Глава 22

И когда ты утешишься —

в конце концов всегда утешаешься, —

ты будешь рад, что знал меня когда-то.

«Маленький принц»

Гермиона когда-то была уверена, что время — самая справедливая величина из всех существующих. Оно не делало скидок на происхождение, богатство или веру. Вместо этого оно просто двигалось вперёд, одинаково отмеряя секунды для ребёнка, делающего первый вдох, и для человека, делающего последний. Потом началась война. И время перестало существовать как нечто цельное. Оно распалось на множество несовместимых между собой форм. Иногда неделя исчезала бесследно, превращаясь в серое пятно из недосыпа и непрерывного ожидания очередной катастрофы, а иногда одна-единственная минута разрасталась до размеров жизни, успевая вместить в себя столько страха, что его хватило бы на несколько человеческих судеб. Порой время откровенно издевалось. То бросалось вперёд с такой скоростью, что человек не успевал оплакать собственные потери, то внезапно останавливалось, заставляя проживать одну и ту же секунду снова и снова, пока та не начинала казаться вечностью. Гермиона пыталась найти закономерность. Она искала её с тем же отчаянием, с каким когда-то искала решение арифмантических задач, убеждая себя, что у любой системы существует скрытый принцип. Но время никогда не подчинялось часам. Оно всегда подчинялось человеку, точнее его сердцу, которое ждало. А ещё рукам, не находившим себе места. Именно поэтому десять минут в очереди за книгой исчезали бесследно, а ожидание за дверью больничной палаты превращалось в целую эпоху, после которой человек выходил уже немного другим. За последние годы у неё накопилась собственная коллекция таких часов. Семь минут под дверью кабинета, где целители пытались вернуть к жизни Гарри. Полтора часа, пока Рон не приходил в сознание после отравления. Двадцать три минуты под развалинами Хогвартса, когда никто не мог сказать, выбрался ли Невилл из-под обрушившегося перехода. Каждое из этих ожиданий существовало внутри неё отдельно от календаря, не желая становиться прошлым. И всё же ни одно из них не оказалось таким бесконечным, как тот час в Малфой-мэноре. Всего шестьдесят минут. Стрелка старинных часов, висевших над камином, совершила один полный круг, исправно отсчитывая время, и, если верить им, мир не позволил себе ничего необычного. Но Гермионе казалось, что за это время она успела состариться на несколько лет. Драко Малфой лежал внутри рунического круга неподвижно, и смерть, которую они сами попросили ненадолго войти в этот дом, оказалась гораздо убедительнее, чем кто-либо из них был готов признать вслух. Когда веки Драко наконец дрогнули, Гермиона не сразу это заметила. Всё её внимание было приковано к его руке, лежавшей на каменном полу поверх внутреннего рунического круга. Пальцы оставались неподвижными так долго, что она успела выучить каждую голубоватую жилку под тонкой кожей, каждую царапину, въевшуюся в костяшки, и вот теперь указательный палец едва заметно согнулся. Гермиона никогда бы не призналась себе, насколько большим в этот момент было её облегчение. Драко моргнул, потом долго рассматривал потолок, испещрённый потемневшими от времени балками, и лишь затем медленно сел. Локоть на секунду подломился, но он удержался, опёршись ладонью о каменный пол, и переждал накатившее головокружение. — Получилось? — Нет, — произнёс Гарри, покачав головой. — Библиотека осталась закрытой. А один из портретов… — Гермиона запнулась, вспоминая холодный взгляд старого Малфоя. — Он утверждает, что родовую защиту, запертую в человеке, можно уничтожить только Адским пламенем. Что-то быстро промелькнуло во взгляде Драко. Тревога? — С каким портретом вы разговаривали? — вопрос прозвучал требовательно. — Николаса Малфоя. На долю секунды Драко прикрыл глаза, и Гермиона увидела, как на его шее дрогнула жилка. Он выдохнул сквозь зубы, тихо и раздражённо. — Чёрт. Никто не успел ничего спросить. — Что именно он сказал? — процедил Малфой, не поднимая головы. — Дословно. Гермиона машинально переглянулась с Гарри. — Что родовую магию, завязанную на крови, можно разрушить только Адским пламенем. Потом… Потом он начал говорить какую-то ерунду. Что-то про то, что невозможно забыть какие-то вещи. Драко вскинул голову. У Гермионы неприятно сжалось сердце — он испытывающе проверял её лицо, пытаясь отыскать на нём что-то известное ему одному. — И всё? — Всё, — Гермиона не понимала, почему именно сейчас ей захотелось оправдаться. — Я действительно не поняла, о чём он говорил. Только после этих слов напряжение едва заметно отпустило его плечи. Он поднялся на ноги не с первой попытки, переждал короткое головокружение, потом медленно прошёлся по внешнему краю рунического круга, наступая исключительно на чистые каменные плиты, точно бессознательно избегал стирать символы. — Малфой, ты должен поговорить с… — встряла Джинни, но договорить не успела. — Я знаю, что он скажет, — отрезал Драко. — Что? — желудок сжался и Гермионе пришлось сглотнуть, чтобы сдержать подкатившую к горлу тошноту. — Я уже встречал упоминание об Адском пламени. — Ты хочешь сказать… ты знал? — Я знал, что существует одна старая теория. — И ты промолчал?! — Да. Она всплеснула руками, рукав задел серебряный подсвечник, стоявший на низком столике — металл жалобно звякнул, покачнулся, но