телу рядом, ни к этой необъяснимой способности Малфоя выглядеть так, будто конец света уже объявили, но у них всё ещё есть время посидеть на краю кровати и поговорить. Она нервно облизнула губы и попыталась спрятать лицо в складках одеяла. — Ты пытаешься завернуться в него целиком? — Ничего я не пытаюсь. — Ты невероятно забавная, когда смущаешься. Грейнджер, ещё немного, и мне придётся разговаривать с кучей ткани. Ей хотелось съязвить в ответ, но вместо этого она спросила: — Ты серьёзно собираешься умереть? — Ну, вообще-то я планировал это отложить на несколько десятилетий. — Малфой, я не шучу. — А я, по-твоему, развлекаюсь? Драко вытянул ноги и слегка откинулся назад, опираясь на ладони, потом протянул руку и осторожно поправил одеяло на её плече — Гермиона на секунду забыла, о чём они вообще говорили. — Мне нравится, как быстро ты отвлекаешься. Она нахмурилась. — Я никогда не отвлекаюсь от по-настоящему важных вещей. Врушка. — Нет? Тогда мы, наверное, всё ещё обсуждаем мою временную смерть. — Думаю, чары стазиса мне нравится больше остановки сердца. — Я тоже так думаю. Правда есть один недостаток. — Какой? — Если я проснусь, а ты будешь плакать, это окажется очень неловко. Она возмущённо посмотрела на него. — Малфой… — Просто хотел предупредить заранее. Гермиона хотела пихнуть его в плечо, но он поймал её за руку раньше, и вдруг, никуда не торопясь, поднёс её пальцы к губам и очень легко поцеловал костяшки. Так легко, что ей совершенно перестало хватать воздуха. Её волосы ещё хранили тепло его рук, губы всё ещё покалывало, и всё происходящее казалось странным смещением мира. Нагота несколько минут назад и разговор о смерти сейчас почему-то не противоречили друг другу. Напротив, они принадлежали одному и тому же месту — хрупкой области человеческой жизни, где тело внезапно начинает иметь невероятно большое значение. — Есть ритуал погружения. Магия замедляет всё настолько, что человек перестаёт отвечать признакам жизни — нет дыхания, пульса. Иногда даже невозможно уловить магический фон. Гермиона смотрела на его подвижные пальцы. Несколько минут назад они касались её кожи так, что у неё сбивалось дыхание. Теперь эти же пальцы лежали неподвижно, и она внезапно представила их холодными — картина вышла настолько отчётливой, что Гермиону передёрнуло. — Есть проклятия временного угасания. Они работают быстрее. — Дай угадаю, там есть какое-то «но». — Но! Некоторые из них оставляют после себя повреждения мозга. — Малфой, мы не будем обсуждать такие дерьмовые варианты. — Гермиона недовольно поджала губы. — Я тоже считаю, что это слишком высокая цена за возможность открыть дверь. Драко провёл ладонью по волосам и наклонился за футболкой, лежавшей на полу. Белая ткань выскользнула из его пальцев и снова опустилась на ковёр. Гермиона никогда раньше не видела его таким расслабленным и… обычным — просто мужчиной, который ищет свою одежду среди смятых простыней. — Если честно, мне вообще не нравится вся эта затея. — Да ты действительно не хочешь, чтобы я умер, — Малфой произносил это больше не для неё, а для самого себя. — Разумеется, не хочу, что за глупости! — Гермиона поморщилась, заметив смену интонации. Драко пристально смотрел на неё, и она постепенно перестала сердиться. Она знала этот его неприятно цепкий взгляд — кажется, её ответ поставил его в тупик. — О чём ты думаешь? — спросила она тише. — Просто это… странно. Думал это фигура речи, ну, люди постоянно говорят подобное. — Обычно потому, что имеют это в виду. Гермиона вдруг задумалась, сколько вообще людей за всю жизнь Малфоя чего-нибудь от него хотели. Наверняка неприлично много. От него ждали правильной фамилии, правильных друзей, правильных взглядов, правильного выбора. Потом, когда с правильным выбором всё окончательно пошло к чёрту, от него начали ждать раскаяния, полезной информации и предательства одних людей ради спасения других. Его ненавидели. Боялись. Им пользовались. Наверное, кто-нибудь его любил — Гермиона не собиралась быть настолько самонадеянной, чтобы отрицать и это. Но вопрос был даже не в любви. Боялся ли кто-нибудь проснуться однажды в мире, где Драко Малфоя больше нет? Гермиона посмотрела на него и почувствовала себя ужасно неловко. Вот уж действительно нашла время для подобных размышлений. Когда Малфой наконец оделся и уже собирался выскользнуть из её комнаты, он задержался у двери, положив ладонь на ручку. Гермиона решила, что он сейчас скажет что-нибудь напоследок, наверняка язвительное и совершенно не обязательное, но Малфой молча обернулся, вернулся к кровати и наклонился к ней. Его губы коснулись её виска. Поцелуй вышел таким коротким и естественным, будто Драко целовал её уже сотню раз и собирался поцеловать ещё столько же. — Спи, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто собираешься провести ночь, терроризируя собственный мозг. Если уснёшь раньше рассвета, я буду считать это личным достижением. — Ты невероятно самонадеян. — Да, и не собираюсь это скрывать. — Уходи. — Уже выгоняешь меня, а я ведь только начал тебе нравиться. Гермиона ещё несколько секунд смотрела на него, а потом вдруг рассмеялась. И Драко Малфой невольно отметил, что ради этого звука, наверное, действительно можно ненадолго умереть. Гермиона не уснула. По крайней мере, сначала ей казалось именно так. Она лежала лицом к окну и смотрела сквозь ресницы на тусклый прямоугольник стекла. Сон, обычно такой бесцеремонный в самые неподходящие часы, сейчас ходил где-то рядом и не приближался. Наверняка тоже не был уверен, имеет ли право входить в комнату после всего, что здесь произошло. Гермиона перевернулась на другой бок, потом обратно. Простыня намоталась вокруг колен, подушка стала слишком тёплой, волосы неприятно щекотали шею. Она закрыла глаза и почти сразу почувствовала Малфоя. Он остался теплом, которого давно уже не могло быть, и запахом на подушке. Остался в тишине после двери, закрывшейся за ним, и в собственном имени, которое Гермиона теперь никак не могла заставить звучать по-прежнему. Драко Малфою скоро придётся умереть. Она вдумчиво повторила это про себя ещё раз. Малфой — это получалось. В этой фамилии помещалось всё необходимое: неприязнь, светлая макушка над слизеринским столом, презрительно растянутые слова, годы, за которые они успели причинить друг другу достаточно зла, чтобы никогда не оказаться в одной постели. Но Драко всё делал иным. Драко был человеком, который несколько минут назад одевался в темноте её комнаты. Который раздражался, смеялся, спорил с ней и почему-то вернулся от самой двери, чтобы поцеловать её в висок. У него были холодные пальцы, дурная привычка отвечать вопросом на вопрос и совершенно невыносимая манера смотреть на неё свысока, когда Гермиона говорила что-нибудь, к чему он не успевал подготовиться. Наверное, именно поэтому она никак не могла уснуть. Пока Гермиона бодрствовала, мир всё ещё содержал в