No ara in aria

12 No ara in aria Всё, срывай резьбу, отключай предохранители, ни о чём не думай, не просчитывай: всё правильно. Теперь всё правильно. Всё получилось. Получилось попасть сюда. Одного взгляда будет достаточно, чтобы разобраться со всем этим, закончить главу, сжечь главу, или размыть в толще воды — всё это теперь да, да и снова да. — Я понимаю, что буквально не представляю, что будет дальше. Я только знаю, что произойдёт, если у меня всё получится. И только после этого я смогу понять, как жить дальше. Никого она не представляет и ничего ей не мерещится. Просто проговаривает самой себе, в тишине, без никого, периодически, проводя самодиагностику. Это зарыто настолько к ядру, что конкретики не знала даже бабушка. «Не теряет пыл к учёбе — и слава Фее Мерцания, но почему тогда столько проблем со школами? Уж и не знаю, штук пять точно...» Стерпелись — спелись, почётная выслуга старшего и опрятный аттестат младшего, — разве что коцаный девиантными выходками — открывали двери из одного пансионата в другой, порой даже в середине года. Галерея семей была исчерпывающей: прогрессивные, промытые, кредитные, нормальные, сознательные, проработанные. Теоретически, если семья без детей — это не считалось школой. Не тот энергетический поток, видимо, однако запрета совместного проживания не было. Бабушка рассказывала про режиссёра, которого знала лично: тот годами жил с одним и тем же человеком: помогал, вдохновлял, следил за его образом жизни, а потом воплощал происходящее на экране, забитый чужим опытом до потолка как трубка табаком: только подпали и дыми умудрённый чужим опытом. После этого обнаружилось очень много пересечений между работами фей и проектами их подопечных: удачные идеи лихо перелетали к эльфам, воплощенные на другой лад или, по крайней мере, с большим размахом, без отягощения фондами и министерствами идейными за объединение нации и поднятие народного духа. — Примерный перечень конфиденциальности есть, и всё-таки проследить, чтобы все его выполняли, невозможно. — Чего перечень? Никому это не нужно, — тяжело посмеивается, с кашлем, потому что не всё фейника подкручивает, — ну кто в здравом уме будет в чужую ванну или дневники лезть к людям? — Но есть же пункт о потенциальной опасности преступления. Угроза и нам, и людям, тогда значит можно следить? — берёт за неё поднос и ставит на стол. — Не знаю я таких мелочей, — отмахивается и слабо пружинит зефиром, садясь в кресло. — Ты же умная, как... — кашляет, и хорошо, что кашляет, чтобы лишнего имени не уронить, — в общем, сама поищи, поспрашивай. Но обычно мы не должны вмешиваться. Рута знала, что у людей есть пунктики на психологов, которые в ултракрайних случаях могут сообщить в правоохранительные органы, вскрыв данные пациента. А что с феями? Вдруг они могли бы остановить серьёзные вещи? А что с людьми? Кто их защитит от влияния, которое им даже неведомо? Слишком много вопросов. Слишком много громадных вопросов для маленькой головы, которая, может, и быстро соображала, но рановато подалась в экзистенцию, сдалась и подалась заново, и так по кругу. Где-то в глубине сознания оно плавало озером. Оно: это стремление; к огромной ответственности, о которой никто не просил, и защите тех, кто, может, в защите и не нуждался. Может, приобретается, а может, с этим рождаются, но отмахнуться от этого шансов нет. Приходилось как угодно переключаться с прошлого. С тобой пока — и ты с ними до свидания. До свидания всем, кроме одного пункта, который казался спорным и непонятным, который и нужно было прояснить, который не получалось никак и ничем объяснить. «Нужно дорваться до самых