устоял. — Мы перевернули половину страны, искали любую зацепку, а ты решил, что подобная информация не заслуживает обсуждения?! — Грейнджер, — Малфой подошёл ближе и остановился так, что между ними оставался один шаг. — Ответь мне честно. Если бы я рассказал тебе об этом месяц назад, ты перестала бы искать другой способ? — Нет, — стушевалась Гермиона, злясь на саму себя за то, что не может подобрать нужные слова, чтобы поспорить. — Поттер? — Нет. — Уизли? Рон и Джинни почти одновременно раздражённо дёрнули плечами. — Конечно нет. — Тогда объясни мне, — Драко развёл руками, — что именно изменилось бы? Вы бы искали дальше. Я бы искал дальше. Потому что никто из нас не согласился бы поверить, что существует только один путь, пока не убедился бы, что остальные действительно ведут в никуда. — Нет, — упрямо проговорила Гермиона, собственный голос показался ей чужим — слишком спокойным для той ярости, которая уже разрасталась где-то под рёбрами. — Всё равно ты должен был рассказать. — Зачем? Я бы разделила это с тобой. — Мы несколько недель ломали голову, как вытащить ребёнка. Если бы мы знали, что речь идёт не просто о смерти, а об Адском пламени… — То что? — Это бы поменяло всё! — Да неужели? — Если ребёнка собираются не просто убить, а бросить в Адское пламя, это уже совсем другой разговор. Мы могли начать искать ограничения родовой магии. Или случаи, где кто-нибудь пережил контакт с этим огнём. Искать… — Не могли! — рявкнул Драко, даже портрет над камином испуганно дёрнулся в своей раме. — Потому что ничего бы вы не искали! Малфой раздражённо смахнул с колена остатки меловой пыли, посмотрел на белёсые пальцы, тихо выругался себе под нос и только потом снова поднял взгляд на Гермиону. — Даже если бы ты знала, то потратила бы эти недели ровно так же. Не спала бы, перерыла бы ещё сотню библиотек. Заставила бы Лонгботтома выращивать какую-нибудь легендарную дрянь, которую никто не видел тысячу лет. А потом мы всё равно оказались бы здесь, потому что нет известного человечеству способа выжить в Адском пламени. — Ты не можешь этого знать, — Гермиона не унималась. — Ты… — Подождите, — перебил Рон, тыкая пальцем куда-то в сторону витражей. — Если мы не можем ничего прямо сейчас придумать, а испробованные методы не работают, не задать ли нам вопрос получше: какого чёрта Министерство вообще так спешит? — Но мы же… — Гарри нахмурился — он всем своим нутром ощущал, что разговор заходит на неудобную территорию. — Мы действительно верим, что десяток бывших Пожирателей смерти за несколько дней вдруг нашли друг друга, договорились, раздобыли всё необходимое и теперь готовы начать новую войну? Джинни недоверчиво посмотрела на брата. — Рон, это не происходит за несколько дней. Они могли готовиться месяцами. — До падения Волан-де-Морта они, кажется были заняты немного другими вещами, — Рон раздражённо щёлкнул пальцами, пытаясь поймать мысль прежде, чем она снова убежит. — Всё время одно и то же — нам говорят ровно столько, сколько считают нужным. Ни словом больше. — Так и работают с секретной информацией, — сухо заметил Гарри. — Ага, — буркнул Рон. — А потом выясняется, что половину важных вещей кто-нибудь решил не упоминать. То портреты знают больше нас, то Малфой… — он осёкся и коротко качнул головой, -…неважно. — Нет, важно, — Джинни нахмурилась. — На что ты сейчас намекаешь? — Да ни на что, ерунда. — Рональд! — Да не знаю я! — вспыхнул он. — Именно это я и пытаюсь объяснить! Я не знаю. Но всё выглядит… криво. Мы бегаем за их сроками так, будто завтра наступит конец света. При этом никто не может объяснить, почему именно завтра. Нам просто повторяют: «надо успеть». Ладно. До чего нужно успеть? — Может быть, пока ответа действительно нет, — ледяным тоном произнёс Гарри. — Или он есть, но его нельзя разглашать. — Отлично, — усмехнулся Рон. — Феноменально успокаивает, а мы тут вкалываем как дюжина домашних эльфов. — Оно и не должно успокаивать. Но если мы сейчас начнём подозревать Министерство только потому, что чего-то не понимаем, через неделю будем искать заговор в каждом письме или отчёте. Так и начинаются вещи, которые заканчиваются паранойей. Рон фыркнул. — А у нас, напомню, война закончилась благодаря людям, которые никому не доверяли. И позволю себе напомнить, что отчёты Министерства много раз расходились с реальностью, так что не такая уж это и паранойя. Гермионе казалось правдой всё сразу. Рон цеплялся за ту неуловимую неровность, которую она сама ощущала уже некоторое время: что-то действительно не сходилось. Слишком многое требовало поспешности и объяснялось словами «так надо», хотя именно война научила их относиться к подобным высказываниям с осторожностью. Когда человека торопят принять решение, не позволяя задать лишний вопрос, это ещё не означает злой умысел, но всегда означает, что кто-то владеет большей частью картины. И всё же Гарри был прав не меньше. Стоило только позволить недоверию пустить корни, как оно начинало разрастаться, оплетая всё вокруг, превращая каждое недосказанное слово в ложь, а каждую задержку ответа — в заговор. Гермиона слишком хорошо знала эту дорогу. Она видела людей, которые выходили на неё из осторожности, а заканчивали тем, что уже не могли отличить действительную опасность от собственной тени. Они переставали доверять всем, а