себе Драко Малфоя, и она суеверно боялась закрыть глаза надолго, потому что утро приближало тот день, когда его в мире могло больше не оказаться. Через некоторое время она сдалась. Гермиона выбралась из кровати, накинула старый свитер поверх футболки и, стараясь не смотреть на слишком явные следы его недавнего присутствия, тихо открыла дверь. Из коридора повеяло холодом. Гермиона спускалась босиком, осторожно перенося вес с пятки на носок, и всё равно то и дело морщилась — то от ледяных досок, то от очередного особенно громкого скрипа. На последних ступенях она заметила полоску света, лежавшую поперёк тёмного коридора. Гарри сидел за столом. Перед ним стояла чашка, рядом лежал раскрытый пакет с печеньем, а в руках он держал то ли письмо, то ли какой-то старый листок, который исчез под ладонью быстрее, чем Гермиона успела его рассмотреть — рефлексы у них всех давно стали лучше воспитания. — Ой, — вырвалось у неё, и она тут же почувствовала, как к лицу приливает жар. Неловкость накрыла её с такой силой, что на секунду она перестала понимать, как именно нужно стоять. Руки оказались лишними, ноги — тоже, а собственное лицо наверняка выглядело ужасно предательским. Она совершенно не вовремя подумала, слышно ли было хоть что-нибудь из того, что происходило наверху несколько часов назад. Слышал ли Гарри, как скрипела кровать, как она слишком резко втягивала воздух, Малфой смеялся ей в кожу, и как они оба забывали, что находятся в доме не одни. Боже. Перспектива того, что Гарри Поттер мог услышать её с Драко Малфоем, едва не заставила Гермиону немедленно развернуться и уйти обратно наверх, где можно было умереть от стыда с минимальным количеством свидетелей. — Привет, — произнёс он негромко. — Я думал, все уже спят. — Я тоже так думала. — Гермиона прошла к шкафчику, открыла его и только потом вспомнила, что чашки стоят на полке прямо перед ней. — О себе, во всяком случае. — Тяжёлые думы? Она достала кружку с трещиной у ручки. — А у нас бывают другие? Гарри чуть улыбнулся и подвинул к ней чайник. — Иногда Рон думает, что будет есть на завтрак. Это, кажется, довольно лёгкая категория. — Ну, это как посмотреть, для Рона — вопрос почти философский. — Особенно овсянка. Гермиона фыркнула, и напряжение в груди немного ослабло. Она налила себе чай, села напротив Гарри и обхватила кружку ладонями, позволяя горячей керамике понемногу возвращать ей ощущение собственного тела, существующего не только в памяти о чужих руках. — Джинни спит? — Да, перед сном она сказала, что, если на днях Малфой действительно временно умрёт, а я попытаюсь пошутить про это за завтраком, она швырнёт меня в море. — А ты собирался? — Нет, конечно, о чём ты говоришь. Она посмотрела на него с сомнением, Гарри выдержал секунды три. — Ладно, возможно, в голове уже была одна очень плохая шутка. Гермиона широко улыбнулась, но след веселья быстро исчез с её лица после следующего вопроса Гарри. — Ты как? Давай только честно. Вопрос был простой, и она могла без лишних расшаркиваний ответить «нормально». Могла сказать, что волнуется из-за ритуала, или уйти в детали, где безопаснее: стазис, магический фон, родовая привязка, защита поместья. Но Гермиона устала прятаться за сложными словами. — Не знаю. Он кивнул, будто это был вполне полноценный ответ. — Я тоже. — А ты почему? — Потому что впервые за всю жизнь я, кажется, на стороне Малфоя. Гермиона замерла — чай обжёг ей нижнюю губу, и она осторожно поставила кружку на стол. — В ситуации с Эрни? Гарри провёл пальцем по краю чашки, стирая каплю чая, потом отломил кусочек печенья, но не съел его. — Макмиллан не должен был рассказывать. — Ты правда так думаешь? — Да. Он испугался, я понимаю. Я даже не думаю, что он хотел сделать что-то плохое. Но испуг — не всегда хорошее оправдание, хотя мы почему-то постоянно пытаемся сделать из него какую-то благородную причину. Гермиона смотрела на него, не зная, что сказать. Гарри поморщился. — Не смотри так. Я не собираюсь вступать в общество защиты Малфоя, если такое существует. Уверен, он сам себя защищает с омерзительной эффективностью. Она опустила взгляд. — Не думаю, что это только из-за Эрни. — Знаю. — Нет, ты не… — Гермиона, — мягко перебил Гарри, и в этом было что-то настолько старое, школьное, что она сразу замолчала. — Я не знаю всего. И, честно говоря, не уверен, что хочу знать всё про Малфоя — у меня тоже есть пределы развития. Она невольно рассмеялась. — Я думаю, что Эрни хороший человек. И всё равно мне больно от того как всё получилось. Гарри кивнул. — Не уверен, что это противоречие. — Раньше мне казалось, что противоречия обязательно нужно разрешать. — Раньше ты была ужасно занудной. Гермиона задорно прищурилась. — Была? — Я выбираю оптимизм. Она толкнула его ногой под столом. Гарри хмыкнул и откинулся на спинку стула, посмотрев в сторону лестницы, а потом обратно на подругу. — Он не так плох, как мне хотелось бы. Гермиона замерла, ошеломлённая услышанным. — Кто? — Малфой. Она попыталась сделать вид, что сердце не среагировало на это имя так глупо и заметно. — Это не значит, что я собираюсь забыть всё, что было — не собираюсь. Я очень удобный человек в этом смысле: могу одновременно помнить, что он был отвратительным хорьком, и видеть, что сейчас он пытается сделать что-то правильное. — Он бы гарантированно выбесился на такую формулировку. — Отлично. Передай ему при первом удобном случае. — Пожалуй, я умолчу. Оставим это между нами. — Трусиха. — Осторожнее, Гарри, я всё ещё могу рассказать Джинни про твою плохую шутку. — Шантаж — вот настоящая Гермиона Грейнджер. Что-то внутри неё понемногу расслаблялось. Всё это время Гермиона носила в себе неприятную уверенность, что Малфой по-прежнему существовал здесь отдельно от остальных, и любое хорошее слово о нём придётся сначала оправдывать. Но Гарри сидел напротив, ел печенье и говорил о нём без всей этой ожидаемой тяжести. Всё происходящее казалось неимоверно важным. Возможно, потому что Драко сам ещё этого не знал, и Гермионе просто отчаянно требовалось убедиться, что за время, которое ему оставалось, он успел стать для кого-то бо́льшим, чем просто длинный перечень ошибок. От этого Гермионе захотелось плакать, и она прикусила губу, чтобы остановить порыв. Гарри, как всегда в худшие и лучшие моменты их жизни, сделал вид, что не заметил, он только пошуршал пакетом и подвинул печенье ближе к ней. — Ешь. — Я не хочу, Гарри. — Тогда держи в руках и делай вид, что ешь — мне будет спокойнее. Она взяла одно печенье. — Ты становишься всё больше похож на Молли. — Бр-р-р, страшно! Гермиона снова рассмеялась, на этот раз громче, и тут же зажала рот ладонью, прислушиваясь к дому. Никто не проснулся. Гарри смотрел на неё с неподдельной нежностью. — Иди спать, Гермиона. — Я уже пыталась уснуть, ничего не вышло. — Попробуй ещё раз. Иногда вторая попытка лучше первой. Она поднялась, забрала кружку и отнесла её к