Глава 23

Два года назад. Февраль. Если бы Гермиону Грейнджер однажды попросили описать Полумну Лавгуд двумя словами, она ответила бы: невесомость и проницаемость. Большинство людей, вероятно, выбрали бы иначе. Сказали бы: чудачество и странность. Или, если бы захотели проявить чуть больше великодушия, доброта и мечтательность. Назвать человека странным — почти всегда означает расписаться в собственной интеллектуальной лени. Нет, Гермиона сказала бы именно невесомость. Полумна обладала удивительным свойством: её присутствие никогда не нарушало чужих границ. Она словно просачивалась сквозь толпу, не вынуждая никого двигаться или уступать дорогу. Казалось, что эта девочка просто соткана из материи другой плотности, не встречающей сопротивления в физическом мире. Даже снег, думала Гермиона, ложился ей на плечи осторожнее, чем другим. И всё же ошибкой было бы принять эту невесомость за слабость. Существуют материалы настолько лёгкие, что ветер играет ими как пожелает. И существуют птицы, чьи кости настолько пусты внутри, что именно поэтому позволяют им перелетать моря. Полумна принадлежала ко второй разновидности. Вторым словом была бы проницаемость. Большинство людей проводят между собой и миром толстую, добротную стену. Сквозь неё проходят лишь тщательно проверенные факты и заслуживающие доверия люди. У Полумны никаких стен не было, всё достигало её: чужая боль, свет, смерть и тихая красота обыденных вещей, на которые остальные уже давно перестали смотреть. Любого другого подобная проницаемость давно превратила бы в руины. Полумну же она делала удивительно цельной. — Знаешь, — заявила Лавгуд, пока они лежали на краю полуразрушенной крыши, дожидаясь сигнала к наступлению, — когда человеку страшно, снег становится медленнее. Гермиона уже открыла рот, чтобы объяснить всё про сопротивление воздуха и особенности человеческого восприятия времени в стрессовых ситуациях. Но промолчала — в этот день снег действительно падал медленнее. Белые хлопья оседали на волосах и рукавах, мгновенно превращаясь в грязную воду. Под ногами хлюпала снежная каша, смешанная с золой и землёй. Они находились посреди этого бело-серого безмолвия уже третий час, грязные, вымотанные и совершенно растерянные. Всё, что могло промокнуть, промокло. Всё, что могло замёрзнуть, замёрзло. Гермиона прижалась щекой к холодной черепице, чувствуя, как воротник неприятно липнет к шее. Где-то между лопатками постоянно стекала ледяная вода. Хотелось выругаться, перевернуться на спину, сесть, сделать хоть что-нибудь, лишь бы перестать чувствовать собственное тело таким чужим. Гермиона знала, что где-то по соседним крышам, почти полностью скрытые снегом и темнотой, лежат Рон и Джинни. Ещё дальше, за проломленной колокольней, заняли позиции Сьюзен и Джастин. Они ждали шестерых Пожирателей смерти. Шестерых. Когда-то подобная операция показалась бы нелепой тратой сил — авроры не устраивали засаду ради шести человек, орден не поднимал половину боеспособного состава убежища, чтобы перехватить небольшой патруль где-то между опустевшими деревнями Йоркшира. Но теперь каждая палочка, которую удавалось выбить из чужих рук, означала несколько лишних дней чьей-то жизни. Убитый Пожиратель смерти был всего лишь арифметикой — попыткой сделать так, чтобы в следующий раз врагов оказалось хоть немного меньше, чем друзей. Последний крестраж по-прежнему существовал где-то в мире, но следы обрывались быстрее, чем успевали превращаться в маршруты, информаторы исчезали — люди ещё вчера готовые говорить, сегодня находили в себе мужество только умереть молча, а тайники оказывались пустыми. Даже снабжение превратилось в задачу почти неразрешимую. Ингредиенты для зелий приходилось обменивать на оружие, оружие — на информацию, информацию — на продукты, а продукты всё равно заканчивались быстрее, чем удавалось найти новые. Мысли Гермионы прервал звук аппарации. Палочка сама плотнее легла в ладонь, пока она медленно подтягивала локоть под грудь, стараясь не сдвинуть съехавший под куртку пласт снега. Внизу, между двумя полуобрушенными домами, осыпалась наледь с покосившегося карниза, и только потом хлопок наконец догнал движение воздуха. Одна тёмная фигура появилась у стены, почти сразу уступая место второй — мужчина, не выпуская палочки из вытянутой руки, коротко оглядел улицу, дождался остальных и отступил, позволяя пройти вперёд. Гермиона пересчитывала их, не замечая, что беззвучно шевелит губами. Пятеро уже успели выйти на середину переулка, когда показался шестой. Она медленно перевела взгляд правее, туда, где прятались Сьюзен и Джастин. Если расчёты были верны, через несколько секунд они одновременно ударят с трёх сторон, не дав противнику даже поднять щиты. Воздух снова дрогнул — ещё один хлопок аппарации прозвучал почти поверх первого, затем третий, настолько близко, что один из Пожирателей раздражённо отмахнулся от вихря снега, поднятого появлением своих же людей. Из переулка продолжали выходить фигуры. Высокий мужчина с широкими плечами, не сбавляя шага, перебросился несколькими словами с теми, кто появился раньше, и вся группа без остановки двинулась дальше. Им следовало отступить. Эта мысль возникла у Гермионы автоматически, пока взгляд продолжал цепляться за людей внизу: численное преимущество оставалось за Пожирателями смерти, но и у Ордена были козыри. Они знали, где находятся свои, видели каждую открытую спину и каждый кусок улицы, который противник ещё не успел превратить в поле боя. Преимущество длиною в несколько секунд — так себе утешение. Отряд, который они выслеживали почти неделю, не был случайным патрулём. Эти люди сопровождали поставки зелий между подпольными лабораториями, и, если бы удалось взять хотя бы одного живым, Орден наконец получил бы не догадки, а адреса. Запасы кровевосплоняющих зелий закончились ещё три недели назад. Костерост приходилось разводить до такой степени, что Гермиона уже не была уверена, лечит он переломы или лишь откладывает необходимость умереть от них чуть позже. Последнюю Склянку Бодроперцового выпили ещё до Рождества. Каждый поход в Мунго превращался в лотерею. Да, эти люди стоили риска. Гермиона уже открыла рот, собираясь прошептать Полумне, что нужно изменить план, что… Красная вспышка пронзила снег. — Сейчас, — крик, раздавшийся внизу, принадлежал Рону. Почти одновременно с другого конца улицы ударила Сьюзен. Каменная кладка взорвалась осколками, двоих Пожирателей отбросило к стене, а Джастин уже выскочил из-за разрушенного крыльца, выкрикивая Оглушающее. — Засада! — Справа, мать вашу! Полумна оказалась на ногах раньше, и уже бежала вниз по покатой крыше, не теряя равновесия. Гермиона бросилась следом, чувствуя, как подошвы предательски скользят по заледеневшей черепице. Последние несколько футов пришлось буквально пролететь: она спрыгнула, неудачно приземлившись на одно колено, больно ударилась ладонью, но палочку удержала. Первое заклинание сорвалось ещё до того, как она окончательно выпрямилась — красный луч ударил мужчину в плечо. Следующее уже летело в неё. Гермиона бросилась в сторону, ощущая, как горячий воздух полоснул по виску, а снег, поднятый заклинанием, забился за воротник. Она перекатилась через обломок стены, врезавшись бедром в камень, и, не успев толком вдохнуть, вслепую выпустила Режущее туда, где только что мелькнула чужая мантия. Чей-то крик. Попала. — Гермиона, слева! Она развернулась почти одновременно с зелёной вспышкой. — Протего! Щит дрогнул так сильно, что отдача прошла по локтю до самого плеча, пальцы начали неметь. — Да сдохни ты уже, маленькая сучка! Сдохни! — Только когда перебью вас всех! — огрызнулась Джинни. Снег непрерывно взлетал вверх вместе с землёй, каменной крошкой и копотью, оседал обратно, снова взрывался под ногами, и уже через несколько минут Гермиона слышала только дыхание — своё и чужое, сбивчивое и сорванное криками, — чувствовала запах палёной ткани и крови. Она с удивлением поймала себя на том, что ей по-прежнему страшно. Каждый раз, даже после стольких лет. Он оказался почти её ровесником. Гермиона успела заметить это лишь потому, что они оба одновременно ушли от заклинаний, столкнувшись плечами возле развалившейся каменной ограды. Парень резко отшатнулся, поскользнулся в снежной