затем — и самим себе. Наверное, именно поэтому её так мучил Малфой, казалось, он снова закрывал перед ней какую-то дверь, и Гермиона не знала наверняка, делает ли он это потому, что не доверяет ей или по какой-то другой неизведанной причине. Невозможность угадать эту причину тревожила её сильнее любых портретов. — Ладно, — наконец произнёс Гарри, снимая очки. — Здесь мы всё равно больше ничего не сделаем. — Согласна, — кивнула Джинни. — Нужно возвращаться. — И разговаривать с Кингсли, — добавила Гермиона. — Если мы не можем сейчас открыть библиотеку и не можем доказать, что существует другой способ, значит, нам остаётся только выиграть время. Чем бы Министерство ни руководствовалось, оно должно согласиться хотя бы на отсрочку. — Попробуем убедить их, — согласился Гарри. — А потом продолжим искать ответы. Рон вполголоса продолжал спорить с Джинни, доказывая, что его подозрения вовсе не означают недоверия, а являются всего лишь нежеланием закрывать глаза на странности, которых за последние дни накопилось слишком много. Их голоса то сходились, то расходились, растворяясь под высоким сводом зала, но Гермиона погрузилась в свои мысли. Она пристально смотрела на Малфоя. Ей хотелось, чтобы он перестал выбирать за двоих, какие знания способны причинить ей боль, а какие — нет. Хотела иметь право испугаться вместе с ним. И только подумав об этом, она резко оборвала собственные размышления. Вместе. Разум наивно и легко выбирает слова, к которым сердце ещё не получило никакого права. Она ведь даже не знала, существует ли между ней и Драко хоть что-нибудь, что можно было бы назвать этим словом. Они никогда не говорили о будущем. Не спрашивали, кем являются друг для друга, суеверно обходя этот вопрос, вероятно, потому что опасались, что одно-единственное произнесённое вслух определение разрушит хрупкое равновесие, в котором они каким-то чудом существовали последние недели. Может быть, никакого «они» вообще не существовало. Просто был Драко Малфой, которому нравилось заниматься с ней сексом, болтать о всякой чепухе и подначивать её, а всё остальное Гермиона уже достроила сама, как всегда достраивала неоконченные теоремы и недосказанные истории. От этой мысли стало так всепоглощающе грустно, что она не сразу услышала голос Гарри, зовущего всех к порт-ключу.

***

Стоило порт-ключу выбросить их обратно в убежище, как привычный шум человеческой жизни сразу же навалился на них: Симус возник в дверях кухни с полотенцем через плечо, Невилл уже спускался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, Лаванда выглянула из гостиной. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга, пытаясь понять по чужим лицам то, чего никто ещё не успел произнести. — Ну? Получилось? — Вы были там так долго… — Что с библиотекой? — Гарри, ты чего такой… Ответить не получилось ни у кого. Гарри лишь качнул головой, Рон пробормотал что-то неразборчивое, больше похожее на извинение, и сразу исчез в коридоре. Драко даже не замедлил шаг, только коротко кивнул Невиллу, после чего растворился за поворотом лестницы раньше, чем Гермиона успела решить, стоит ли его окликнуть. Оказавшись в комнате, она даже не потрудилась снять ботинки — просто села на край кровати, а потом легла поперёк покрывала прямо в одежде, уткнувшись лицом в согнутую руку. И почти сразу услышала его голос. Ты опять всё драматизируешь, Грейнджер. Она вздохнула. Нет, настоящий Малфой сказал бы это немного иначе, чуть суше. Он бы обязательно посмотрел куда-нибудь в сторону, подчеркивая, что разговор не стоит его полного внимания, хотя она уже давно научилась замечать — именно в такие моменты он слушал её внимательнее всего. Гермиона перевернулась на бок, прижимая ладонь к щеке. Почему ты ничего мне не рассказал? Воображаемый Драко молчал, но она сама знала его ответ. «Потому что не хотел, чтобы тебе было больно.» Глупый. Разве существовал хоть один способ прожить рядом с человеком и избавить его от боли? Разве любовь — если это вообще была любовь — не означала обратного? Готовность разделить с ним то, от чего защитить невозможно. Любовь. Гермиона задержалась на этом слове — оно выглядело слишком большим для неё. Единственное доступное ей знание состояло в том, что ей нравится Драко Малфой. Нравится настолько, что его настроение незаметно начинало управлять её собственным. И она ловила себя на желании рассказать ему первую попавшуюся нелепость, услышанную за день. Гермиона никогда прежде не доходила до этого места. С Роном всё происходило по учебнику, который они оба старательно писали друг для друга ещё с подросткового возраста. Там были ссоры, поцелуи, попытка стать парой, расставание — всё выглядело понятным, потому что каждый следующий шаг вытекал из предыдущего. С Драко она чувствовала себя человеком, которому выдали книгу без первых и последних страниц. Они начали где-то посередине, и теперь ей приходилось угадывать сюжет по отдельным предложениям. Возможно, Драко Малфой просто хотел её. И больше ничего. Разве мужчины не умеют так? Не умеют целовать, словно мир заканчивается, а потом спокойно жить дальше, не придавая этому значения? Гермиона никогда не умела отделять тело от сердца. Даже в шестнадцать, когда Лаванда уверяла её, что можно просто поцеловаться с красивым мальчиком ради удовольствия, Гермиона искренне не