раковине — вода из крана сначала кашлянула ржавчиной, потом пошла ровнее, и Гермиона несколько секунд смотрела, как чайные разводы исчезают в сливе. Когда она обернулась, Гарри уже снова сидел над своим листом бумаги, но не читал. — Гарри? — М-м? — Спасибо. Он не стал спрашивать за что, только кивнул. — Спокойной ночи. — Уже ведь утро. — Тогда тем более — нужно срочно спать, пока никто не заметил. Гермиона вышла из кухни гораздо тише, чем вошла. По всем законам её сознания она должна была и дальше лежать без сна, прокручивая в голове каждую деталь ритуала, проверяя и перепроверяя собственные расчёты. Она знала себя достаточно хорошо, чтобы ожидать именно этого. Но вместо тревоги чувствовала какую-то странную, тяжёлую сытость души. Сновидение началось с моря. Оно дышало медленно и ровно, подбираясь к берегу и каждый раз немного не доходя до ног Гермионы. Вода оставляла на мокром песке белую пену и мелкие ракушки. Небо над ним было светлым до прозрачности, и весь мир казался очищенным от войн. Гермиона шла босиком вдоль берега. Она не знала, откуда пришла и куда собиралась идти, однако это совершенно её не тревожило. В нескольких шагах впереди шёл мальчик, худой, со светлыми платиновыми волосами, на нём были чёрные шорты и тёмный свитер с закатанными рукавами, слишком тёплый для такого дня. Мальчик бродил у самой воды и иногда нагибался за камнями, долго выбирая их среди ракушек и мокрого песка, а потом бросал в море. Гермиона смотрела на его затылок и уже знала. Драко. Она смотрела на узкие детские плечи, и пыталась совместить этого ребёнка с человеком, оставшимся где-то за пределами сна. Он наконец повернулся. Лицо оказалось совсем юным, только глаза почему-то не изменились. Серые, внимательные, слишком серьёзные для ребёнка. Гермионе сразу захотелось подойти ближе и рассмотреть его хорошенько, найти хотя бы одно доказательство того, что это действительно Драко Малфой, хотя доказательства ей совершенно не требовались. — Ты долго, — произнёс он с лёгким укором, будто они условились встретиться здесь ещё очень давно. Они шли дальше, песок был тёплым, море время от времени касалось их ступней, и Драко без умолку рассказывал ей о камнях: гладкие можно было оставлять себе, белые лучше не трогать, а те, в которых море проделало дырку, обязательно следовало бросить обратно. Иначе они начинали скучать. Гермиона спросила, откуда он знает, и мальчик посмотрел на неё с недоумением, явно не понимая, зачем взрослые задают вопросы о вещах, которые и без того всем известны. Берег закончился внезапно. Прямо из песка поднималась старая каменная арка, и Драко прошёл под ней первым, даже не замедлив шага. За ней начинался коридор Малфой-мэнора: высокий, холодный, с тёмными портретами на стенах и мраморным полом, в котором отражалась вода. Она растекалась тонким слоем, обволакивая их ступни, и Гермиона увидела, что на поверхности плывёт апельсиновая кожура, размокший клочок пергамента, исписанный детским почерком, а потом белая лента, которую Драко попытался поймать носком ботинка и промахнулся. Гермиона посмотрела вниз. Там был ещё один Мэнор. Он уходил под воду целиком: тёмные рамы, длинный коридор, ведущий куда-то в глубину. Гермиона видела собственное отражение и маленькую светлую голову рядом. — Это не настоящее, — попыталась возразить Гермиона, хотя голос её звучал неубедительно. — Какая роскошь, — отозвался мальчик. — Уметь отличать. Она почувствовала, как страх поднимается внутри неё тяжёлым медленным приливом. Гермиона проследила за взглядом Драко и увидела огонь. Сначала он был маленьким — один золотой язычок, дрожащий в конце затопленного коридора. Оно медленно росло, занимая всё больше пространства, пока Гермиона не поняла, на что смотрит. Адское пламя. Огонь двигался вперёд медленно и уверенно, с жуткой размеренностью хищника, которому некуда спешить, потому что добыча всё равно принадлежит ему. Внутри его тела что-то непрерывно менялось и рождалось заново. Из огненной массы вытягивались длинные шеи, раскрывались пасти, возникали морды зверей. Между вспышками проступали обрывки чужих жизней — лестницы, оконные рамы, ветви деревьев, лица, и Гермионе почудилось, что она смотрит в желудок существа, которое помнит всё, что когда-либо пожирало. Вода на полу зашипела. Воздух стал густым и раскалённым, его было больно втягивать в лёгкие. Она стиснула маленькую ладонь. — Бежим. Но мальчик не двинулся с места. — Он пришёл за мной, — пробормотал Драко. — Нет-нет, пойдём, мы успеем! — Пришёл. Гермиона потянула его сильнее, но пальцы вдруг начали выскальзывать из её руки. Кожа под её ладонью стремительно нагревалась, по рукаву мальчика пробежала искра. — Я не позволю, не позволю. — Она не узнавала собственный голос. — Ты всегда так говоришь. Она опустилась перед ним на колени, обеими руками обхватила его лицо и прижалась губами к виску. Так целуют в больничных коридорах, когда нечем помочь и остаётся лишь прикосновение, единственное, что человек способен предложить другому перед лицом чего-то огромного и жестокого. — Я здесь. Пальцы Драко вцепились в её одежду так сильно, что ткань натянулась на груди. Гермиона накрыла его руки своими и сжала, не зная, что ещё можно сделать. Она должна была суметь удержать ребёнка. Это не могло оказаться слишком трудной задачей. Но жар уже добрался до них. Огонь поднялся выше, раскрываясь вокруг Драко огненным цветком. Пламя охватило его плечи, поползло по шее, коснулось волос, и тогда мальчик закричал. Этот крик не принадлежал миру снов. Гермионе показалось, что звук проходит сквозь неё, раздвигает рёбра, проникает под кожу и остаётся там навсегда, превращаясь в одну из тех вещей, от которых невозможно избавиться, как невозможно забыть лицо человека в минуту его величайшего страха. Она закричала вместе с Драко, потянулась к нему, схватила за руки, попыталась вырвать из огня, прижать к себе, спрятать внутри собственного тела, но огонь всё равно его забрал. Ладони сомкнулись на пустоте, а на мокрый мрамор посыпался лёгкий серый пепел. Гермиона бросилась собирать его. Сгребала обеими руками, прижимала к груди, пыталась удержать каждую крупицу, но пепел становился мельче от её прикосновений, просачивался между пальцами и смешивался с водой. И чем отчаяннее Гермиона пыталась его спасти, тем меньше Драко у неё оставалось. Она проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что она всё ещё стоит посреди того коридора и дышит дымом, а где-то совсем рядом продолжает трещать огонь, пожирая детский голос. Её собственное сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в горле, и только спустя несколько секунд она поняла, что лежит в своей постели, где нет Малфой-Мэнора или адского пламени. Слёзы стекали по вискам и холодили кожу за ушами. Подушка под щекой была влажной, и Гермиона смотрела в потолок, ничего не видя перед собой. Ей приснился ребёнок. И во сне она его не спасла.