каше, тут же выровнялся и вскинул палочку. Лицо у него было худое, с болезненно впалыми щеками и тяжёлой складкой между бровей. На правой скуле темнел старый ожог, один угол рта едва заметно подрагивал, а в глазах плясала неподдельная ненависть. Пожиратель ударил первым — Гермиона пригнулась, позволяя заклинанию снести остатки деревянного забора за спиной, и одновременно ответила Ступефаем, но промахнулась. Парень рванулся ближе, вскидывая палочку для следующего заклинания, и Гермиона не успела подумать. Кисть сама довернула древко, меняя угол, и алый луч прошёл не в грудь, а выше, перечеркнув шею безупречно ровной линией. Кожа разошлась, кровь выплеснулась так стремительно, что Пожиратель, ещё продолжая по инерции делать шаг вперёд, захлебнулся собственным вдохом. Палочка выпала из разжавшихся пальцев, он судорожно прижал ладони к горлу, и медленно осел на колени, глядя на Гермиону. Она отвернулась раньше, чем он коснулся лицом снега. Гермиона отступила на несколько шагов, едва не врезавшись спиной в полуобвалившуюся стену, и только теперь увидела остальных. Джинни дралась в нескольких ярдах левее. Один рукав её куртки был распорот до самого локтя, кровь тёмными полосами стекала по запястью, исчезая под перчаткой, Рон заметно прихрамывал. Гермиона заметила, как очередной Пожиратель, не успев выставить щит, отлетел назад и тяжело рухнул в снег, уже не поднимаясь. Несколько тел неподвижно лежали между домами. Она не стала считать — не успевала. Антиаппарационные чары по-прежнему держались. Гермиона узнала тонкое серебристое мерцание, дрожащее над переулком. Сьюзен успела поднять защиту сразу после появления противника, запирая улицу вместе со всеми, кто оказался внутри. Теперь никто не мог исчезнуть отсюда одним хлопком. Но Пожиратели и не пытались. Никто не искал выхода, они дрались с каким-то особым остервенением, словно пришли именно за этим. Гермиона резко вдохнула и тут же закашлялась. Один из домов уже начинал гореть, и густой дым медленно затягивал улицу, оседая между стенами и превращая воздух в тяжёлую, вязкую массу. Она натянула воротник куртки до самого носа, прижимая ткань к лицу, но помогало плохо — во рту появился знакомый привкус копоти, язык стал шершавым, а глаза щипало так сильно, что приходилось моргать без остановки. Поэтому сначала она увидела только зелёный свет. Он возник где-то на краю зрения. Просто зелёный луч. Потом Гермиона повернула голову. Сьюзен стояла вполоборота к ней, заканчивая какое-то заклинание. Она даже не смотрела в сторону человека, поднявшего палочку. Зелёный свет украдкой коснулся её груди. Сьюзен очень медленно перестала удерживать собственный вес. Пальцы разжались раньше, чем согнулись колени, палочка выскользнула в снег, Боунс словно хотела подобрать её обратно, слегка качнулась вперёд и опустилась рядом, как смертельно уставший человек, который наконец разрешил себе больше никуда не идти. Где-то внутри, в том месте, где прежде неизменно рождались ужас, ярость или желание броситься вперёд, возникла мысль, от которой Гермионе стало холоднее, чем от февральского ветра. Она не знала, ужасается ли сейчас смерти Сьюзен… …или той части себя, которая на одно невыносимое мгновение попыталась представить, каково это — наконец перестать воевать.

***

Гермиону вывернуло ещё до того, как она успела захлопнуть дверь. Она едва успела опуститься на колени, вцепившись обеими руками в холодный край старого унитаза, и желудок, весь день только этого и ждавший, судорожно начал избавляться от всего, что в нём оставалось. Горло обожгло желчью. Где-то под ладонями осыпалась известь — керамика была покрыта тонкой сетью трещин. Когда спазм наконец отпустил, Гермиона не поднялась — так и осталась стоять на коленях, тяжело дыша и прижавшись лбом к влажной стене. Она чувствовала запах дешёвого хлорного порошка, которым Невилл раз в неделю пытался отмывать крошечную уборную, и плесени, въевшейся в камень задолго до того, как Орден решил назвать эту полуразрушенную церковь убежищем. Когда-то здесь молились. Теперь между скамьями стояли раскладушки, алтарь давно разобрали на дрова, а в исповедальне Джастин хранил ящики с боеприпасами. Под самым куполом, где ещё угадывались остатки ангельских лиц, сушились бинты и чьи-то носки. От ладана остался только запах сырого дерева, а от святости — привычка говорить тише после захода солнца. Бог, если он вообще существовал, покинул это место явно раньше людей. Сегодня они похоронили Сьюзен, если слово похоронили можно было применить к тому, что происходило. Джастин выкопал могилу в промёрзшей земле старого кладбища позади церкви. Гарри и Невилл молча опустили тело, завернутое в потёртую простыню, потому что гроб оказался роскошью, которой у них больше не существовало. Кингсли коротко произнёс несколько слов, половину из которых ветер унёс раньше, чем их успел кто-нибудь запомнить, а потом они начали закапывать землю обратно, постоянно оглядываясь на лес. Через двадцать минут могила уже не отличалась от остальных. Ещё через неделю снег сравняет её с землёй. Через месяц они, вероятнее всего, покинут это убежище. Через год никто уже не сможет сказать, под каким именно крестом лежит Сьюзен Боунс. Где-то глубоко внутри Гермиона знала, что Сьюзен ещё повезло — большинство из тех, кого они потеряли за последние месяцы, вообще нигде не лежали. Одних не удавалось вынести с поля боя. Других приходилось сжигать, чтобы тела не достались Пожирателям. От некоторых оставались только палочки да несколько вещей, которые складывали в общий сундук, постепенно превращавшийся в музей людей, о существовании которых мир уже почти перестал помнить. Её снова скрутило, на этот раз вышла одна желчь. Живот свело так сильно, что Гермионе показалось, будто организм пытается выблевать не пищу, а всё происходящее целиком. Перед глазами снова возник Люпин — после их возвращения он орал так, что Гермионе не удавалось различить, где заканчиваются отдельные предложения. Она запомнила только отдельные осколки: безответственные… самоуверенные… вам поручили разведку, а не героизм… вы могли угробить весь отряд… никчёмные… И всё же операция не закончилась провалом — им удалось взять двоих. Одного Рон оглушил уже под конец боя, когда тот, прихрамывая и прижимая к боку окровавленную руку, попытался прорваться к границе антиаппарационного купола. Второго Полумна удерживала Иммобилусом так долго, что Гермиона до сих пор отчётливо помнила, как его пальцы, побелевшие от напряжения, медленно зарывались в снег, оставляя в нём глубокие борозды. К утру заговорил первый. Сначала он назвал местонахождение склада с лекарственными зельями. Потом, всё чаще сбиваясь на бессвязный шёпот, рассказал о готовящейся встрече кого-то из высшего командования. Имён он не знал, лишь место и время. Этого оказалось достаточно для того, чтобы уже через несколько часов старшие авроры начали разрабатывать диверсию. Все говорили, что цена оказалась оправданной. Но Гермиона не могла перестать думать, какая именно цена была уплачена. К тому же, если бы несколько лет назад кто-нибудь сказал ей, что Нимфадора Тонкс способна разговаривать с человеком, одновременно выжигая ему кожу так же ровно, как выводит пером строчки в тетради, Гермиона решила бы, что это чья-то дурная фантазия. Тонкс всегда задавала вопросы сдержанно, а потом, если пленник отвечал молчанием, кончик проржавевшего кухонного ножа чуть смещался, оставляя на его предплечье новую тонкую полосу изувеченной плоти. Потом всё повторялось — снова вопрос. Снова молчание. Снова боль. Гермиона тогда поймала себя на мысли, что самое страшное в происходящем — наблюдать за тем, как Тонкс терпеливо ждёт, пока он отдышится, чтобы продолжить разговор. Будто они оба участвовали в каком-то бесконечно утомительном собеседовании. Но на деле было лишь человеческое тело, которое, как выясняется, можно ломать десятками способов, не прибегая к волшебству вообще. Гермиона успела увидеть только как Тонкс неторопливо потянулась за молотком, а пленник, впервые за всё время, перестал смотреть ей в глаза. После этого Гермиона вышла, но стены старой ризницы оказались слишком тонкими. Она запоминала каждый приглушённый вскрик, каждый звук тяжёлого удара, каждую паузу, в которую кто-то