понимала, как это возможно. Ей всегда казалось, что каждое прикосновение что-то меняет, она не умела целовать человека и оставаться прежней. Не знала, как ложиться рядом и не начинать принадлежать ему хотя бы крошечной частью собственной души. Впрочем… Возможно, именно так всё всегда и начинается. И если кто-нибудь захочет осудить её за то, что она перепутала привязанность с любовью, желание — с надеждой, а несколько недель — с целой жизнью, Гермиона, наверное, не станет спорить. Она лишь подумает, что подобные вещи всегда легче судить со стороны, чем проживать изнутри, где ни одно чувство не приходит с подписью, объясняющей, чем именно оно собирается стать. — Гермиона? — Джинни возникла в комнате без привычной для неё стремительности. Она аккуратно прикрыла бедром дверь, а потом матрас под Гермионой едва заметно качнулся, принимая ещё один вес. Несколько мгновений Джинни просто сидела. Гермиона слышала её размеренное дыхание. Оно медленно заполняло комнату, и её собственные вдохи, до этого короткие и ломкие, сами собой начали подстраиваться под этот ритм. Потом Джинни осторожно убрала с её шеи выбившуюся прядь волос. Её ладонь задержалась у основания затылка, большой палец медленно скользнул вдоль напряжённой мышцы. Гермиона ощутила собственное тело неожиданно отчётливо: горло, которое саднило от невыплаканных слов и лопатки, сведённые так сильно, будто она весь день несла на спине что-то неподъёмное. Джинни почти материнским движением растирала уставшие мышцы, двигаясь круговыми движениями вдоль лопаток, и её руки говорили вместо хозяйки: я здесь… я здесь… я здесь… Первый всхлип сорвался с губ Гермионы сам, и она испуганно прижала ладонь ко рту. Второй вырвался уже вместе со слезами. Она постаралась спрятать лицо, уткнувшись носом в покрывало, но плач всё равно продолжал сотрясать её изнутри, и вскоре она окончательно перестала понимать, о чём именно плачет. О Марии и Адском пламени или о том, что перестала понимать собственное сердце? Наверное, обо всём сразу. Джинни придвинулась ещё ближе, так что их плечи соприкоснулись, и Гермиона почувствовала, как подруга осторожно касается виском её волос. — Мы найдём ответ. А если нет? — Найдём. Мы уже несколько недель только и делаем, что ищем. — Мы всегда находили. Нет. Иногда мы просто учились жить с тем, что спасти уже нельзя. Джинни, кажется, прекрасно понимала, что происходит у Гермионы в голове. Мир сделал всё возможное, чтобы вытравить из них мягкость, и убедить, что выживают только те, кто успел ожесточиться первым. Джинни Уизли с этим не согласилась. Она научилась драться и хоронить друзей, но где-то глубоко внутри сохранила ту девочку, которая по-прежнему умела любить людей без оговорок и заботиться о них так естественно, будто ничего важнее на свете не существовало. — Послушай, — она легко провела ладонью по её предплечью, разглаживая складку на рукаве. — Гарри сейчас опять делает то, что умеет лучше всего — спорит с Роном и строит планы. Если существует хоть один шанс изменить происходящее, он будет биться за него до последнего. Ты же его знаешь. Знаю. Но даже Гарри не выигрывал каждую битву. — Можно я задам вопрос? Гермиона кивнула, вытирая заплаканное лицо тыльной стороной ладони. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — вкрадчиво поинтересовалась Джинни. — А? — Я не буду тебя торопить или осуждать. Ты же знаешь это? Если однажды окажется, что всё это связано с Малфоем… или не связано с Малфоем… или связано с кем угодно ещё, это всё равно ничего не изменит. Ты моя семья. Гермиона медлила с ответом. — В конце концов, — с нарочитой важностью добавила Джинни, — если после войны моя лучшая подруга выберет самого заносчивого засранца Магической Британии, это будет далеко не самая странная вещь, которую мне довелось пережить. Судорожно вздохнув, Гермиона в очередной раз вытерла лицо, до светлых пятен вдавливая пальцы в покрасневшие глаза, и наконец издала короткий фыркающий звук. — Я всё буду отрицать. Джинни вопросительно склонила голову. — Даже если я ничего не спросила? — Особенно в этом случае. — Хорошая стратегия, я бы даже сказала, надёжная. — А то, проверенная временем. Гермиона медленно села, подтянув под себя одну ногу, и тут же принялась теребить обтрепавшийся край штанины, где ткань давно расползлась в тонкие белёсые нитки. Пальцы цепляли их одну за другой, свивали и распутывали. Джинни проследила за её движениями, потом подтянула к себе подушку, устроила её на коленях и обняла обеими руками, опершись подбородком о мягкий край. И тут в дверь раздался робкий, едва различимый стук. Джинни вопросительно посмотрела на Гермиону. — Если это снова Симус со своими дурацкими расспросами насчёт открытия библиотеки, я его прокляну. Не дожидаясь ответа, она отложила подушку и двинулась к двери, но Гермиона качнула головой. — Не надо. Невилл просунул голову в комнату, машинально приглаживая ладонью волосы, которые тут же упрямо вернулись в прежнее состояние. — Я… — он осёкся, заметив лицо Гермионы, остаток фразы так и остался висеть где-то между его виноватым выражением и дверным косяком. — А. Тогда понятно. Лонгботтом помолчал ещё секунду, мысленно перебирая десяток возможных реплик и одну за другой признавая их неудачными. — Знаешь… — наконец произнёс он, переступая порог и аккуратно