***

Весь следующий день они отметали один вариант за другим. Гермиона с самого утра чувствовала себя неважно. Она почти не спала, но дело было даже не в усталости: та была ей знакома и обычно неплохо поддавалась кофе. Сегодня мысли двигались с небольшой задержкой, а чашка несколько раз остывала у локтя совершенно нетронутой. Сон закончился несколько часов назад, однако не ушёл вместе с ночью. От него осталось неприятное ощущение дыма там, где никакого дыма не было, и память о маленьких пальцах, которые она всё ещё иногда чувствовала на своей одежде. Напиток живой смерти отпал одним из первых, хотя поначалу он даже показался Гермионе самым очевидным решением. Зелье не убивало в привычном смысле слова — оно погружало человека в состояние настолько глубокого сна, что того невозможно было разбудить обычной магией. Дыхание становилось редким и поверхностным, сердце замедлялось, тело остывало. Со стороны это выглядело пугающе близко к смерти, но чем больше они читали, тем отчётливее проступал изъян — напиток живой смерти никогда не был смертью. Его магия строилась на сохранении — он не отсекал человека от жизни, а, напротив, бережно удерживал её внутри него, запечатывал, как свечу под стеклянным колпаком. Следом исчезли чары стазиса. Они казались многообещающими лишь до тех пор, пока Джинни не добралась до старых медицинских трактатов. Стазис ничего не убивал. Он лишь замедлял жизнь до состояния, в котором человек становился похож на погружённое в янтарь насекомое: дыхание едва заметно, пульс редкий, магический фон ослаблен, но всё ещё присутствует. Жизнь продолжала существовать, просто двигалась так медленно, что со стороны казалась неподвижностью, но для древней магии дома этого могло оказаться более чем достаточно. Потом они перешли к растениям. Невилл долго объяснял действие редких трав и паразитических лоз, способных ввести человека в состояние глубокого магического сна, настолько тяжёлого, что тело начинало существовать по законам зимней спячки. Однако и здесь обнаруживался изъян — подобные растения не скрывали жизнь и не останавливали её. Они делились с человеком собственным существованием, временно превращая его в нечто промежуточное между животным и растением. Для целителей это иногда становилось спасением. Для подозрительной древней магии подобное превращение могло выглядеть именно тем, чем и являлось на самом деле: попыткой обмана. К вечеру они вновь вернулись к ритуалу погружения. Он оказался старым настолько, что часть источников противоречила друг другу, а некоторые и вовсе были написаны языком, который Гермионе пришлось переводить почти по слову. Когда-то этот ритуал использовали колдомедики и невыразимцы, пытаясь выиграть время у смерти, его применяли редко и всегда неохотно. Человека помещали в центр двойного рунического круга. Внешний круг связывался с телом, внутренний — с магическим ядром и сознанием. Руны работали как якоря, удерживающие обе части соединёнными даже тогда, когда между ними начинала растягиваться опасная, неестественная дистанция. Затем произносилось заклинание погружения — сердце останавливалось, дыхание прекращалось. Иногда невозможно было уловить даже слабейший магический фон. Человек становился отсутствием. — Поэтому ритуал и перестали использовать — не было никаких гарантий. Иногда люди возвращались сразу, иногда — через часы, а иногда не возвращались вообще. Но если наша теория вообще способна сработать, … то только так, — Драко потянулся к лежавшему рядом клочку пергамента и взял мел, а затем опустился на колени и начал чертить руны прямо на полу. Гермиона почувствовала, как кровь медленно отливает от лица. Он отложил мел, и белая пыль осталась на его пальцах. Гермионе захотелось накрыть эти пальцы своими и стереть каждую линию, каждую руну, каждую мысль, которая привела их к разговору о том, каким способом лучше всего умертвить Драко Малфоя. Когда решение наконец было принято, облегчения не испытал никто. Напротив, возникла новая проблема — им предстояло каким-то образом доказать, что всё это вообще имеет смысл. По итогу Драко сам предложил способ проверки. Теперь на его виске темнел след от чернил — Гермиона заметила его ещё час назад и почему-то не могла перестать смотреть. — Библиотека. Пока жив наследник она запечатана для других. Гермиона уже открывала рот, когда её опередила Джинни. — Подожди-ка, а Нарцисса? — А что Нарцисса? — Она же… жива. — Да. — Значит, дом всё ещё должен её учитывать. — А, ты об этом. Нет, это так не работает. — Как так? — Слушай, Уизли, родовая магия Малфоев создавалась несколько столетий назад людьми, считавшими, что женщины существуют исключительно для продолжения рода и украшения семейных портретов. Джинни презрительно поморщилась. — Потрясающе, то есть огромный древний магический артефакт построен на сексизме? — По сути, вся британская аристократия построена на сексизме. — И магия это поддерживает? — Магия поддерживает любую глупость, если её повторять несколько сотен лет подряд. Гермиона фыркнула прежде, чем успела себя остановить, Драко тут же посмотрел на неё. — Ты тоже хочешь выступить с речью о правах женщин? — Вовсе нет. — Думаю, ты сейчас врёшь. — Ладно, я действительно пытаюсь осознать, что один из самых могущественных магических домов страны функционирует по принципу: если у тебя нет фамилии Малфой и определённого набора органов, можешь проваливать. По комнате прокатился смех, но тут же стих. Все понимали, если ритуал сработает и Малфой-мэнор признает Драко мёртвым, семейная библиотека окажется открыта. Дом начнёт вести себя так, словно наследника больше нет, но, если дверь останется закрытой, тогда им придётся признать, что они всё это время шли по ложному следу, и что древняя магия понимает смерть совсем не так, как понимают её люди.

***

Гермиона продержалась до полуночи. Ей казалось, что этого достаточно, чтобы считать попытку достойной. Достаточно долго она лежала под одеялом, рассматривая трещину на потолке, которая тянулась от стены к окну и напоминала русло высохшей реки. Довольно долго убеждала себя, что происходящее завтра ничем не отличается от десятков других безумных планов, через которые они уже проходили. Они всё проверили. Невилл перепроверил. Дин перепроверил после Невилла. Гермиона отбросила одеяло и села. — Это смешно, — пробормотала она в пустоту. Пустота не возражала. Через несколько минут Гермиона уже шла по коридору, раздражённая собственным поведением настолько, что даже перестала стыдиться его. Она просто собиралась поговорить, только поговорить. Если кто-нибудь когда-нибудь напишет историю её жизни, эту ложь следовало бы выбить на надгробии. Дверь оказалась приоткрыта ровно настолько, чтобы это выглядело приглашением. Гермиона остановилась, испытывая внезапное желание развернуться и уйти обратно. Участница войны, ведьма, способная обезвредить проклятие четвёртого класса сложности — уму непостижимо. Она осторожно толкнула дверь двумя пальцами. В комнате горела только настольная лампа, её жёлтый свет растекался по стенам, собираясь в тёплые лужицы на полу и краю кровати. Малфой лежал поверх покрывала, вытянувшись во весь рост. На нём были только домашние штаны, а раскрытая книга покоилась на согнутом колене. — Если ты собираешься стоять там до утра, я могу для удобства принести тебе стул. — Я всё время думаю о том, что может пойти не так, — выпалила Гермиона, прежде чем успела передумать. — Это потому, что ты Гермиона Грейнджер. Если бы ты об этом не думала, я бы точно решил, что что-то окончательно закоротило в твоём вечно анализирующем