корней. Вырвать их, вырву и посажу новые» Где твои корни, фея без имени? В твоём глубоком детстве? В твоей первой школе и недо-семье из таких же детей? В твоих со сколами воспоминаниями обо всём этом в принципе? Дар. Дар — ядро любой феи. Дар являет их на свет и сохраняет этот свет внутри. Значит будет чёрный. Она больше ни разу не оживила ни одного предмета. Ей всё ещё было иголками во рту и тёрном в горле вспоминать её маленьких друзей, которые на свалке, они лежат тлеют или уже сожжены, и они могут быть живы, а могут нет, и что хуже — неизвестно. Не спасла. Не вытащила. Не вернулась за ними. Испугалась. Не хватило сил пробиться. Не хватило духа. Фея без использования своего дара чахнет. Но это потом, сначала-то нужно выдрать корни. Корни, где то, что не стирается, не вымывается, не перекрывается и плавает в голове: это твоя суть, твое ядро. Значит говори всем, что ко всему одарена. Или ври, что ни к чему. Или ври о даре к другому, не успеют найти несостыковки, ты уже свалишь. Фея без использования своего дата чахнет — это практически базовая вещь. Базовая, которую она забудет, и о которой не напомнят. Бабушке не до этого, она сама сыпется. Кружащееся окружение не знает. А она сама — слишком активно выдирает корни. Иногда она нарочно распарывала правомерность своего досье, чтобы перевестись в другую школу, иногда в другие города. Забить голову как можно большим. Чтобы имен и лиц было так много, чтобы все перемешались кучей остатков со стола в хренов лонг-айленд: с зелеными Шпилька, Тесса, учителя три-точки, тёмные Вона и Эррин, с красными: Твин и Хмурый, препод Роза, препод Винт: или это вообще не имена фей? Ники, вики, вани, дани, окно в солнце, окно против, однушка, двухэтажная, частный, частный чистый, третье, десятое, собаки-попугаи-кашалоты-программисты-инфлюенсеры-простыерабочие-учителя-пчёлки-веганы-блогеры: треугольником-кругом-квадратом, как и их волосы, как и её волосы и имена, как и её истории-предыстории-байки, везде новый, везде на отвали, везде судорожно-ненасытный до нового внимания. Как круглосуточный просмотр визуала-музла, вне зависимости от занятий и даже сна, всё мутило бензиновым кружевом трескалось по хрусталику в паутину вязкую и тонкую полупрозрачную: это приснилось, это тебе сделали сон, это тебе рассказали сон, это было с той девочкой, это было с её парнем, это было с его братом, это было с твоей одноклассницей, это были слова бабушки, это была ты-ты-ты-ты-ты. Вспахивать всё подряд, за троих, истончаться на элементарном, зарываясь глубже, глубже, к корням, чтобы вырвать и ничего не осталось, ничего не точило голову. «Если ты не можешь вырастить тюльпан сейчас, можешь взять что-нибудь попроще. Ещё у нас есть класс, правда, он далековат немного, но там как раз твой уровень...» «Она у вас во всём умница, всё отлично: вот только не даётся ей, понимаете? Ну не может ребёнок, хоть лоб расшиби. Отдайте её попроще куда» «Ситуация тяжёлая, складывается-то на психике у ребёночка. Вы ей полегче программку найдите, пусть с детишками помладше будет» Так металась, так пыталась прыгнуть выше головы, и прыгнула бы, если не положила крылья в мясорубку. Если бы кто сказал. Если бы кто сказал, что лишь твоё мнимое зло могло тебя вытащить. Твой фундамент — ты его отравила и пустила трещины. Твои опоры — ты их окислила и сложила гнутыми в пол. Твой потолок — упал на твою голову и оставил вмятины. — Ну похоже ведь на тебя, как можно спорить? — в тогда ещё не-Руту светят телефоном: точнее страничкой одной из бывших одноклассниц, с которой она согласилась сфотографироваться. Очень на отвали, очень на не донимай согласилась, чего