прикрывая за собой дверь носком ботинка. — Когда ты плачешь, мир почему-то выглядит значительно менее надёжным местом. Поэтому, пожалуйста, не злоупотребляй. Гермиона тихо усмехнулась. Джинни, проходя мимо Невилла, легонько ткнула его кулаком между лопаток. — Поздравляю, ты только что утешил Гермиону Грейнджер. Невилл подтащил к себе стоявший у окна стул, развернул его спинкой вперёд и, устроился верхом. Какое-то время он молчал, постукивая костяшкой пальца по деревянной перекладине, потом выпалил: — Рон рассказал, что произошло. Гермиона почувствовала, как улыбка медленно исчезает с её лица. — Всё рассказал? — Настолько, насколько Рон вообще способен что-нибудь складно рассказать. Между словами «идиотизм», «Адское пламя», «Малфой псих» и «Министерство окончательно сошло с ума» мне пришлось самостоятельно восстанавливать причинно-следственные связи. Джинни многозначительно кивнула, принимая справедливость сказанного. — Я думаю, вам двоим нужно поговорить с Кингсли. Гермиона непонимающе покосилась на Уизли. — Не только с ним, я имею в виду, с Макгонагалл тоже. Вы ведь вдвоём с Невиллом тогда это начинали, помнишь? Все эти разговоры про поместье, попытки сгладить пребывание Малофоя здесь, ну… — Джинни начала говорить чуть сбивчивее. — Если кто-то вообще имеет право просить руководство остановиться и пересмотреть решение, то это именно вы. — Но мы должны прийти не с просьбой, а с доводами. — Гермиона, шмыгнув носом, продолжила истязать пальцами край джинсов. — Обычных подозрений и предположений сейчас недостаточно. Кингсли сейчас отвечает за всю страну, а не за одну девочку. Если мы хотим выиграть хотя бы несколько дней, ему нужно дать причину, которая покажется важнее возможной угрозы. Невилл задумчиво кивнул. — Значит, будем искать. — У нас есть немного времени, — она произнесла это скорее для самой себя, чем для них. — Несколько дней. Стоило этой мысли оформиться, как под висками Гермионы медленно шевельнулась тупая боль. Она возникла где-то за глазами, маленькая, почти незаметная, но уже через несколько ударов сердца начала расползаться дальше, тонкими трещинами проходя по затылку, цепляясь за шею и заставляя свет из окна сделаться неприятно ярким. Гермиона зажмурилась и осторожно прижала пальцы ко лбу. — Ты в порядке? — Джинни сразу заметила её движение. — Да, просто голова что-то разболелась. — Переутомление, — уверенно заключил Невилл. — Или обезвоживание. Ну, или ты опять весь день существовала на чае и чувстве долга. Гермиона поджала губы, смутившись, — в его словах определенно крылась доля истины. — Видишь? — Лонгботтом удовлетворённо развёл руками. — Именно поэтому человечество изобрело кофе. — И старые крекеры, — добавила Джинни. — Почему именно крекеры? — Не знаю, — она совершенно серьёзно пожала плечами. — Но у мамы есть теория, что ими лечится абсолютно всё. Простуда, недосып, политический кризис… — … и разбитое сердце? — Нет, для разбитого сердца существует яблочный тарт! Желательно ещё тёплый. — И чтобы миссис Уизли стояла рядом и делала вид, что совершенно случайно испекла его именно сегодня, — подытожил Невилл. У Гермионы тоскливо царапнуло где-то в груди. Она и предположить не могла, что так соскучилась по Норе, пока в комнате не прозвучало название домашнего пирога. Ей не хватало запаха хлеба, неизменно смешивавшегося с дымом из камина, и бесконечного шума, возникавшего всякий раз, когда под одной крышей собиралось слишком много Уизли. А главное, ощущения, что где-то в соседней комнате Молли уже решила все бытовые проблемы мира и теперь ищет следующего человека, которого можно накормить, укутать пледом или отчитать за отсутствие шапки. Сейчас ей отчаянно захотелось оказаться именно там, где можно оставить героизм за дверью, позволить себе детское, почти стыдное желание услышать сказанное кем-то: сядь, я сам всё сделаю. — Так, жду вас обеих на кухне, у меня самого уже в животе урчит от гастрономических фантазий, — недовольно произнёс Невилл, поднимаясь со стула. — Если не придёте добровольно, Симус придумает какую-нибудь кулинарную катастрофу исключительно для того, чтобы выманить вас запахом. Гермиона карикатурно поморщилась, выказывая высшую степень отвращения. Джинни быстро сжала её ладонь, а затем они вместе с Невиллом вышли в коридор, негромко переговариваясь о чём-то совершенно постороннем. Комната затихла. Гермиона несколько раз круговыми движениями помассировала виски — боль лежала под черепом тяжёлой горячей пластиной, медленно расползаясь за глаза. Ладно, хотя бы снять ботинки. Гермиона села, несколько секунд собираясь с силами, потом наклонилась к шнуркам — и мир тут же недовольно качнулся навстречу. — Да чтоб тебя… Она зажмурилась. Расшнуровывать обувь неожиданно оказалось делом, требующим выдающейся концентрации, да и пальцы никак не хотели слушаться. Один узел затянулся так крепко, что Гермионе пришлось несколько раз поцепить его ногтем, чтобы тот поддался. — Конечно, — пробормотала она себе под нос. — Почему бы и нет? День ведь недостаточно отвратительный. Когда второй ботинок наконец глухо упал на пол, Гермиона хотела только одного — смыть с себя этот бесконечный день под горячим душем. Коридор оказался пустым ровно настолько, чтобы столкнуть их друг с другом: Гермиона едва успела прикрыть за собой дверь, когда из-за поворота показался Малфой. На нём была какая-то старая тёмно-серая толстовка, явно найденная среди запасов убежища — с вытянутыми манжетами и перекрученным капюшоном, который так и норовил сползти набок. — Грейнджер… — Драко замедлился, внимательно вглядываясь в её лицо. Гермиона чертыхнулась про себя, надеясь, что коридор достаточно тёмный, чтобы скрыть следы её недавних переживаний. — Не останавливайся, — проговорила она, рассматривая трещину между половицами. — Иди куда шёл. Не уходи. — Вообще-то… — он осёкся. — …я хотел поговорить. — Не думаю, что это хорошая мысль, Малфой. — Это ещё почему? Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Если ты собираешься объяснить, почему ничего не сказал… — Вообще-то как раз этим я и хотел заняться. — Не стоит, я всё поняла. Гермиона попыталась обойти его, но Малфой едва заметно сместился в сторону. — Я не… — Я знаю, — ответила она с наигранным равнодушием, пряча за тихим голосом бушевавший внутри пожар. Малфой отвернулся, шумно выдыхая, коротко провёл ладонью по затылку и тут же зло уронил руку. — Тогда, может быть, объяснишь, почему информация об Адском пламени оказалась так принципиальна? — Потому что это касалось дела. — Оно и сейчас касается дела. — Нет, — Гермиона качнула головой. — Это было решение, которое мы принимали все вместе. — Мы приняли бы его точно так же. — Ты не можешь этого знать. — Поверь, я знаю, — в его голосе впервые за весь разговор появилась твёрдость. — Именно в этом и проблема, Малфой. Гермиона потёрла переносицу, надеясь, что вместе с нарастающей болью исчезнет и необходимость подбирать слова, каждое из которых почему-то норовило прозвучать не так. — Послушай… — она запнулась, раздражённо всплеснула руками, но затем тихо выдохнула и заставила себя продолжить. — Я прекрасно понимаю, что ты мне ничего не должен. Ни объяснений. Ни… чего-либо ещё. Она говорила медленно, тщательно раскладывая каждую фразу между ними, заранее опасаясь, что любое неосторожное движение превратит разговор во что-то совсем другое. — Если ты не хочешь рассказывать мне о себе — это твоё право. Если есть вещи, которые ты предпочитаешь держать при себе, я не собираюсь их вытаскивать. Я не жду, что ты вдруг станешь… открытым со мной. Или, что между нами появится какое-то особенное доверие. Это вообще не об этом. Лгунья. Конечно, об этом. — Но когда речь идёт о работе… — Гермиона уцепилась за эти слова, как за спасательный круг, — …личное нужно оставлять за дверью. Потому что иначе мы перестанем понимать, где заканчивается решение, принятое ради дела, и начинается решение, принятое… Она запнулась и подняла глаза. Драко молча смотрел на неё, и его брови очень медленно поползли вверх. — Грейнджер, ты сейчас серьёзно? — Более чем. Он вдруг шагнул к ней, и прежде чем Гермиона успела понять, что происходит, сомкнул пальцы вокруг её запястья — не больно, но достаточно уверенно, чтобы пресечь очередную попытку отступить. — Малфой… Какого чёрта? Следующим движением Драко уже распахнул ближайшую дверь. В старой ванной пахло мятной зубной пастой, а труба под раковиной сердито звякнула, когда дверь ударилась о стену. — Да что ты о себе возомнил! Она попробовала высвободить руку и тут же разозлилась на себя, потому что сделала это без особого старания. — Малфой, отпусти меня! — Через минуту. — Немедленно. Он наконец посмотрел прямо ей в глаза, прикрывая за собой дверь. — Нет. Эта категоричность оказалась последней каплей. — Прекрати всё время решать за меня! Её голос ударился о кафельные стены и сразу вернулся обратно. Драко едва заметно вздрогнул, вероятно, фраза задела его сильнее, чем Гермиона рассчитывала. — Я сказала — отпусти меня. — Только если ты действительно этого хочешь. Его большой палец медленно скользнул по внутренней стороне её запястья, задерживаясь там, где под тонкой кожей предательски быстро бился пульс. — Отпусти. Не отпускай. — Повтори. Гермиона открыла рот, но воздух почему-то застрял где-то между лёгкими и горлом. — Так и знал, — на лице появилась знакомая кривоватая ухмылка, которая, однако исчезла уже в следующее мгновение. — Есть масса вещей, Грейнджер, которые я предпочёл бы разделить с тобой. И мне жаль, что единственное, что нам досталось… это вечный конец света. Малфой поднял руку. Тыльная сторона его ладони коснулась её лба, и прохладная, чуть шероховатая кожа легла на разгорячённый висок так бережно, что Гермиона невольно прикрыла глаза. Голова всё ещё тяжело пульсировала, боль не исчезала, но перестала быть единственным, что она чувствовала. Она отступила куда-то на край сознания, освобождая место для его прикосновения. Пальцы медленно скользнули вниз, вдоль виска, очертили скулу. Большой палец на мгновение задержался у её нижней губы, легко коснувшись её. Гермиона открыла глаза. Малфой смотрел на неё. На кончике языка привычно закололо — ей не хватало их привычной перепалки. Гермионе хотелось доказать, что он ошибается — человеку не может достаться один только конец света, если существуют минуты, когда никакие слова не нужны, потому что достаточно просто переплести ноги под одеялом или, не открывая глаз, нащупать ладонью запястье и убедиться, что человек всё ещё здесь. Но она ничего из этого не сказала. Лишь едва заметно повернула голову и коснулась губами подушечки его большого пальца — настолько