мозгу. Но всё может пойти не так, — тихо произнёс он. — Завтра или через неделю. Ну, или через десять лет. Это никогда не менялось. Гермиона поняла: если сейчас начнёт говорить правду, и признается, что ей страшно до тошноты, а весь вечер она только и делает, что представляет десятки способов потерять его, он немедленно превратит всё это в шутку. Просто потому что он не знает, что делать с чужой нежностью, когда она направлена на него. Драко никогда не жил так, будто его обязательно должны сохранить. С самого детства вокруг него существовали долг, фамилия, ожидания, ответственность, страх, чужие амбиции и решения. Всегда находилось что-то важнее него самого — такие вещи прорастают глубоко, вплетаются в кости, становятся частью того, как человек смотрит на мир и какое место отводит себе в нём. Поэтому Гермиона проглотила все признания целиком, оставив только крошечный осколок того, что действительно хотела сказать. — Можно я немного побуду здесь? Драко наблюдал за её передвижениями с ленивым вниманием хищника, давно сытого и потому не испытывающего необходимости двигаться без причины. Наконец он прикрыл книгу и похлопал ладонью по свободной стороне кровати. — Иди сюда. Несколько секунд она продолжала стоять возле кровати, хотя приглашение было предельно ясным. В этом не было неловкости, скрытого подтекста или чего-либо ещё, что требовало бы расшифровки — Малфой просто подвинулся, освобождая место рядом с собой, и вернулся к книге. И всё же Гермиона медлила. Наконец она осторожно легла поверх покрывала и уставилась на расстояние между собой и Драко — совсем небольшое, но достаточное для того, чтобы делать вид, будто ничего особенного не происходит. Только это было ложью, потому что происходило. И, возможно, гораздо больше, чем она была готова признать. Гермиона бесчисленное количество раз засыпала рядом с людьми, которых любила. Она лежала плечом к плечу с Гарри на полу палатки, пока за тонкими стенками бесновалась зима. Засыпала рядом с Джинни после бесконечных ночных разговоров, когда слова постепенно превращались в сонное бормотание. Делила кровать с Роном, не задумываясь о том, куда деть руки и почему собственное сердце вдруг начинает биться громче обычного. Тогда близость была простой, она существовала сама по себе, не требуя объяснений. Но рядом с Драко всё почему-то меняло форму. Каждый его вдох становился заметным. Каждый шелест страницы заставлял прислушиваться. Даже тишина между ними ощущалась иначе — чем-то живым и растянутым между двумя людьми. Когда её тревога перестала заканчиваться на себе самой? Её ужасало это донельзя простое обстоятельство. Если завтра что-то случится с Малфоем, это не останется ещё одной потерей среди множества других. Она проломит в ней дыру. Настоящую. Такую, через которую потом годами будет задувать ветер. — Ты собираешься прожечь меня взглядом или всё-таки ляжешь нормально? — Я лежу нормально. А вот тебя вообще ничего не беспокоит, Малфой? Иногда эта твоя невозмутимость просто поражает! — Меня беспокоит многое. — Вот отчего-то я тебе совсем не верю, приведи пример. — Ну, представляешь, завтра мне придётся умереть, а сегодня ты бесцеремонно заняла большую часть моей кровати. — Это наглая и абсолютно необоснованная ложь, я лежу практически на краю. — Хорошо, убедила. Ты захватила половину. — Треть. — Грейнджер, ты сейчас торгуешься за площадь матраса? — Принципиально. Ну, и немного из вредности. — Это невероятно возбуждает. Она издала звук, полный искреннего отвращения. — Ты считаешь Малфой-мэнор своим домом? — Гермиона поморщилась от того как неожиданно прозвучал вопрос, на который, кажется, она уже заранее знала ответ. Несколько секунд Драко молчал, кончик его пальца остался между страниц книги, удерживая место, на котором он остановился. — Нет. Я никогда, если быть честным, не понимал, как можно чувствовать себя дома в поместье размером с небольшое государство. Там было сорок две комнаты, которые никто не использовал, пять гостиных, семейная часовня и павлины. Но ноль процентов уюта. — Павлины? — Тринадцать. Однажды, когда мне было пять, я заблудился между западным крылом и оранжереей и три часа не мог найти обратную дорогу. — И как ты… — Гермиона пространно махнула рукой, подзывая слова, — …нашёл выход? — Меня искали шесть эльфов и мать. А отец решил, что, если я не могу найти дорогу домой, значит, не особенно её заслуживаю. — Он действительно так сказал? — На Гермиону обрушилось огромное чувство неловкости, но Малфой выглядел совершенно невозмутимым. — У него была теория, что детей нельзя жалеть. — Как удобно, если не собираешься никого жалеть. Драко усмехнулся. — В его защиту стоит сказать, что он распространял это правило и на себя. Гермиона сомневалась, стоит ли продолжать этот разговор, поэтому была искренне благодарна Драко, резко сменившему тему. — Один из павлинов меня ненавидел. — Возможно, он просто чувствовал конкуренцию. Малфой фыркнул и окончательно отложил книгу. — Этот пернатый мерзавец подкарауливал меня возле пруда. Однажды он загнал меня на дерево. — Погоди, Драко Малфоя, который на первом курсе грозился пожаловаться отцу на любую царапину, терроризировала домашняя птица? — У него был чудовищный клюв. Драко удивленно вскинул брови, когда Гермиона закашлялась в безуспешной попытке подавить смех. — Тебя веселит чужая травма. — Если только совсем чуть-чуть. — Она сощурилась и красноречиво свела большой и указательный пальцы. — Знаешь, ты бы совершенно точно была каким-нибудь отвратительным магическим существом… — Что-о? — …точно что-то между книззлом и нюхлером… — Что ты несёшь, это бессмыслица какая-то! — … ведь книззлы подозрительные, упрямые и считают себя умнее всех вокруг, а нюхлеры не могут пройти мимо хоть одной интересной вещи. — Ты закончил меня классифицировать? — Пока да. — Хорошо. Тогда моя очередь. — Думаю, ты не сможешь придумать ничего оригинального, но начинай. — Малфой сложил руки на груди Гермиона некоторое время разглядывала его так внимательно, что он начал заметно нервничать. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, насколько вообще мог нервничать Драко Малфой. — Ты не дракон. — Думаю, это было бы сокрушительно разочарование для моей семьи. — Нет, правда, было бы слишком очевидно. — Всегда мечтал услышать, что недостаточно драматичен для собственного имени. Она проигнорировала это замечание. — И не гиппогриф. — Потому что?.. — Потому что гиппогрифы честные. Они не станут красть тетради из чужих гостиных ради зацепок. Малфой возмущённо тряхнул головой. — Пф, это было вынуждено, Грейнджер. А остальное уже попахивает клеветой. — Брось, ты врёшь так же легко, как дышишь. Он задумчиво пошевелил пальцами. — Продолжай. Мне почти начинает нравиться этот эксперимент. Гермиона прикусила губу — на самом деле ответ пришёл ей почти сразу, и именно поэтому она несколько секунд молчала. — Ты был бы фестралом. Малфой моргнул. — Ты могла придумать что-то ещё более мрачное? — Нет, послушай. Он жестом показал, что готов выслушать этот неизбежный абсурд. — Все думают, что фестралы страшные порождения тьмы, а потом подходят ближе и понимают, что они просто тихие. И никого не трогают, если их не злить. — Так значит, такое вот твоё представление обо мне? — Думаю, что иногда именно так я тебя и вижу, — честно призналась Гермиона и перевела взгляд на потолок. Почему-то стало неловко, гораздо более неловко, чем должно было быть после разговора о павлинах. — И ещё, — неуверенно продолжила она, — люди видят фестралов только после того, как переживут что-то очень болезненное. В комнате повисла