всё ещё надеялся промолчать. В конце концов пленнник ожидаемо заговорил. И никто не сказал Тонкс ни слова. Гермиона наконец заставила себя подняться с пола, она открыла кран, долго полоскала рот, пока металлический привкус не превратился в обычную воду, потом несколько раз плеснула себе в лицо и, не вытираясь, вышла из тесной уборной. Когда-то в этой части здания находились комнаты приходского священника. Она прошла дальше, туда где теперь вдоль стен стояли узкие койки, на старом письменном столе громоздились карты с воткнутыми булавками, раскрытые медицинские справочники и пустые пузырьки из-под зелий. Сквозь высокие окна просачивался зимний свет, делая камень ещё холоднее, а воздух — прозрачнее, церковь постепенно превращалась в один большой скелет, из которого война аккуратно вынула всё живое. Полумна сидела на одной из длинных дубовых скамей, поставив ноги на перекладину перед собой и придерживая ладонями колени. Казалось, она была занята самым серьёзным делом на свете — наблюдала за тем, как тонкий солнечный луч медленно переползает по каменным плитам пола. Свет добрался до её ноги, задержался на кончиках пальцев, потом поднялся выше, цепляясь за шерстяной носок с аккуратно заштопанной пяткой. Услышав шаги, Полумна подняла голову. — Ты уже закончила? Гермиона, смутившись, кивнула. — Это хорошо. Мне всегда казалось, что человеку становится немного легче после того, как он перестаёт болеть внутри желудка. Хотя, наверное, желудок тут ни при чём. Полумна протянула руку и раскрыла ладонь. — Невилл сегодня подарил мне каштан. Он сказал, что нашёл его ещё осенью и всё время носил в кармане, потому что собирался подарить весной, — она осторожно провела большим пальцем по блестящей поверхности. — Но потом решил, что сейчас он мне нужнее. Весной. Они всё ещё произносили это слово? Планировали её, обменивались подарками, откладывали что-то до времени, которого вполне могли не дождаться. Где-то между допросами, похоронами, операциями и списками погибших Невилл Лонгботтом находил возможность несколько месяцев носить в кармане каштан лишь потому, что однажды ему захотелось подарить его Полумне Лавгуд. И это было, пожалуй, самым странным волшебством, которое Гермионе доводилось наблюдать за всю свою жизнь. Она опустилась рядом, расправляя под собой край отсыревшего пледа, и некоторое время обе смотрели в противоположную стену, где узкие витражи, давно лишившиеся цветных стёкол, пропускали тусклый зимний свет, делавший воздух похожим на воду. Полумна всё ещё держала каштан на раскрытой ладони. — Невилл сказал, что весной из него может вырасти дерево. — Может, — кивнула Гермиона. — Мне близка эта неопределенность. В ней куда больше честности, чем в большинстве обещаний. — Ты ему нравишься. — Он очень бережный человек, — сказала Полумна, немного подумав. — Иногда мне кажется, что Невилл разговаривает с людьми так же, как с растениями. Она ненадолго замолчала, а потом вдруг спросила: — Ты скучаешь по Рону? Гермиона не сразу поняла, почему внутри что-то дрогнуло. Она провела ладонью по деревянной кромке скамьи, собирая под ноготь старый лак. — Иногда. Полумна кивнула. — Мы всё испортили не особенно красиво и не особенно ужасно. Просто… — она невесело усмехнулась. — Даже расставаться оказалось удивительно скучно. — Это редко бывает скучно. — Поверь, бывает, — Гермиона посмотрела на свои ладони. — Мне всё время кажется, будто я подвела его. Полумна покачала головой. — Люди очень любят думать, что любовь можно испортить. Но это не так, ведь она просто приходит однажды и говорит: посмотри, вот этот человек существует. И если тебе очень повезёт, ты сможешь какое-то время идти рядом с ним. Иногда всю жизнь, иногда несколько месяцев. Но продолжительность почему-то всегда считают важнее самой встречи. — Думаешь, мы всё сделали правильно? — Не знаю, — Лавгуд подняла каштан и посмотрела на него против света, прищурив один глаз. — Но мне кажется, если после того, как любовь меняет свою форму, человеку всё ещё хочется пожелать другому прожить счастливую жизнь, — значит, с ней обошлись достаточно бережно. Гермиона не успела даже обдумать эту мысль, не то что ответить, потому что тяжёлая входная дверь скрипнула, впуская внутрь холодный воздух и сразу двух человек. Рон вошёл первым, стаскивая на ходу промокшие перчатки. Он швырнул их на ближайшую скамью, но одна, не долетев, соскользнула на каменный пол. Рон только проводил её взглядом. Гарри плечом прикрыл за собой дверь, стряхивая с волос снег, который тут же начал таять, оставляя на полу серые лужицы. — Вот вы где, — сказал он, оглядывая церковь. — А мы вас повсюду искали. Гарри опустился на соседнюю скамью и несколько секунд растирал ладонями лицо. Гермиона отметила, что под ногтями у него всё ещё оставалась засохшая кровь. Чья именно, он, вероятно, уже и сам не смог бы сказать. — Кингсли принял решение, — произнёс он наконец. — Завтра утром мы с Роном уходим. — Крестраж? — Возможно, — Рон коротко кивнул. — Старое поместье к северу от Дарема. До войны оно принадлежало семье, связанной с Лестрейнджами, потом несколько раз переходило из рук в руки. Есть шанс, что его используют как временное хранилище. — Шанс, — тихо повторила Гермиона. — Другого у нас всё равно нет. — Авроры пока займутся тем местом, которое сдали пленники, — на бледном лице Гарри легко читалась неуверенность. — Если всё получится, зайдут туда через четыре дня. — Говорят, — Рон усмехнулся без тени веселья, — там иногда появляется Люциус Малфой. — Что-то я сильно сомневаюсь, — хмыкнула Гермиона. — Я тоже. Такие, как он, теперь редко отходят от хозяина дальше длины поводка. Не станет же он пропускать возможность вовремя поклониться или, если повезёт, вылизать сапоги своему Лорду. — Всё равно, — вкрадчиво начала Гермиона, — может быть, разумнее сначала дождаться результатов операции? Если они действительно выйдут на кого-то из высшего круга… Гарри уже качал головой. — У нас нет этих нескольких дней. Мы ищем последний крестраж почти год. Каждый раз, когда кажется, что мы приблизились, оказывается, что след ложный. Если ждать, пока закончится одна операция, чтобы начать следующую… Он не закончил, но в этом не было никакой необходимости, все прекрасно всё понимали. Гермиона задержала дыхание. Где-то глубоко внутри неё продолжало жить детское желание сказать: возьмите меня с собой. Так, как было раньше, когда они втроём уходили, не обсуждая заранее, кому именно сегодня выпадет остаться. Но она прекрасно понимала, что каждый боец сейчас был на счету. Между сражениями Гермиона разбирала документы, связывала между собой разведчиков, готовила операции, и, если исчезнет хотя бы один человек, умеющий делать это, следующая вылазка может не состояться вовсе. — Надеюсь, второй ублюдок тоже скоро заговорит, — бросил Рон, снимая промокшую куртку. — А если не заговорит, Тонкс быстро объяснит ему, почему это плохая идея. Гермиона медленно перевела на него взгляд. Он уже наклонился, подбирая упавшую перчатку, и говорил рассеянно, будто обсуждал испорченную погоду. А ведь когда-то он морщился всякий раз, когда приходилось слышать слово «Круциатус». Она попыталась вспомнить, в какой именно день всё изменилось — не смогла. Но и сама Гермиона когда-то всерьёз верила, что никогда не сможет убить человека. Помнила ли она до сих пор ту первую убитую девушку? Да. Но также Гермиона научилась выкрикивать убивающее заклятие без дрожи в голосе, а по ночам иногда просыпалась с отчётливым ощущением чужого горла под собственной палочкой. Она посмотрела на своих друзей. Рон расстегивал флисовую толстовку, Гарри проверял, на месте ли палочка, проводя большим пальцем по потёртой рукояти — Гермиона могла бы, наверное, закрыть глаза и всё равно сказать, в какой момент Гарри поправит воротник, а Рон раздражённо дёрнет молнию, которая опять заест на середине. Ей хотелось оставить им что-нибудь перед дорогой. Хотя бы несколько спокойных слов, которые человек может положить в карман рядом с палочкой и достать в тот момент, когда станет особенно страшно. Но у Гермионы таких слов не осталось. Поэтому она только смотрела на Гарри и Рона и думала, что, если бы существовала возможность уступить другому собственную долю счастья, она бы сделала это не раздумывая.