легко, что сама не была уверена, произошло ли это на самом деле. Драко замер. — Как… — голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Гермиона сглотнула. — Как это было? Он вопросительно нахмурился. — Умирать. Малфой молча смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом тихо, устало хмыкнул. — Ты действительно хочешь обсуждать смерть… — он обвёл взглядом маленькую ванную, задержавшись на облупившейся эмали старой ванны, — …в этой идиотской ванной комнате? Гермиона решительно кивнула. Драко ещё несколько мгновений разглядывал команту — взвешивал, заслуживает ли подобный разговор комнаты с облупившейся краской и ржавым краном. — Ты замечала, — наконец произнёс он, — что маленькие дети часто сопротивляются сну? Они обычно борются несколько минут, трут глаза, цепляются за рукав матери и что-то недовольно бормочут. А потом… перестают — понимают: их держат достаточно крепко, чтобы можно было ничего больше не делать. Смерть оказалась очень похожей. Гермиона не шелохнулась. Она боялась спугнуть то редкое состояние, в котором Малфой позволял себе искать слова вслух. — Всё, что ты таскал на себе годами, вдруг становится ненужным. Не нужно помнить, кто ты, просчитывать следующий ход. Никто больше ничего от тебя не ждёт. И ты… впервые перестаёшь держать собственную жизнь так крепко. Это странное чувство — мир, который столько лет всё время куда-то тебя толкал, вдруг просто… принимает твой вес. Она поймала себя на том, что всё это время смотрела не на Драко, а на его рот, стараясь не потерять ни одного слова. Ей казалось, что он рассказывает не о смерти, а о какой-то стране, которой нет ни на одной карте, и если она сейчас моргнёт, то забудет дорогу туда. — Ты боялся? — спросила Гермиона так тихо, что вопрос растворился в шуме старых труб. Драко улыбнулся — совсем немного, уголком губ. — Очень. — А если бы это произошло снова? — Нет. Но технически, это не была смерть, Грейнджер. Малфой ещё несколько секунд смотрел на неё. Перед ним стояла Гермиона Грейнджер — его самый трудный разговор, самое спокойное место и единственный человек, рядом с которым даже постоянно нависающий конец света переставал быть главным, о чём стоило думать. Драко развернулся прежде, чем она успела придумать хоть один достаточно весомый повод, чтобы задержать его ещё на минуту. Он легко задел её плечом — то ли случайно, то ли потому, что коридоры и дверные проёмы всегда были слишком узкими для двух людей, которые так старательно держали между собой расстояние. Гермиона не шелохнулась. Только, когда он уже переступил порог, незаметно подалась следом, всего на полшага, её тело на мгновение забыло спросить разрешения у разума. Она коснулась кончиками пальцев того места на губах, которого несколько секунд назад касался его большой палец, и неожиданно улыбнулась — совсем чуть-чуть, немного виновато. Иногда любви хватало и на такую малость.

***

Когда Гермиона наконец спустилась вниз, кухня была наполнена суетой. Джинни, перегнувшаяся через стол едва ли не всем корпусом, обеими руками прижимала к груди тарелку, пока Гарри, не теряя надежды договориться с судьбой, а заодно и с собственной девушкой, пытался осторожно подцепить последний бутерброд. — Ты уже два съел. — Я хочу ещё! — Гарри Поттер, обрекаешь меня на голодную смерть? Он трагически вздохнул, после чего предпринял последнюю, совершенно безнадёжную попытку просунуть пальцы под край тарелки. Джинни, даже не взглянув на него, коротко ткнула Гарри локтем в бок, и он, тихо ойкнув, отступил. У плиты Симус одной рукой ловко управлялся сразу с двумя сковородками. Держа лопатку почти кончиками пальцев, он подцепил край яичницы, ловко встряхнул её, позволив белку сложиться пополам, после чего, недовольно цокнув языком, покосился на кусочек скорлупы, всё-таки прорвавшийся в еду. — Клянусь, — пробормотал он, выуживая его кончиком ножа, — курицы делают это назло. — Нет, — отозвался Невилл, даже не поднимая головы от огромной книги, лежавшей перед ним рядом с сахарницей. — Это защитная реакция, у некоторых магических пород скорлупа специально становится толще, если птица чувствует тревогу. — Ты сейчас серьёзно? Гарри фыркнул, всё ещё косясь на бутерброд. Гермиона остановилась в дверях — она смотрела не на кухню убежища, а на какое-то странное продолжение Хогвартса, случайно пережившее войну. Всё здесь двигалось одновременно: чайник недовольно подпрыгивал на плите, ложка, забытая в кружке, звенела каждый раз, когда кто-нибудь задевал стол, масло медленно таяло на горячем хлебе, а люди с лёгкостью перебрасывались словами. Джинни совершенно будничным движением подтолкнула к Гермионе тарелку. — Садись, а то эти двое сейчас начнут делить нашу еду. — Это клевета, — немедленно возмутился Гарри. — Ты пытался украсть мой бутерброд. — Я всего лишь перераспределял ресурсы, мне нужно больше… — Гарри, — невозмутимо перебила его Уизли. — Ещё одно такое перераспределение, и будешь есть магически укреплённые яйца Симуса. Финниган фыркнул, едва не уронив сковороду. — Не говори так, пожалуйста. Смех ещё не успел окончательно стихнуть, когда входная дверь негромко хлопнула — Эрни появился на кухне без привычного для него приветствия. Он на ходу стянул через голову тёплый свитер и задержался у вешалки — никак не мог попасть петлёй на крючок, хотя промахнуться