короткая тишина. — Грейнджер. — М-м? — Кажется, это самое извращённое, что я слышал в свой адрес. — Драко почесал лоб, стараясь скрыть ухмылку, но Гермиона всё равно успела её заметить. — Я всё равно думаю, что тебе понравилось моё сравнение. Оно очень точное. И…оригинальное. Ветер царапнул ветви о крышу. — Всё, Грейнджер, пора спать. — Малфой одним ленивым движением выключил лампу. — Ты бываешь таким ужасно властным, что хочется тебя треснуть. — Она замолчала, а потом приняла собственную готовность признать, что не хочет оставаться в одиночестве этой ночью. — Можно я посплю здесь? — Ты ведь понимаешь, что если останешься здесь до утра, кто-нибудь обязательно это заметит? — Уйду рано утром, — пробормотала Гермиона. Малфой лежал на спине, закинув одну руку за голову. В темноте было невозможно разобрать выражение его лица, но она почему-то знала, что он сейчас смотрит на неё со смесью скепсиса и снисходительности. — Тогда засыпай уже. Правда заключалась в том, что Гермионе было абсолютно плевать. Удивительно, насколько быстро некоторые страхи теряют над человеком власть. Раньше ей казалось, что чужое мнение может на что-то повлиять, что нужно вечно оправдываться, подбирать слова и контролировать, что о тебе подумают. А потом пришла война, и люди, которых она любила, стали исчезать один за другим. Все её незыблемые правила оказались бесполезным мусором. Жизнь ломается слишком легко и без предупреждения. И если завтра их мир может окончательно измениться, глупо тратить остатки сил на то, чтобы переживать из-за чьего-то случайного взгляда у двери. Пусть увидят и сделают выводы. Пусть даже окажутся правы. Гермиона повернулась набок. Глаза постепенно привыкали к темноте, и она различала очертания его плеча, беспорядок светлых волос на подушке, слышала его дыхание. Засыпая, Гермиона почувствовала, как матрас едва заметно качнулся под его весом, а затем её плеча коснулась тяжёлая тёплая рука. Никаких слов не последовало, Драко просто подтянул её ближе к себе, уткнулся носом в волосы и затих. Сон пришёл тихо и забрал её прежде, чем она успела понять, в какой момент перестала сопротивляться. В ту ночь Драко Малфою снился Малфой-мэнор. Ему было девять. Он стоял в длинной галерее второго этажа, где окна тянулись от пола до потолка и выходили на зимний сад. За стеклом падал снег, огромные белые хлопья медленно кружились среди тёмных ветвей, и мир казался тихим до странности, будто кто-то накрыл его стеклянным колпаком. В детстве Драко любил такие дни — снег делал поместье меньше, и в эти часы огромный дом переставал напоминать музей, построенный для давно умерших людей. Тревога зародилась ещё до того, как он увидел отца. Люциус стоял в библиотеке возле высокого окна, спиной к комнате, руки были сцеплены за спиной. Точно так же он стоял сотни раз в его детстве. Когда ждал объяснений. Ну, или был разочарован. Где-то глубоко под рёбрами возникло старое ощущение — то самое, которое появлялось каждый раз, когда дверь за его спиной закрывалась, оставляя их вдвоём. — Ты снова думаешь, что сумеешь всё изменить. — Ты мёртв. — Это никогда не мешало мне быть правым. На секунду Драко показалось, что за окнами нет сада, только бесконечное чёрное море. — Всё повторится, сын. Ты снова будешь считать, что успеваешь и в этот раз окажешься умнее судьбы. Иди к ней, — произнёс Люциус. — Пока ещё можешь. А затем сон раскололся надвое, как старое зеркало под ударом молота.

***

Перемещение резко оборвалось. Гермиона глубоко вдохнула и подняла голову. Малфой-мэнор. Она знала это место слишком хорошо, хотя бывала здесь всего однажды. За последние годы ей доводилось возвращаться ко многим воспоминаниям против собственной воли, некоторые подстерегали её в самых обыденных вещах, например, в серебряном отблеске ножа на кухонном столе. Да, иногда Гермионе хватало одного неудачного движения света, чтобы несколько секунд прожить не там и не тогда. Сейчас же воспоминание стояло перед ней целиком. Поместье поднималось над садом и уже зеленеющими деревьями, башни растворялись в низких облаках, а бледный камень фасада был старше любого человека, который когда-либо называл себя Малфоем. Гермиона смотрела на окна и чувствовала, как память уже принималась за неё. Не сейчас. Она зло повторила это про себя. Не сейчас, не здесь, не перед всеми. Рон нарушил тишину первым, сквозь зубы, едва слышно, выдохнул ругательство, и оно тут же растворилось в холодном воздухе, не успев долететь до фасада. Дом даже не заметил его. Гарри и Джинни просто молча смотрели на поместье. Взгляд Гермионы сам собой опустился к запястью — туда, где под рукавом всё ещё скрывались буквы. Грязнокровка. На долю секунды ей показалось, что кожа снова натянулась под прикосновением лезвия. И сразу же пришло унизительное чувство полной беспомощности, когда твоё тело внезапно перестаёт принадлежать тебе. Когда-то Беллатриса пыталась вырезать место Гермионы в мире. И сейчас её смех был слышен так отчётливо, что холод пробежал вдоль позвоночника. Безумный, счастливый смех человека, который получает удовольствие от чужого страдания. Он всё ещё жил где-то в стенах поместья, застряв между камнями и лестничными пролётами. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что ей пришлось заставить себя вдохнуть. Воздух царапнул горло. Когда Гермиона вновь подняла глаза, Драко уже стоял впереди, на несколько шагов ближе к дому, чем остальные, и это расстояние, измеряемое несколькими плитами старой подъездной дорожки, изменяло весь рисунок происходящего. Раньше эти две вещи почему-то существовали в её голове нераздельно. Малфой-мэнор. Драко Малфой. Одинаковая тяжесть старого имени, одинаковая холодность. Одно естественно продолжало другое. Она представляла его выросшим из этого дома вместе с колоннами и портретами мёртвых родственников. Человеком, которому с рождения отвели место среди вещей, переживающих своих владельцев. Здесь всё было рассчитано на продолжение: камень — простоять ещё несколько веков, портреты — запомнить следующие лица, фамилия — перейти дальше. И Драко когда-то казался Гермионе таким же продолжением заранее написанной истории. Ещё одним Малфоем, которому оставалось только вырасти достаточно высоким, чтобы занять приготовленное для него место. Она подумала, что слишком долго приписывала Драко черты места только потому, что так было проще. Если мальчик вырос среди холодных стен, значит, холод принадлежал ему. Удобная арифметика, особенно когда тебе одиннадцать и очень хочется, чтобы неприятные люди были устроены понятно. Теперь эта мысль казалась абсолютно нелепой — ничего в этом огромном сооружении не тянулось Малфою навстречу. Поместье не радовалось его возвращению и не приветствовало. Оно просто стояло здесь, уверенное в собственной вечности. Никому не приходило в голову задаться вопросом, чувствовал ли он сам хоть какую-то связь с этим местом. Сейчас ответ был написан в каждом движении Малфоя. Человек, вернувшийся домой после долгой разлуки, всегда невольно занимается археологией памяти: взгляд цепляется за всё то, что когда-то составляло карту его жизни. Драко ничего не искал. Вместо этого с самого утра в нём поселилась отстранённость. За завтраком он отвечал коротко и рассеянно, несколько раз вовсе не услышал обращённый к нему вопрос, а когда всё же поднимал глаза, Гермионе казалось, что его внимание каждый раз возвращается откуда-то издалека, проделывая долгий путь обратно к реальности. На одно мгновение ей захотелось подойти ближе, остановить его хотя бы на секунду, нарушить эту внутреннюю сосредоточенность