***

Март Наверное, с тех пор как им удалось уничтожить предпоследний крестраж, удача ещё ни разу не посещала штаб сопротивления с таким величием. Пленник не солгал. Полуразрушенное поместье, затерявшееся среди заболоченных лесов Нортумберленда, действительно использовали для встреч внутреннего круга — не самых приближённых к Волан-де-Морту людей, но тех, кому всё ещё доверяли достаточно, чтобы поручать снабжение и распределение ресурсов между регионами. Люциус Малфой оказался там случайно. Именно поэтому и попался. Позже кто-то из разведчиков рассказывал, что ещё год назад подобное поручение сочли бы для него оскорблением. Когда-то Малфой появлялся рядом с Тёмным Лордом едва ли не ежедневно, теперь же, после бесконечной череды провалов семьи, его всё чаще отправляли заниматься работой, которую прежде поручили бы человеку гораздо менее значительному — подписать бумаги, проследить за поставками. Гермиона ожидала, что после допроса Люциуса отправят под охрану. Именно так поступали раньше — людей обменивали, использовали как источник информации. Держали в надежде однажды вернуть своих. Оставляли в живых хотя бы потому, что человеческая жизнь, в конце концов, ещё сохраняла какую-то ценность, даже если принадлежала врагу. Поэтому, когда один из старших авроров молча вышел вперёд, перехватив поудобнее старый маггловский топор, Гермиона ещё не поняла, что именно собирается произойти. Не понял этого и Люциус. Ветхий сарай при церкви пропах гнилой соломой, мышиным пометом и сырой землёй. Именно в этом запахе растворилось великое чистокровное высокомерие, пестовавшееся десятилетиями. Когда аврор сделал шаг вперёд Малфой лишь шумно, со свистом втянул носом воздух. Его челюсть мелко задрожала, зубы застучали друг о друга, а бледные губы мгновенно посинели. Палач, не глядя на заключенного, грубо схватил Малфоя за воротник дорогой мантии и швырнул ничком на грязный, покрытый щербинами пол. От удара лицом о дерево у Люциуса лопнула губа, и чистокровная кровь смешалась со слюной и потекла по подбородку, пачкая солому. В этот момент лоск окончательно сошёл с Люциуса Малфоя. С позорным журчанием под его мантией расплылось мокрое пятно. Великий чистокровный волшебник, презиравший магглов и грязнокровок, испускал под себя мочу от животного ужаса в полуразрушенном сарае. Благородная бледность его лица сменилась землисто-серым оттенком. Аврор поудобнее перехватил топорище. Короткий взмах… и старое маггловское лезвие, зазубренное и потемневшее от времени, с тяжелым звуком врубилось в плоть. Оно не перерубило шею с одного удара. Раздался жуткий хруст дробящихся шейных позвонков, лезвие застряло в хрящах, а из раны толчками хлынула темная, горячая кровь. Тело забилось в агонии, точно так же, как бьется на бойне недорезанная свинья. Руки Люциуса судорожно скрючились, пальцы скребли землю, ногти ломались, забиваясь грязью и навозом. Аврор с силой рванул топор на себя, выламывая его из заклинивших костей, и ударил во второй раз — шея окончательно поддалась. Голова Люциуса Малфоя покатилась по полу, оставляя за собой жирный след на соломе, пока — какая ирония! — не уткнулась прямо в носок ботинка Гермионы Грейнджер. Она опустила взгляд, и ее парализовал ужас — лицо скосило посмертной судорогой: один глаз остался полузакрыт, а второй, налитый кровью от лопнувших сосудов, безумно и выпучено смотрел снизу-вверх, прямо на неё. Запах мочи и вспоротого нутра мгновенно заполнил тесный сарай, вытесняя ещё морозный воздух. Гермиона не знала, почему не ушла ещё в самом начале, ведь никто не просил её смотреть. Она могла отвернуться в любую секунду и всё-таки осталась, будто существовала какая-то негласная обязанность — увидеть собственными глазами, во что именно они превратились за годы войны. К ней пришло запоздало осознание того, что происходящее не имеет ничего общего ни с судом, ни даже с местью. Это была чистой воды расправа. Аристократ, десятилетиями строивший свою жизнь вокруг собственной исключительности, умирал так же беспомощно, как умирает любое животное, лишённое возможности защититься. Голову завернули в грубый холщовый мешок, к которому прикололи короткую записку. «Ваш хозяин любит собирать верных. Возвращаем одного по частям. Остальные могут последовать за ним. Мы умеем отвечать». Через несколько часов кто-то сообщил, что посылку уже доставили. Вечером убежище напоминало трактир — кто-то сумел достать дешёвый маггловский самогон. Авроры, чьи фамилии Геримона так и не выучила за последние месяцы, громко смеялись, перебивая друг друга историями о рейде, хлопали по столам тяжёлыми кружками и отпускали такие шутки, что слова «победа» и «похабство» постепенно начинали звучать почти одинаково. Гермиона ушла раньше, чем открыли вторую бутылку. После того как один из мужчин звонко шлёпнул её по заднице. Мужской смех прокатился по комнате так легко, будто произошло нечто вполне естественное. Она резко обернулась, на одно короткое мгновение ей почти захотелось выхватить палочку или хотя бы сказать что-то хлёсткое. Но потом она увидела их лица, раскрасневшиеся от самогона, расплывшиеся, уже плохо различавшие границы между человеком и предметом, между шуткой и насилием, и неожиданно поняла, что боится. Особенно того, что придётся приводить аргументы пьяным людям, почему они не имеют права этого делать. Кто-нибудь непременно бросил бы усталое: «Да ладно тебе, он просто перебрал». А кто-нибудь другой непременно расхохотался бы ещё громче. Поэтому она просто развернулась и вышла, оставив за спиной запах дешёвого алкоголя и веселья, которое всё больше походило на ещё одну разновидность войны. Джинни не сказала ни слова, и просто поднялась вслед за ней. Полумна уже ждала у двери. Позже к ним присоединились Невилл и Джастин, каждый по собственной причине решивший, что сегодняшний вечер лучше провести среди мёртвых, чем среди живых. Они сидели на старом кладбище возле церкви, ветер перебирал прошлогоднюю траву между могильными плитами, где имена постепенно стирались дождями. Из открытого окна убежища всё ещё доносились пьяные выкрики — кто-то затянул песню. — Думаете… он заслужил это? — негромко спросил Джастин, не отрывая взгляда от собственных ботинок, между которыми ветер безуспешно гонял высохший стебель полыни. — Заслужил, — процелила сквозь зубы Джинни, ещё сильнее укутываясь в прихваченный впопыхах плед. Полумна медленно провела пальцами по шершавому камню ближайшей плиты и стряхнула с него мох, помогая чьему-то имени снова стать различимым. — Иногда, — произнесла она, рассеянно глядя куда-то прямо перед собой, — люди так долго пытаются доказать смерти, что она принадлежит врагам, что однажды обнаруживают её у себя дома. Джастин нахмурился. — Это… что вообще значит? — Пока не знаю, — спокойно ответила Полумна. — Но, думаю, потом пойму. — Люциус Малфой отправил на смерть слишком многих, — Невилл поджал губы. — Но я не хочу, чтобы однажды кто-нибудь рассказывал о нас точно так же. Гермиона молчала, её мысли совершенно неожиданно вернулись к человеку, которого она не видела уже очень давно, и видеть