там было решительно невозможно. Разговор на кухне не ладился: Эрни всё ещё был своим, и всё ещё оставался человеком, из-за которого они потеряли несколько дней. Что вообще принято говорить человеку после такого? Доброе утро? Как спалось? Надеюсь, ты понимаешь, что натворил? Ни одна из этих фраз не подходила. Он коротко кивнул сразу всем, потом налил себе чай и устроился у самого края стола, оставив между собой и остальными пустой стул. Гермиона опустилась напротив Джинни и машинально подтянула к себе тарелку. Желток лениво растёкся по поджаренному хлебу, масло блестело на тёплой корочке, но вилка лишь бессмысленно раздвигала еду из стороны в сторону. Голова отзывалась странно — под черепом возникало короткое, электрическое напряжение. Гермиона невольно потёрла висок костяшкой большого пальца. — Хотя бы сделай вид, что ешь, — произнесла Джинни. Гермиона послушно отделила вилкой маленький кусок хлеба. На вкус он оказался картоном. — Кстати, — Невилл захлопнул книгу, и лежавшая между страниц веточка сушёной полыни соскользнула на стол, — помните, как на пятом курсе профессор Стебель запретила мне держать в теплице больших пурпурных жаб? — Не запретила, — тут же возразил Симус. — Она сказала, что жабам нельзя есть паффопод. — Это буквально то же самое, что и запретить. — Невилл, ты бредишь. — Он сам к ним переполз! — Ха! Растение? — Невилл, — вмешался Гарри, — растение не могло… — Гарри, ты даже не представляешь, что именно могут некоторые растения. Гермиона дежурно улыбнулась. В тот же миг под черепом что-то едва заметно сместилось, будто где-то в глубине памяти кто-то осторожно провёл палочкой по темноте. Lumos — совсем слабый, немного детский — так загорается кончик палочки у первокурсника, ещё не уверенного, получится ли вообще. Гермиона сама не заметила, как поднялась. Ладонь скользнула по краю стола в поисках опоры, пальцы с силой впились в дерево, оставляя на потемневшей поверхности тонкие следы от ногтей. — Гермиона? — обеспокоенно спросила Джинни. Она повернулась на звук — и мир, запоздало решивший напомнить о собственном существовании, качнулся ей навстречу. В дверном проёме появился Драко. — Грейнджер… — У тебя кровь, — почти одновременно произнес Гарри. Гермиона не сразу поняла — тёплая струйка медленно пересекла верхнюю губу, и металлический привкус появился во рту раньше, чем она успела поднять к лицу руку. Кровь оставила на пальцах алый след. Гермиона почему-то задержала на ней взгляд, а когда попробовала снова сосредоточиться на чём-то ещё, обнаружила, что собственная ладонь уже едва заметно дрожит. Она вскинула голову и наткнулась на обеспокоенный, но такой знакомый взгляд, подёрнутый легкой туманной дымкой. И прежде чем темнота успела добраться до Гермионы, знакомые руки поймали её раньше пола. Lumos. Свет вспыхнул так ослепительно, что не осталось ничего, кроме него. А затем кто-то спокойно погасил палочку. Nox. Когда Гермионе было десять, в одном маггловском научном журнале она прочитала статью о времени, после которой целый вечер сидела на полу в гостиной, разложив вокруг себя карандаши и листы бумаги. Там говорилось, что у времени нет единого, неприкосновенного сейчас: две вспышки света могут случиться одновременно для одного наблюдателя и в разное время для другого, и никто из них не будет лгать. Мир, который Гермиона до этого представляла хорошо устроенным механизмом с общей стрелкой для всех живущих, внезапно оказался куда более странным и ненадёжным: даже настоящее зависело от того, где ты стоишь, как движешься и какую часть тьмы успевает пересечь свет, прежде чем добраться до твоих глаз. Тогда эта мысль показалась ей по-своему прекрасной. Позже она получила маховик времени и узнала, что магия способна обращаться с часами ещё бесстыднее, чем физика: можно выйти с одного урока и войти в другой, прожить день дважды, стоять рядом с самой собой на расстоянии нескольких коридоров и понимать, что прошлое вовсе не осталось позади — оно просто ещё не заметило твоего вмешательства. Гермиона, конечно, ненавидела парадоксы, но втайне любила саму дерзость этой конструкции: время, такое строгое на вид, оказывалось не стеной, а тканью, которую при достаточной осторожности можно было сложить, спрятать в ладони и развернуть иначе. Потом пришла война, и время стало средой обитания. Минуты растягивались вокруг криков, ночи исчезали в бегстве, недели проваливались в усталость, а некоторые секунды, однажды пережитые, уже никогда не соглашались становиться прошлым. Гермиона всё ещё знала, что часы движутся вперёд, но перестала им верить. Часы измеряли только то, что происходило снаружи. Внутри человека существовал совсем другой календарь — капризный, подчинённый не солнцу и стрелкам, а боли, страху, любви и тем местам, куда память не решалась возвращаться слишком долго. И в тот миг, когда сознание Гермионы окончательно соскользнуло в темноту, она поняла — или, возможно, уже не успела понять, — что память тоже не признаёт линейности. Она не идёт следом за временем, не занимает отведённое ей место покорно, не лежит там, куда её однажды положили. Она ждёт за пределами света, как событие, которое для всех остальных давно случилось, а для тебя всё ещё мчится сквозь тьму, не достигнув глаз. Теперь достигло. Время замкнулось. Гермиона Грейнджер вспомнила.