с другими после этого не прокатывало. Спрашивали безвредно, даже мягко как-то, и от этого еще острее клыки и слова. — Ткнёшь в меня ещё раз, и я вместе с телефоном тебе руку откушу. Не подходи ближе: будет сложнее объяснить твой шаг. Не заставляй вспоминать истории фоток. — Я же помочь пытаюсь, почему ты на меня-то злишься? — Твин-Шпилька-неважно-как-её говорит, или приснилось. Приснилось, как впервые даже после грубости в ответ — одни ромашки-одуванчики. Глаза твои оленьи бесят, на дорогу выпрыгиваешь под знак, Недо-Тесса. — Прекращай меня преследовать, я не ищу бестис фор евер, — прозвучало по-детски нескладно, это расстраивает и сердит, — или как там, — уже невнятно отворачивается. Твой возраст не двузначный даже, успокойся; а хотя нет, нет, трави инфантилизм, тебе же ещё дальше самой жить. А ещё та самая, за которую тебе сейчас предъяву кинут, многовато веселья позволяет в адрес твоих проколов: впрочем, не уметь наколдовать адекватный костёр это реально зазорно; полнейший кринж, отвал башки, чё там ещё по списку — всё твоё. — Мне видно, что с тобой что-то не так. И глаза у тебя добрые. Я уверена, что ты не злая. Ты грубишь неискренне. «А ты прямо куришь у бензоколонки, прямо швыряешь петарду с бенгальскими в сухие листья» И так хочется обломать оставшееся, так сорвать резьбу, чтобы не вернуть как было, чтобы замарать руки по плечи, чтобы в лице запали складки воплощенного злого, действительно намеренно злого, и никто больше лишнего там не видел, не поэтизировал: это глазницы, а это дикий огонь, который твой любимый мамин портфель сожрёт. Но это только хочется. И только сейчас, когда моральное право на ответное насилие применить не получится. Но это нужно выбросить в аут. Забыть и забить: нельзя бить тех, кто тебе цветочки несёт. А ещё другое хочется, и кажется в той же мере: просто выпалить в воздух последние лет пять, рыданиями или шепотом, безразличием или криком, сложиться в суставах и раствориться утренней пылью в вечере. Чтобы как ничего и не было. Чтобы «а вдруг поймет или хотя бы повеселит». Но низковата вероятность этого "вдруг", а последствия таких душевных открыток приведут в глубокие дали тряпок и травмированных нетакусь. Плакать — фу, злиться — неуместно. Что тогда? — Мне жаль, что ты считаешь своим долгом помочь всем на планете, — улыбка белее прожекторов на стадионе ночью, поступь мягкая, — но, в отличие от тебя, я не буду гадать, виноваты в этом родители или школьная травма. Всё у меня нормально. — Зачем тогда при всех обсуждаешь слухи? Продолжаешь их? — Потому что это не слухи, — даже позволяет физический контакт, хлопает по-дружески, — у неё мама действительно воровка. — Да хоть бы и так, но сын за отца не в ответе, мне так всегда говорили. — Ты права: за отца не в ответе, — она обещала не нырять в чужие травмы, но в голове прямо картинка, как назидательно её дедушка кивает пальцем и головой, — да, это так. А за свои поступки — вполне. Её бы сейчас не начали игнорировать, так она бы против тебя всех настроила. — Почему это?.. — и неожиданный испуг ловит ухо, действительно искренний вопрос, такой явственной потерянности, что оборванная фраза прокручивает, не срывая, резьбу. — Ещё как, — она даже не подумав это брякнула, но как же изменилась в лице Энни-Тесса-лиловая, ощутив несуществующий кинжал у шеи, — мордашка у тебя миленькая, оценки хорошие. Ты же ей малину портишь, — и оказывается прямо над ухом, и говорит так убедительно, таким защитником, что Тесса-Энни начинает слышать саму себя. «Она, как и я, хочет остановить чужое насилие» — думает бордовая-Эстелла-Пуговка. «Я же сразу разглядела в ней хорошего