никогда не желала. Драко Малфой. Она представила себе момент, в который человек узнаёт, что его отец умер. Не просто погиб, а был убит лицом в грязной соломе, с холщовым мешком вместо погребального савана и запиской, написанной чужой рукой. Потом её мысли, против воли, перешли к Нарциссе — женщине, которая, вероятно, теперь останется одна в огромном пустом доме. Гермиона раздражённо сжала зубы. Она не испытывала сострадания к Люциусу Малфою — не после всего, что он сделал. Но существовала вещь, с которой она никак не могла справиться: у любого человека оставался кто-то, кому приходилось переживать его смерть. Люциус был палачом и одновременно — мужем и отцом. Обе эти вещи существовали одновременно, не уничтожая одна другую. Гермиона отдавала себе отчёт в том, что именно эта неспособность окончательно отказаться видеть в человеке человека и делала её такой плохой участницей войны. Где-то очень глубоко, под всем тем, что война методично откладывала в человеке день за днём, — под привычкой ждать плохих новостей и злостью, — упрямо сохранялось нечто, от чего она так и не сумела избавиться. Убеждённость в том, что достоинство не перестаёт существовать лишь потому, что человек сделал всё возможное, чтобы его утратить. Что преступление способно уничтожить доверие, уважение, право на прощение, но не саму человеческую природу. И именно поэтому любое наказание неизбежно ложится не только на виновного: оно всегда рикошетом попадает в тех, кто остаётся после него жить. Каждый новый месяц предъявлял всё больше доказательств того, что подобные мысли лишь мешают выбирать между двумя жизнями и соглашаться с необходимостью вещей, которых прежде она не смогла бы даже представить. Трезвый расчет требовал одного: перестать сомневаться. А она всё ещё сомневалась. Иногда Гермионе казалось, что именно это однажды её убьёт. Иногда — что всё остальное уже давно истребило бы в ней всё живое, не будь у неё этой кусачей привычки до последнего цепляться за чужую человечность. Вероятно, существовали люди гораздо мудрее неё, научившиеся быстро сортировать мир: складывать одних в категорию тех, чья смерть облегчает дыхание, других в категорию тех, кого позволено оплакивать, и никогда больше не открывать эти ящики снова. Гермионе Грейнджер досталось самая неблагодарная роль — оставаться человеком именно тогда, когда человечность казалась самым бесполезным качеством на свете.

***

Май Жара пришла слишком рано. Она накрыла полуразрушенную церковь так же беспощадно, как зимой её накрывал холод, только теперь спасения не было даже от собственного тела. Воздух, застоявшийся под низким потолком бывшего колоннады, с самого утра становился густым от дыхания десятков людей, запаха немытых тел, старых бинтов и зелий, испарявшихся из приоткрытых котлов в соседней комнате. Казалось, убежище медленно варилось изнутри вместе со всеми, кто ещё продолжал в нём жить. Гарри и Рон вернулись ни с чем. Поместье оказалось пустым. Несколько тайников, заброшенная лаборатория и десятки часов, потраченных на поиски предмета, которого там никогда не было. Да и вообще, сложно искать то, что является неизвестно чем. Гермиона сразу заметила, что с Роном произошло что-то едва уловимое. Он по-прежнему смеялся, если Джастин отпускал особенно удачную колкость, по-прежнему машинально придвигал Гермионе стул, если видел её с занятыми руками, но теперь любая мелочь могла внезапно заставить его ощетиниться и воздух вокруг начинал звенеть. Однажды кружка выскользнула у кого-то из молодых бойцов и, разбившись о каменный пол, окатила пол чаем. Рон вскочил прежде, чем осколки перестали подпрыгивать. — Ты вообще способен хоть что-нибудь сделать нормально?! Парнишка, кажется, даже не сразу понял, что эти слова обращены к нему. Через несколько секунд Рон уже извинялся, вполне искренне, даже помог собрать осколки. Но Гермиона успела увидеть выражение его лица в тот короткий миг между звуком разбившейся кружки и раскаянием — ей никогда раньше не доводилось видеть в Роне столько ярости. — Будешь? — Джинни уже держала в пальцах пачку сигарет. Гермиона вытащила одну, постучала фильтром по запястью — неведомо откуда взятая привычка, — прежде чем позволить Джинни щёлкнуть зажигалкой. Огонёк дрогнул от тёплого ветра, на мгновение осветив её лицо, и тут же исчез, уступив место тонкой серой струйке дыма. Они устроились на крыльце дома священника, вытянув ноги прямо в высокую траву. Доски, прогретые солнцем за целый день, отдавали накопленное тепло через ткань брюк, где-то под ступеньками сухо стрекотали кузнечики, а из открытого окна доносился ленивый звон посуды — кто-то без особого энтузиазма мыл кружки. Первую затяжку Гермиона сделала слишком глубокой — табак неприятно царапнул горло, во рту осталась сухая горечь. — Мне кажется… — сказала она, выдыхая в сторону сада, где уже почти ничего не осталось от прежних клумб, — Рон сегодня немного переборщил с реакцией на планы Кингсли. — Рон теперь вспыхивает. Гарри… наоборот. Иногда мне кажется, что он складывает всё внутрь себя. — Наверное, — Джинни поднесла сигарету к губам, но не затянулась, а лишь смотрела, как медленно тлеет бумага, — хуже всего то, что я не уверена, что мы сами сильно отличаемся. — Иногда я пытаюсь вспомнить, какой была Гермиона Грейнджер до войны. Джинни повернула к ней голову. — И? — Получается только перечислить факты: любила библиотеку, исправляла чужие ошибки в эссе, возмущалась, если кто-то загибал страницу в книге, мечтала исправить мир. По-моему, я ещё была ужасно занудной. — Ты и сейчас ужасно занудная. Обе тихо усмехнулись. Джинни сместила ногу, зацепив носком ботинка сухой одуванчик — он рассыпался. — Я тоже иногда думаю, куда делась та Джинни Уизли, — сказала она, не отрывая взгляда от травы. — Та, которая могла целый вечер спорить с Фредом из-за того, чьи навозные бомбы пахнут отвратительнее. Или таскала с кухни пироги, пока мама делала вид, что ничего не замечает. Она прижала окурок к ступеньке, наблюдая, как тонкая полоска дыма исчезает в раскалённом воздухе. — Помнишь, ты однажды целый час доказывала близнецам, что нельзя испытывать их новые изобретения на первокурсниках? — Они испытывали их на мне. — Да. Но исключительно в научных целях, а ты потом написала список правил. Гермиона фыркнула, потом закрыла лицо ладонью и простонала. — Видишь? Вот о ней я и говорю. Та Гермиона Грейнджер была абсолютно уверена, что мир можно исправить правильно составленной инструкцией. А нынешняя, кажется, всё чаще решает вопросы Непростительными. — Я думаю, все мы стали людьми, встретив которых до войны, наверное, испугались бы. Она не успела объяснить, почему так считает — дверь за их спинами тихо скрипнула. — Джинни, Гермиона, собрание, — Люпин стоял на пороге, привычно придерживая ладонью косяк. Они одновременно поднялась, машинально стряхнув с брюк пепел, и пошли вслед за Римусом через узкий коридор. Когда-то эти комнаты принадлежали человеку, который ежедневно выслушивал чужие признания. Здесь говорили о супружеских изменах, зависти, краже, ненависти к собственным детям, о