чем-нибудь совершенно нелепым — спросить про павлинов или напомнить про книззлов. Но Малфой уже двинулся к парадному входу. Тяжёлые двери ждали впереди, и остальные без слов последовали за ним. Зал для ритуалов располагался в восточном крыле поместья. Достаточно далеко от жилых комнат, чтобы крики, если они возникнут, не тревожили остальных обитателей дома, и достаточно близко к сердцу Малфой-мэнора, чтобы древняя магия рода могла дотянуться сюда без усилий. Гермиона сразу невзлюбила это помещение, хотя на первый взгляд, просторный круглый зал казался светлым, и в нём не было никаких атрибутов, которыми любят украшать чужие страхи. Высокие окна поднимались до самого потолка, впуская внутрь холодное послеполуденное солнце. Белый камень под ногами был испещрён выцветшими рунами — некоторые линии уже начали стираться, растворяясь в породе. Пока остальные раскладывали инструменты, Гермиона заняла себя работой — проверила состав чернил для рун. Перепроверила. Затем сложила пергамент и развернула его снова. Открыто нервничать сейчас было непозволительной роскошью, поэтому она делала то, что всегда делала в подобных ситуациях — превращала тревогу в задачу. Гарри помогал переносить каменные якоря для внешнего круга. Джинни сидела на полу, поджав под себя ногу, и вычерчивала последние защитные символы тонкой серебряной палочкой, которой пользовались ритуалисты. Рон проверял нанесённые сестрой символы. Сам Драко большую часть времени молчал, помогая переносить чаши для ритуала, и со стороны могло показаться, что его происходящее занимает меньше всех. Где-то над ними негромко кашлянул один из портретов. Потом другой. В Малфой-мэноре портреты считали себя участниками любых событий. — Я помню похожий ритуал в тысяча семьсот восемьдесят втором, — сухо сообщил голос откуда-то под потолком. — Закончилось ужа-а-асно! — вторил другой. — Благодарю за поддержку, — отозвался Драко, даже не поднимая головы. Наконец Джинни поднялась на ноги и негромко произнесла: — Всё готово. Двойной круг занимал почти весь центр зала — внешние руны тянулись широкой серебряной лентой, замыкаясь вокруг пространства для тела. Внутренний круг был тоньше, сложнее, его символы переплетались между собой, напоминая корневую систему древнего дерева. Магия уже просыпалась внутри рисунка, Гермиона ощущала её лёгким давлением за грудиной и покалыванием в кончиках пальцев. Малфой шагнул в круг быстрее, чем кто-то успел его позвать, на одно короткое мгновение его взгляд встретился с её. И Гермиона вдруг подумала о прошлой ночи — как он уснул, прижав её к себе так естественно, будто занимался этим всю жизнь. Мысль пришла совершенно не вовремя, и она резко отвела глаза. — Если всё пойдёт плохо, — протянул Драко, опускаясь на колени внутри круга, — надеюсь, вы хотя бы расскажете журналистам, что я умер красиво. — Малфой, заткнись, дракл тебя раздери, — прошипел Гарри и громко вздохнул: то ли от напряжения, то ли от усталости. Последние слова заклинания растворились под сводами зала. Руны вспыхнули серебром, затем свет начал медленно уходить в камень, стекая по линиям внутреннего круга, пока не исчез совсем. Позже Гермиона будет вспоминать тишину. Малфой сидел в центре круга, выпрямив спину и положив ладони на колени. Свет рун дрожал в его волосах, цеплялся за линию скул и собирался в серых глазах. Потом его плечи едва заметно качнулись, голова опустилась вперёд, тело потеряло привычную собранность, и он завалился на бок. Потом он выдохнул — Гермиона не сразу поняла, что это был последний выдох. И всё. Одна секунда ещё принадлежала живому человеку, следующая — уже нет. Кто-то вырвал одну нить из огромного гобелена мира, и рисунок остался прежним, но глаз всё равно улавливал пустоту. Гермиона осознала, что больше не слышит Драко. За годы жизни рядом с волшебниками она привыкла воспринимать магию как нечто естественное, присутствующее постоянно. Каждый человек оставлял ощущение себя в пространстве — слабое или сильное, яркое или едва различимое. Магия была похожа на голос, который звучит где-то за стеной и который перестаёшь замечать до тех пор, пока он внезапно не умолкает. Теперь голос исчез. Гермиона не помнила, как начала двигаться, только вдруг увидела собственные колени возле рунического круга и свою ладонь, которая легла поверх руки Малфоя. Кожа оказалась холоднее, чем по её представлениям должна была быть. Драко не умер. Драко не умер. Драко не… Перед глазами внезапно вспыхнул другой образ — мальчик, мокрые волосы, маленькая ладонь в её руке и адское пламя. На одно ужасное мгновение реальность и сон перепутались настолько сильно, что она увидела его снова — ребёнка, который смотрел на неё через огонь, пытаясь быть храбрым из последних сил. Гермиона резко стиснула пальцы Малфоя. Сильнее, чем следовало. — Осторожнее, — пробормотал Рон рядом. Где-то над ними раздалось возмущённое покашливание. — Отвратительно! Абсолютно отвратительно! — В мои времена подобного не допускали! — Наследник рода лежит без сознания, а какая-то грязнокровка держит его за руку посреди ритуального зала! — Цивилизация поги-и-ибла! Геримон закрыла глаза, но Рон оказался менее терпелив. — Да заткнитесь вы уже! Портреты оскорблённо загудели. — Молодой человек! — Немыслимая грубость! — Именно из-за таких людей Магическая Британия катится… — Вам не кажется, что сейчас не лучший момент для социальных комментариев? — раздражённо бросил Рон. Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы заставить себя убрать руку с ладони Драко, и даже тогда ей показалось, что пальцы сопротивляются отдельно от неё самой, удерживая остаточное тепло прикосновения, которого уже не существовало. Они шли быстро. Гарри двигался впереди, сунув руки в карманы толстовки, Джинни держалась рядом с Гермионой, и Малфой-мэнор расступался перед ними бесконечной чередой коридоров. Библиотека находилась в северном крыле. Огромная дверь из чёрного дерева появилась из-за угла, и Гермиона почувствовала, как сердце ускоряет ритм. Ритуал был рассчитан верно, руны работали, магия рода должна была признать смерть наследника, а значит, должна была открыть доступ туда, куда при жизни главы семьи мог входить только мужчина-Малфой. Гарри первым коснулся дверной ручки — ничего не произошло. Он нахмурился и потянул сильнее — тяжёлая створка даже не дрогнула. — Алохомора, — Джинни уверенным движением махнула волшебной палочкой, древняя магия поместья отозвалась слабым серебристым отблеском где-то внутри древесины и тут же погасла. — Диссендиум! — Аберто! Заклинания безуспешно вспыхивали. Гермиона почувствовала, как внутри неё медленно начинает натягиваться раздражение. Она подошла ближе и провела ладонью по резным символам, скрытым среди узора. Здесь использовались старые родовые чары, гораздо древнее большинства известных миру защитных систем, но она знала это, понимала принципы и отчётливо видела механизм. И именно поэтому происходящее казалось невозможным, а невозможные вещи Гермиона Грейнджер ненавидела всей душой. Невозможность всегда означала ошибку, а ошибки им сейчас были не по карману. Она вспоминала страницы книг, собственные расчёты, бесконечные часы обсуждений, каждую деталь ритуала, каждую строчку старых текстов — её разум перебирал варианты с отчаянной скоростью, отказываясь принимать единственный вывод, который напрашивался сам собой. Что-то было не так. Ей захотелось ударить дверь этой проклятой библиотеки ногой. Гарри начал бездумно ходить вдоль стены. Дом прислушивался к его шагам. Портреты, висевшие вдоль коридора, давно перестали делать вид, что не