человека, которого она скрывает, значит, она говорит правду» — складывает свои пазлы 9+ Пуговка-Эстелла и не считает литры патоки, тягучей и сахарной, заливающей уши. — Учителя чаще с тобой работают, ответственные задания поручают, плюс девчонки все дружить хотят. А с ней больше нет. Я таких издалека вижу, понимаешь? А может, сенсор-то сбился, и это пустое гасилово очередями вслепую. Но не получится проверить, когда некоторые перейдут от комментариев к действиям. Погрустит, позлится, и потом всё вернётся как нужно, да не выкинут же её, в самом деле, по крайней мере сестра есть. «А может, эта девочка просто угрожала мне напрямую, я даже не помню уже» — и снова — какая разница. Взяв оружие, никто уже не считает пули. — Так что со мной всё хорошо, а о себе позаботься, хорошо? — и отпускает в свободное плавание, как ребенка с жилетом, и ещё слышит невнятные благодарственные. Ей не с кем отслеживать себя и окружение, не с кем понимать, кто и куда. Но эмоция, которую она выбрала между отчаянием и гневом, ей отдала карамелью: дозированное равнодушие. Просто пусть говорят за тебя, пусть видят в тебе себя, а ты — растворяй шипучей таблеткой в недоправде полудогадках, заставь думать самостоятельно и — отчаль через полгода. — Это в Царине не ты, случайно? Очень похожа. Триумфальные штучки учебная организация запостила, грамоткой и лицом побликовать пришлось. И шмот придется отформатировать и аккаунты ещё раз, но попозже. — Знаешь, статистически в мире есть как минимум семь наших двойников, — продолжай отвлекать. — Или даже в живописи их можно найти, если погулять по музеям. Свободна завтра? — Эх, я всё не успеваю, в отличие от тебя, — говорит не-староста класса и подмигивает, — это ты всем поможешь, всем подскажешь. А я свой проект даже не доделала... — Так давай помогу. Или у Розалины отпрошу тебя с уроков. — У Розмари, то есть? — Да, у неё, — ой, оговорочка с позапрошлой училкой, но не критично. — Ну так что? — Может, ещё и конспекты свои отдашь? — И конспекты отдам. Смогу написать новые. И окружающие одобряюще веселятся. Такие спокойные, практически бескинжальные; одна Рут его из рук не выпускала, пока забивала свой график. И в этом графике насыщенный каштан с челкой ей вообще не нравится, но здесь галки-воробьи, no ara in area."Ара запрещены на территории", ара - очень пестрые попугаи ярких расцветок. — Всех спасаешь, ничего не просишь, ни с кем не ссоришься. Что же ты за фея такая? — толкает в бок и протягивает мороженое. — Ничего особенного, лучше поспеши, нам ещё биологию дописывать. А особенного было ложками жрать. Особенного стремления фрезамиДорожная фреза — дорожная машина, предназначенная для рыхления и измельчения грунта. испещрить бошку. Она будет думать, что действительно неспособная. Что не дано. Что приговор. Ей придётся лезть не только из кожи, но из костей, и порой чужих, чтобы дорваться до успехов, до преуспевания. До каких же пяток порой приходилось гнуться, как же полировать чужие туфельки и лакировать важные умы и столы. «Ничего особенного. Ничего» — Будешь раф? — Точно нет, я терпеть не могу кофе. Почему не чёрный? Почему не коротко? «Особенно нечего» — Тебе взять что-нибудь? — Обожаю кофе, давай с сиропом. Растопили мармелад и вылили: хрупкая-несчастная, на розовых буфах улетит. «Нечего» — Ты как бы за правильное питание? — Да, только вода и натуральные соки. «Что же ты такое?» — Вы будете что-нибудь? Я возьму всем. «У тебя глаза добрые» «Ты сама как цветочек» «Ты ненормальная» — Ты станешь великой феей, малыш, и твой дар принесёт много добра. С днем рождения. — С днем рождения, милая. «Папа, мама, не уходите»