желаниях, которые люди боялись произнести даже шёпотом, потому что, однажды облечённые в слова, они переставали быть только мыслями. Эти стены десятилетиями впитывали человеческий стыд и все разновидности страха. Гермиона не знала, окажется ли предстоящий разговор хуже тех, что эта церковь слышала прежде, или всего лишь станет ещё одним среди множества — ещё одной человеческой попыткой объяснить себе вещи, которым давно перестало существовать оправдание. Зал уже успел наполниться людьми. Кто-то сидел прямо на церковных скамьях, кто-то прислонился к колоннам, несколько авроров остались стоять возле входа, переговариваясь вполголоса. Над головами всё ещё угадывались выцветшие фрески святых, чьи лица за месяцы копоти стали почти неразличимы. Гермиона находила это очень справедливым — чем дольше продолжалась война, тем меньше становилось людей, способных смотреть вниз без стыда. Кингсли дождался, пока стихнет последний шёпот. Рядом с ним стояли Люпин и Тонкс. Последняя выглядела непривычно собранной — короткие волосы вновь стали мышиного цвета. — У нас появились новые обстоятельства, — начал Кингсли. — И новые союзники. После смерти Люциуса Малфоя… Едва прозвучала фамилия, Гермиона почувствовала, как напрягся сидящий рядом Рон. — …с нами самостоятельно связался Драко Малфой. Тишина продержалась ровно одно мгновение. — Вы, блядь, серьёзно? — голос Джастина ударил по залу раньше, чем кто-либо успел вдохнуть. — Тишина, — стальным тоном отчеканил Кинсли. — Нет, — Рон вскочил со своего места, недоуменно разводя руками. — Вы сейчас скажете, что сын одного из ближайших людей Волдеморта решил внезапно стать хорошим человеком? — Нет, он решил быть полезным человеком, — поправил Люпин. — Сядь, Рон. — Полезным? — Джинни коротко рассмеялась. — Простите, Римус, но вы сейчас серьёзно предлагаете притащить в убежище Пожирателя смерти? — Двоих, — уточнила Тонкс, раздражённо растирая шею. — Теодор Нотт также согласился сотрудничать. По залу разошёлся неодобрительный гул, Гермиона различала лишь отдельные фразы. — …совсем с ума… — …это ловушка… — …нас всех перережут… — …да вы охренели… Джастин даже не пытался скрывать злость. — Мы только что отрубили башку его отцу! — он ударил ладонью по спинке ближайшей скамьи. — Вы действительно считаете, что этот чистокровный засранец после этого пришёл помогать? Да он первый перережет нам глотки, как только отвернёмся! — Малфой вышел на нас не из раскаяния, — Кингсли сделал короткую паузу. — Он пришёл торговаться, и его условие было простым. Мы гарантируем безопасность Нарциссе Малфой после войны. Он предоставляет нам всю информацию, которой располагает, и работает вместе с нами. — Какая щедрость, — процедил Рон. Гермиона заметила, как крепко были сжаты его кулаки, и ей хотелось протянуть руку и коснуться его, чтобы успокоить, но потом она решила, что это будет лишним. — Теодор Нотт сообщил сведения, которые уже частично подтвердились. Среди ближайшего окружения Волдеморта действительно начались внутренние конфликты. Есть основания полагать, что в ближайшие недели Волан-де-Морт изменит местонахождение последнего крестража. — Или мы сами откроем Пожирателям дорогу сюда, — в голосе Гарри отчётливо читалось нетерпение. — Их проверили, — сухо заверила Тонкс. — Полностью. Она не стала объяснять, да в этом и не было нужды — все прекрасно всё понимали. — Люди врут и под… — Хватит! — рявкнул Кингсли, переводя взгляд с одного лица на другое. — Думаете, мне приятно впускать сюда сына Люциуса Малфоя? Или мы забыли, сколько людей погибло из-за семей вроде Малфоев? Вы принимаете нас за идиотов? Стало так тихо, что Гермиона услышала, как где-то под самым куполом церкви бьётся о витраж заблудившаяся муха. — С завтрашнего дня Драко Малфой и Теодор Нотт находятся на равных с каждым из нас условиях, — прежде Гермиона бы восхитилась жёсткостью, с которой Кингсли чеканил слова. — Любая драка или попытка свести старые счёты будет рассматриваться как нападение на членов сопротивления. Вы не обязаны им доверять, но вы обязаны подчиняться. Мы слишком долго воюем, чтобы позволить себе роскошь выбирать союзников по симпатии. Нам нужна победа. Любой ценой. Любой ценой. Гермиона продолжала мысленно повторять именно эти два слова, даже когда люди уже поднимались со скамей, переговаривались вполголоса и медленно расходились по церкви, кто куда. Именно цена в какой-то момент перестала кого-либо интересовать. Когда-то каждое решение сопровождалось долгими разговорами. Они спорили из-за каждого риска, из-за каждой жизни, из-за каждого заклинания, которое могло перейти ту грань, после которой человек начинал слишком походить на собственного врага. Теперь граница словно растворилась, и никто уже не спрашивал, где она проходила раньше. Люди обсуждали лишь то, приблизит ли очередной поступок победу. Победа постепенно превратилась в единственную нравственную категорию, внутри которой разрешалось почти всё. Именно поэтому Гермиона почти не удивилась тому, как Орден встретил Нотта и Малфоя следующим утром. Они появились в церкви вскоре после рассвета, сопровождаемые двумя аврорами, державшимися на небольшом расстоянии друг от друга. Гермиона почему-то сразу обратила внимание на руки пленников. Тонкие, загрубевшие пальцы Драко были покрыты длинными, ещё не успевшими пожелтеть кровоподтёками. Вокруг правого запястья темнела широкая полоса — то ли след магических пут, то ли слишком туго затянутых ремней, которыми иногда фиксировали пленников во время допросов. На костяшках не хватало кожи, ногти были коротко обломаны — вероятно он скрёб ими по дереву или камню. Гермиона нервно сглотнула и перевела взгляд на его лицо. Под левым глазом темнел синяк, медленно уходивший в желтизну у виска, разбитая губа была небрежно стянута подсохшей кровью, а на скуле проступала неровная ссадина, оставленная, судя по всему, чем-то куда более прозаичным, чем магия. На шее, у самого воротника рубашки, виднелся длинный багровый след, вероятно, кто-то долго удерживал палочку на одном месте, проверяя, сколько ещё боли способен вместить человеческий голос, прежде чем превратится в бессвязный хрип. Нотт выглядел ещё хуже — худой почти до прозрачности, с тёмными волосами, отросшими настолько, что пряди беспрерывно падали на глаза, он двигался медленно, постоянно экономя движения. Когда он слегка повернул голову, стало возможным рассмотреть тянувшийся от уха под воротник рубашки ожог, старый поверх нескольких свежих, а из-под закатанного рукава выглянула ладонь, покрытая множеством мелких круглых отметин. На перебинтованной кисти уже проступали бурые пятна, и повязку, по-хорошему, давно пора было менять. Каждый, находящийся в этом зале, мог убедиться — им не поверили на слово. Остановившись возле дальней колонны, оба почти одновременно прислонились к успевшему немного остыть за ночь камню, оставляя между собой и остальными несколько лишних шагов воздуха — расстояние, которое избавляло от необходимости каждую минуту сталкиваться с чужими взглядами. Кто-то громко, нарочно не понижая голоса, бросил: — Смотрите-ка. Крысы сами