интересуются происходящим. Некоторые переговаривались шёпотом, другие открыто следили за каждым их движением. Из тёмных рам выглядывали лица людей, которые сохранили при жизни достаточно высокомерия, чтобы пронести его через столетия. — Какое занятное зрелище, — голос прозвучал неожиданно громко. Гарри остановился. Портрет находился в противоположном от двери библиотеки углу. Огромное полотно в потемневшей золотой раме изображало мужчину лет пятидесяти с узким костистым лицом и тяжёлым подбородком. Волосы его были совершенно белыми и падали на плечи гладкими прядями, он сидел в кресле с высокой спинкой, опираясь пальцами на серебряный набалдашник трости. В уголках его рта застыла презрительная усмешка. — Мальчик, который выжил, — протянул он, рассматривая Гарри с ленивым любопытством. — Должен признать, даже спустя столько лет эта история продолжает меня забавлять. Гарри нахмурился и поправил очки. — Кто вы? — Николас Малфой. Имя прозвучало так, будто должно было что-то объяснить. Гермионе оно ничего не объяснило, судя по лицу Гарри, ему тоже. Это явно оскорбило портрет. — Ох, современное образование, что сказать, — он вздохнул и откинулся в кресле. — Но, если подумать, какая ирония! Стоите здесь, пытаясь обмануть родовую магию, и даже не понимаете, насколько смешно выглядите. — Что это значит? — О-о, многое, например, что вы ничего не понимаете в устройстве собственного мира. — Объясните нормально. — Родовая магия, связанная с человеком, может быть уничтожена лишь одним способом. Адское пламя. Слова принадлежали портрету. Но ощущение — нет. Нечто тяжёлое и беспокойное шевельнулось у Гермионы под рёбрами. На краткий миг ей почудился свет, что-то золотое дрогнуло на краю восприятия и исчезло прежде, чем она успела повернуться ему навстречу. Николас Малфой наблюдал за ней крайне внимательно. Его лицо едва заметно изменилось, но Гермиона уловила это мгновенно. Родовая спесь никуда не делась, однако теперь во взгляде нарисованного волшебника проступила ещё настороженность. — Почему вы так смотрите? — резко спросила она. Портрет не ответил, лишь его пальцы медленно постукивали по серебряной рукояти трости. Раздражение мгновенно вытеснило растерянность, и Гермиона решительно сделала шаг впёред. — Ах! — Николас откинулся в кресле и неожиданно рассмеялся. — Конечно, теперь всё ясно. Какая жестокая работа — даже лучше, чем я предполагал. — Какая ещё работа? Вы о чём? — Видишь ли, грязнокровка, есть вещи, которые невозможно забыть, — он слегка наклонил голову. — Если только кто-нибудь очень сильно не постарается. — Я не понимаю, о чём вы говорите. — Честно сказать, никогда не понимал вкусов наследников нашего рода. Гарри протянул руку, будто надеялся удержать портрет. — Эй. Но Николас уже отворачивался, краски полотна задрожали, и фигура начала растворяться в глубине портрета. Последнее, что они услышали, прежде чем он исчез окончательно, прозвучало уже из полумрака нарисованной комнаты. — Впрочем, полагаю, мне и не нужно понимать. Гермиона продолжала смотреть на опустевшее полотно. Её до дрожи раздражало всё происходящее, она ненавидела намёки и чужую уверенность в том, что она обязана понимать больше, чем понимает на самом деле. — Он явно что-то знает, — произнёс Гарри, положив руку на грудь в попытке унять слишком сильное сердцебиение. — Портреты всегда что-то знают, — отозвалась Джинни. — Проблема в том, что они получают огромное удовольствие, не рассказывая этого. — Он говорил так, будто был уверен, что Гермиона должна понимать, о чём речь. — А я не знаю! — рявкнула она. Гнев оказался проще тревоги. Он всегда был проще. — Гермиона… — Я не знаю, Гарри. Она нахмурилась и отвернулась к библиотечной двери, первобытная злость заставляла пульс шуметь где-то в ушах. — Возможно, он просто пытался вывести нас из себя, — Джинни старалась сгладить ситуацию. — Вероятно, старый чистокровный идиот решил развлечься за наш счёт — он наверняка услышал какое-то семейное предание и теперь считает себя хранителем великой тайны. — А что если нет? — протянул Гарри. Гермиона внезапно выпрямилась, и Джинни вздрогнула от неожиданности. — Нет. — Что нет? — Мы не будем заниматься ерундой. — Гермиона… — Серьёзно? Сейчас? — она обвела рукой коридор, библиотеку, портреты, всю эту поднадоевшую ей головоломку. — Сейчас мы будем стоять здесь и разбирать слова какого-то мёртвого сноба? Её голос сорвался, но она, кашлянув, продолжила, просто потому что остановиться уже не могла. — Библиотека не открылась? Отлично! Значит, мы что-то упустили, теория неполная и есть ещё один уровень защиты. Или ещё десять. Мне всё равно! — Гермиона посмотрела сначала на Гарри, потом на Джинни. — Но Малфой до сих пор лежит на полу, может быть, мы займемся этим? — Да — Гарри повернулся к ней всем корпусом, поднимая руки — Да, ты права. — Возвращаемся, — подтвердила Джинни. Гермиона уже шагала обратно по коридору. Дом плыл мимо неё пятнами света и тени, но она почти не замечала его. Пусть древняя магия смеётся над ними. Плевать. Она просто хотела снова увидеть, как Драко Малфой открывает глаза. После возвращения в ритуальный зал, Гермиона опустилась возле него, пока остальные принялись обсуждать произошедшее. Гермиона не вслушивалась, она просто смотрела на Драко, размышляя о том, насколько быстро человеческое присутствие становится частью внутреннего устройства мира. Ещё несколько месяцев назад Драко Малфой был человеком, которого она ненавидела достаточно долго, чтобы эта ненависть успела врасти в воспоминания и стать одним из способов понимать собственное прошлое. Он существовал где-то отдельно, на безопасном расстоянии, вместе со всеми вещами, которым не полагалось иметь над ней власти. Теперь он лежал перед ней, и всё это выглядело нелепой выдумкой. Память — лгунья, она переписывает события каждый раз, когда человек к ним возвращается. Подтачивает углы, меняет освещение, подсовывает новые смыслы туда, где их никогда не было. И вот уже невозможно вспомнить Малфоя, не вспоминая одновременно больничную палату, бесконечные часы разговоров, его смех, появлявшийся всегда неожиданно, раздражающее высокомерие, которое держалось на нём хуже, чем он сам хотел бы верить, его руки, постоянно занятые чем-нибудь — книгой, чашкой, её пальцами. Гермиона смотрела на неподвижное лицо Драко и ощущала внутри знакомое движение страха — старого, хорошо изученного страха потери. Только раньше он всегда приходил извне, как сова с плохими новостями, а теперь он жил внутри неё. Потому что тело Гермионы Грейнджер никогда не было только её. Рано или поздно в него входили другие люди. Они поселялись в памяти мышц и в странной способности различать шаги среди сотен других шагов. Близкие оседают внутри, как оседает время в старом доме, незаметно меняя всё вокруг себя. И однажды оказывается, что присутствие какого-то человека встроено в тебя так глубоко, что ты больше не можешь определить границу, за которой заканчиваешься ты и начинается он. Гермиона смотрела на неподвижную руку Драко и думала о том, что привязанность, вероятно, никогда не жила там, где о ней принято писать. Она не жила в сердце — слишком маленьком, слишком добросовестном органе, занятом своей бесконечной работой. Она жила в рёбрах, которые перестают ощущаться клеткой и в коже, запоминающей прикосновения с пугающей точностью. Гермиона осторожно провела большим пальцем по запястью Малфоя — под кожей не бился пульс. Чтож, кажется, за всю историю человечества люди так и не научились отвечать на один вопрос. Каким образом чужое тело становится местом, где хранится твой покой?