прибежали. — Я ожидал чего-нибудь пооригинальнее, — Малфой, вероятно, старался звучать как можно более спокойно, но Гермиона слышала, как в нём пузырилась ярость. — Ты, кажется, до сих пор не понял, где находишься, — грузный, высокий аврор поднялся из-за стола. — На редкость унылое место. — Да вы, суки, вообще охренели! — Пошёл ты! — неожиданно громко огрызнулся Нотт. — Думаешь, если вас здесь пятнадцать, вы внезапно стали правы? — Не мешай им, — без выражения сказал Малфой. — Сегодня им очень хочется почувствовать себя героями. — После того как пятеро держали нас связанными. — Слушай сюда, щенок. Только раскрой рот ещё раз… — И что? — перебил Малфой, не повышая голоса. — Зарубишь меня топором? — Прекратите! — Люпин вырос из ниоткуда. — Если кто-нибудь ещё раз забудет, что находится в штабе сопротивления, а не участвует в дешёвой драке возле трактира, я лично отправлю его копать выгребную яму до конца месяца. И мне абсолютно всё равно, на чьей стороне этот человек воевал вчера. Взгляд Гермионы задержался на Теодоре, который, едва заметно повернув голову, искал на лице Малфоя что-то понятное лишь им двоим, и на том как Малфой, почувствовав этот взгляд, едва заметно качнул головой — нормально. Молчание говорило о привычке понимать друг друга прежде, чем возникает необходимость объясняться, о доверии, пережившем слишком многое, чтобы исчезнуть после нескольких дней допросов или вместе с головой Люциуса Малфоя, оставленной в окровавленном мешке у ворот врага. Они потеряли слишком много, чтобы отказаться ещё и друг от друга. Дни проходили. Гермиона почти перестала сталкиваться с Малфоем и Ноттом. Убежище само, без чьего-либо приказа, поделилось на невидимые территории, и Драко с Тео быстро освоили ту часть пространства, в которую остальные входили лишь по необходимости. Большую часть дня они проводили вдвоём — сидели на старой каменной ограде кладбища, негромко переговаривались, иногда подолгу молчали, провожая взглядами каждого, кто пересекал церковный двор. Кингсли ошибся лишь в одном — драки всё-таки случились. Две, если считать только те, которые пришлось разнимать. И ещё с десяток коротких столкновений, заканчивавшихся прежде, чем кто-нибудь успевал поднять палочку: чьё-то плечо задерживалось в проходе на полсекунды дольше положенного или кружка слишком тяжело опускалась на стол, а смех звучал подозрительно вовремя. Оскорбления тоже быстро приобрели удивительное однообразие — почти всякий разговор, начинавшийся с фамилии Малфоя или Нотта, через несколько реплик неизбежно приходил либо к чистокровной заднице, либо к чужому члену, после чего окончательно переставал представлять хоть какой-нибудь интерес. Гермиона перестала прислушиваться, но чужие мнения всё равно находили её сами. Гарри предложил относиться к происходящему исключительно как к военной необходимости, где доверие измеряется не симпатией, а полезностью. Джинни, закуривая очередную сигарету и стряхивая пепел в клумбу, давно заросшую крапивой, пообещала проклясть обоих без малейших колебаний, если те хотя бы раз перепутают сотрудничество с вседозволенностью. Невилл, задумчиво перебирая принесённые из леса корни, заметил, что самые живучие сорняки нередко оказываются единственным лекарством от смертельного яда. Рон разразился таким потоком брани, что Гермиона машинально представила лицо миссис Уизли, услышь она хотя бы половину сказанного, пожалуй, даже война не спасла бы его от материнского подзатыльника. И только Полумна, подолгу задерживая взгляд на двух фигурах возле кладбищенской ограды, однажды негромко сказала, что мозгошмыги всегда первыми чувствуют большое горе. Они облепляют человека так густо, что тому становится трудно дышать, а окружающим — увидеть, кто скрывается под ними. Поэтому людей, потерявших кого-то по-настоящему, лучше не тревожить слишком часто: им и без того приходится всё время отмахиваться. Иногда всё же Гермиона ловила себя на том, что украдкой наблюдает за новоприбывшими. Малфой по-прежнему оставался Малфоем. Стоило ему поднять голову или чуть насмешливо изогнуть уголок разбитого рта, как память сама достраивала школьные коридоры, слизеринские мантии и язвительные реплики, от которых когда-то хотелось либо закричать, либо запустить в него книгой. С Теодором всё складывалось иначе. Она не помнила ни одного случая, чтобы он повышал голос в Хогвартсе. Он существовал немного в стороне от шумных компаний, вероятно, чужая демонстративность казалась ему слишком утомительной. Его эрудиция не требовала восхищения, а сарказм редко становился способом унизить собеседника. Гермиона несколько раз пересекалась с ним в библиотеке, замечала его среди участников клубов по древним рунам, слышала, как профессора с явным удовольствием принимают его ответы, и несколько раз ловила себя намысли, что при иных обстоятельствах им, вероятно, нашлось бы о чём спорить. Потом по церкви поползли слухи, которые собирались по кусочкам — обрывок разговора у кухни, случайно произнесённая фамилия, приглушённый голос аврора, вернувшегося с очередной разведки, — пока наконец не складывались в историю, слишком страшную, чтобы оказаться выдумкой. Паркинсонов казнили. Всех. Прилюдно. Перед глазами Гермионы упрямо возникал Хогвартс — переполненные коридоры между уроками, Пэнси, привычным движением поправляющую короткие чёрные волосы, и Теодора, который всегда смешил её, а потом любовно смотрел на девушку, чей смех разливался между колоннами зала. Некоторые чувства возникают исподволь — из сотен совместных дорог, разделённых молчаний, взглядов, находящих друг друга прежде, чем человек успевает понять, что искал именно их. Теперь Пэнси больше не было. И Гермиона думала, о человеке, который за несколько недель потерял женщину, с которой собирался прожить жизнь, а затем добровольно пришёл к тем, кто вполне мог убить и его самого. Эта мысль не оправдывала Теодора Нотта, но делала его гораздо менее простым, чем Гермионе хотелось бы. Июнь По-настоящему Гермиона Грейнджер и Драко Малфой столкнулись только в начале июня. К тому времени церковный двор больше походил на огород. Между старых надгробий тянулись неровные грядки, за которыми Невилл ухаживал с религиозным упорством, пустив по каменным дорожкам фасоль и горох, а вдоль южной стены, где солнце держалось дольше всего, пытались прижиться помидоры. Стояла жара, от которой хотелось содрать с себя собственную кожу. Майка давно прилипла к позвоночнику, влажные волосы выбивались из наскоро собранного пучка и лезли в глаза, а земля, размокшая возле грядок после утреннего полива, успела засохнуть на ладонях бурой коркой. Гермиона, раздражённо вытирая предплечьем лоб, только сильнее размазала грязь по лицу, оставив над бровью тёмную полосу, о существовании которой даже не подозревала. Шланг за что-то зацепился, она дёрнула раз. Потом второй. — Да чтоб тебя… — Гермиона упёрлась ногой в деревянный короб грядки и рванула изо всех сил. Шланг наконец поддался, человек, стоявший на нём с другой стороны, пошатнулся, едва удержавшись на ногах. — Грейнджер, у тебя что-то нервное, припадок? — Малфой стоял неподалёку, сердито глядя прямо на неё. — Если бы некоторые не стояли столбом… — …то некоторые научились бы сначала смотреть, что же мешает, прежде чем бездумно тянуть. — А если бы ты занялся чем-то полезным, — бросила Гермиона, с силой дергая шланг на себя. — то… — …то, конечно же, великая Гермиона Грейнджер не была бы единственной… — …не шатался бы, где не надо, а занял бы свой руки делом, а не только открывал рот по поводу и без. — О, прекрасно, давай поговорим о практической пользе твоего рта. Точнее, есть ли способы его заткнуть хоть на минуту. От нахлынувшего негодования Гермиона несколько мгновений только яростно хватала губами воздух. — Да пошёл ты, Малфой, вместе со своим высокомерием и пошлыми шутками! Тебя вообще здесь быть не должно. Грёбаный пожиратель смерти, возомнивший себя… Он оказался рядом так быстро, что она почувствовала лишь резкий рывок. Его пальцы с силой сомкнулись вокруг её запястья, заставляя выронить шланг из рук. Инстинкт оказался быстрее мысли — палочка сама скользнула в ладонь Гермионы и упёрлась Малфою под кадык. — Отпусти, — процедила она почти беззвучно. — Мне плевать, что Кингсли запретил пользоваться магией друг против друга. Клянусь, Малфой, я тебя убью. — Конечно, плевать, — Драко почти не шевелился, продолжая крепко держать её руку. Его ноздри широко раздувались, и Гермиона могла только догадываться, сколько ярости кипело в нём в этот момент. — Воспользоваться магией сейчас, чтобы убить меня совсем не то же самое, чтобы воспользоваться ей, облегчая чьи-то страдания во время пыток или казни. Нравится смотреть, как другие мучаются, Грейнджер? — Не смей так со мной разговаривать! — Или некоторые люди заслуживают гуманности, а некоторые — нет? — Да пошёл ты! — Гермиона ярилась, пальцы всё сильнее вжимались в палочку. — Да ты вообще не имеешь права произносить это слово! Не имеешь права стоять здесь! Ты чёртов Пожиратель смерти! Всю жизнь ходил по школе, унижая всех вокруг, называя людей грязью, а теперь решил, что одного мёртвого отца достаточно, чтобы тебе начали сочувствовать? Я помню Кэти Белл! Помню её руки, которыми она больше не могла шевелить! Помню людей, которых ваши дружки вытаскивали из домов, чтобы насиловать и пытать! — Героиня войны Гермиона Грейнджер никогда не делала другим больно, само воплощение чёртовой гуманности! — Малфой орал так громко, что на какое-то мгновение она испугалась, что он потеряет остатки самообладания. — Драко! — Тео появился первым, остановившись сбоку, и сперва коротко, цепко оглядев обоих. — Отпусти. Следом, почти бесшумно, словно выросла из самого летнего воздуха, подошла Полумна. Она посмотрела на палочку Гермионы, упиравшуюся Малфою под шею, затем на руку Драко, всё ещё сжимавшую её запястье, и едва заметно нахмурилась. — Мне кажется, — произнесла она очень тихо, — мозгошмыги сейчас так шумят, что вам уже трудно различить собственные мысли. Нотт одарил её полным презрения взгядом. — Отпусти, — положив руку на предплечье другу, прошептал он. Малфой не сразу перевёл на него взгляд. Его лицо всё ещё оставалось перекошенным страшной смесью ярости и боли. Светлые волосы липли к вискам, дыхание срывалось короткими, тяжёлыми толчками, а на шее, там, где упирался кончик палочки, медленно проступала белая полоска сдавленной кожи. Пальцы на запястье Гермионы медленно разжались, и она сразу шагнула назад, не опуская палочки. Между ними мгновенно образовалось несколько футов раскалённого июньского воздуха. Полумна посмотрела на них обоих с такой печалью, что Гермионе стало неловко. — Это очень странно, — задумчиво сказала она, разглядывая тень от куста, медленно качавшуюся у их ног. — Когда человеку больно, ему кажется, будто эту боль обязательно должен понести кто-нибудь ещё. Иначе она выглядит несправедливой. Наверное, именно поэтому войны так долго не заканчиваются. — Грёбаная сумасшедшая, — процедил Драко и, резко развернувшись, зашагал прочь, так и не удосужившись пояснить, кому из присутствующих предназначалось оскорбление. Он засунул руки в карманы так глубоко, словно пытался удержать ими собственные пальцы от желания снова вцепиться хоть во что-нибудь. Теодор последовал за ним. Гермиона стояла посреди огорода, тяжело дыша. Пальцы дрожали, а сердце всё ещё колотилось так сильно, будто опасность никуда не исчезла. Полумна проводила взглядом две удаляющиеся фигуры, дождалась, пока они скроются за стеной бывшей часовни, и только потом наклонилась, открывая воду. — Помидоры очень не любят, когда на них кричат, — задумчиво произнесла она, поправляя выбившуюся прядь за ухо. Гермиона шумно выдохнула. — Полумна, сейчас не лучший момент говорить о помидорах. — Разве? — она подняла полный изумления взгляд. — Мне показалось, наоборот. Люди редко замечают, что начинают обращаться друг с другом точно так же, как с растениями. Если долго кричать, перестаёт расти почти всё. — Он схватил меня, — гаркнула Гермиона, но тут же стушевалась — Лавгуд не должна была служить громоотводом для её злости. — И ты всё равно считаешь, что проблема в том, что я кричала? Полумна серьёзно задумалась, казалось, совсем не обратив внимание на излишнюю эмоциональность подруги. — Нет. Думаю, проблема в том, что вы оба разговаривали совсем не друг с другом. Он говорил со своим отцом, ты — со всеми людьми, которых он тебе напоминает. Поэтому вы и не могли договориться. — Я не разговаривала… — Ты ведь кричала вовсе не на сегодняшнего Драко Малфоя. Скорее на мальчика, который смеялся над тобой в школе. Или на человека, впустившего Пожирателей в Хогвартс. Ещё немного на Беллатрису. Потом, вероятно, на Волан-де-Морта. Получилось очень много людей для одного разговора. Горячий ветер лениво перебирал высокую траву между грядками, от нагретой земли пахло влажной глиной и зеленью. Полумна сорвала маленький пожелтевший лист и долго рассматривала его на просвет. — Но это нормально, Гермиона, иногда мозгошмыги устраивают очень странные вещи. Они убеждают человека, что перед ним стоит один собеседник, хотя на самом деле он уже несколько лет разговаривает с призраками. Полумна замолчала и принялась перекладывать влажную землю вокруг молодых кустов томатов, будто именно это сейчас было самым важным делом на свете. Удивительным образом так оно, вероятно, и было. Она двигалась медленно, без малейшей суеты, легко касаясь пальцами листьев, расправляя согнувшийся стебель, прижимая ладонью рыхлую землю, и вся её нескладная фигура — выцветшая голубая кофта на пару размеров больше необходимого, светлые волосы, которые ветер то и дело бросал ей в лицо, — выглядела здесь одновременно совершенно естественной и невозможной. Кто-то явно по ошибке посадил посреди войны существо, принадлежавшее совсем другому времени, и другому миру, где люди выращивали овощи потому, что наступало лето, а не потому, что без этих нескольких грядок им предстояло голодать через месяц. Полумна Лавгуд была полна жизни и, казалось, совсем не боялась смерти. И где-то глубоко-глубоко в душе Гермиона знала, что именно такие люди почему-то почти никогда не живут долго.