Глава 2 Эсме

Я помню тот день, когда госпожа Ширин пришла к нам в дом. Мне было восемнадцать. Я любила Адиля Кочари той глупой, слепой любовью, от которой у девушки кружится голова и останавливается сердце. Он был дерзким, взрывным, с той улыбкой, от которой я забывала, как дышать. Он укрыл меня и мы собирались вместе сбежать. Я хотела стать его женой. Я мечтала об этом каждую ночь. Но нас нашли, нас предали. На Адиля завели дело и упрятали в тюрьму. Госпожа Ширин смотрела на меня своими мудрыми, усталыми глазами. Она не осуждала. Она предлагала спасение. — Эсме, — сказала она тихо, взяв мои руки в свои. — Ты знаешь, что Адиля в любом случае посадят? Знаешь, что после этого придут за тобой? За твоей честью? За твоей жизнью? Я молчала. Я знала. Но любовь делает нас дурами. — Мой сын, хороший человек, — продолжала она. — Он никогда не обидит тебя. Он даст тебе и твоему ребенку имя, защиту, крышу над головой. Ты будешь в безопасности.  — Но я люблю Адиля, — прошептала я, и слёзы душили меня.— Я же жду ребенка. — Любовь не спасёт тебя от смерти, дочка, — ответила Ширин. — А Шериф спасёт. Я согласилась. Не потому, что хотела. А потому, что выбора у меня не было. Первые месяцы брака с Шерифом были как стеклянная клетка. Красивая, прозрачная, безопасная — но клетка. Он был вежлив. Предупредителен. Дал мне отдельную спальню, ни разу не переступил порога, не спросив разрешения. Он казался мне чужим. Инородным . Не правильным.  Я шла в тюрьму к любимому с круглым животом, скрытым под широкой кофтой. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт грудную клетку. Я придумала красивые слова. «Адиль, у нас будет ребёнок. Мы справимся. Я буду ждать тебя». Он вышел в комнату для свиданий. Похудевший, злой, с глазами, в которых горела ненависть ко всему миру. — Ты? — его голос прозвучал как пощёчина. — Пришла посмотреть, как я гнию здесь? Или тебя послали добить меня? — Адиль, послушай, я… — Убирайся, — прорычал он. — Ты выбрала Фуртуна. Ты теперь не моя. И никогда не была. — Но я… , — выдохнула я, ещё надеясь, пытаясь сказать ему. Он замер на секунду. А потом рассмеялся — таким страшным, пустым смехом. — Убирайся, Эсме. Я не хочу тебя видеть. Охрана увела его. Я осталась сидеть, прижимая руки к животу, и плакала так, как не плакала никогда в жизни. Он не узнал. Я не сказала. А когда хотела снова прийти — мне передали, что он запретил меня пускать. Шериф никогда не давил, не выпытывал. Просто однажды вечером нашёл меня на кухне — я плакала над чашкой остывшего чая, раздавленная горем и одиночеством. Он сел напротив. Помолчал. А потом сказал: — Ребёнок не виноват в том, что сделали взрослые, Эсме. Этот ребёнок будет расти в тепле и заботе. Я даю тебе слово. Он сдержал его. Элени родилась в феврале, крикливая, крошечная, с тёмными волосами и отцовскими глазами. Шериф купил дом, обустроил его для нас как обустраивают  гнездо перед прилётом птенцов. Он купил кроватку — белую, резную, с балдахином. Он привёз игрушки — мягких зайцев, деревянную лошадку, музыкальную шкатулку. Он не ночевал в одном доме со мной. Ни разу. За всё время. Днём он приезжал. Нянчился с Элени, гулял с ней по саду, пел ей странные колыбельные на ночь. А потом уезжал. Всегда уезжал. Я знала, что он спит в другом доме. И никогда не спрашивала, с кем. Мне казалось, что меня это не касается. Что я просто… фиктивная жена. Обязанность. Груз. Я ошибалась. Два года спустя Адиль вышел из тюрьмы. Я не собиралась бежать к нему. Но мне нужно было увидеть. Убедиться. Поставить точку в той глупой, юной любви, которая ещё теплилась где-то глубоко внутри. Я ждала у ворот. С цветами, которые держала в дрожащих руках. Сердце колотилось, ладони вспотели. Я приготовилась к скандалу, к крикам, к слёзам — ко всему, только не к этому. Он вышел. Не один. Хиджран висела на его шее, а он целовал её — жадно, страстно, так, как никогда не целовал меня. Прямо перед всеми. Прямо передо мной. Цветы упали на землю. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он даже не заметил меня. Или сделал вид. Я развернулась и ушла. Не плакала. Не кричала. Просто шла, пока ноги несли, а внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. Он женился на Хиджран через месяц. Я узнала из чужих сплетен. И тогда я позволила себе разрыдаться — в пустой комнате, уткнувшись в подушку, чтобы маленькая Элени не услышала. А потом пришли слухи. Контрабанда. Избиения. Кровь. Адиль связался с мафией, стал тем, кого боялись даже старые бандиты. Имя Кочари снова гремело — теперь уже с привкусом трупов и грязных денег. Я смотрела на свою дочь. На её чистые глаза, на её улыбку. И поняла одну простую вещь. Этот мир — не для неё. Пусть Адиль остаётся там. В грязи, в крови, в вечной войне. Моя дочь не узнает своего настоящего отца. Никогда. Элени Фуртуна — дочь Шерифа. Так будет лучше. Так будет безопаснее. Ей было три года, когда всё пошло не так. Ночью она проснулась с диким криком. Горела. Я трогала её лоб и отдёргивала руку — такой жар я не чувствовала никогда. Её вырвало, она бредила, плакала, я не могла её успокоить. Не знала, что делать. Скорая? Врачи? В три часа ночи? Я позвонила Шерифу. Он примчался через тридцать минут. С врачом. С целым чемоданом лекарств. Без единого вопроса «что случилось» или «почему ты не вызвала скорую». Он просто взял всё в свои руки. Почти двое суток они с врачом боролись за температуру Элени. Шериф не спал. Не ел. Не отходил от кроватки девочки. Он сидел на полу, привалившись к деревянной спинке, и держал её маленькую ручку в своей большой ладони. Я сдала первой. Проснулась утром на полу, у кроватки — сама не помню, как уснула. Тело затекло, голова гудела. Я подняла глаза и замерла. Шериф сидел на том же месте. Он спал, откинув голову к стене, но его руки… Его руки на автомате прижимали к себе Элени. Он обхватил её, как самое дорогое сокровище, и медленно, сквозь сон, покачивал её. Девочка дышала ровно. Температура спала. Ей было лучше. И в этот момент в моей груди что-то щёлкнуло. Не как выстрел. Не как удар. А как дверь, которая наконец открылась — та самая, которую я захлопнула много лет назад. Я смотрела на этого мужчину — на его небритое лицо, на тени под глазами, на его одежду, которую он не менял двое суток, на его руки, которые не выпускали мою дочь, — и видела не «фиктивного мужа» и не «защитника». Я видела человека, который остался. Когда никто не оставался. — Шериф, — тихо позвала я. Он не проснулся. Тогда я коснулась его плеча. Он вздрогнул, открыл мутные, усталые глаза и в первую секунду испугался — за Элени, что снова жар, что хуже. Но девочка спала спокойно. — Всё хорошо, — прошептала я. — Ей лучше. Пойдём, ты упадёшь с ног. Мы вместе уложили Элени в кровать. Шериф поправил одеяло, коснулся щеки девочки тыльной стороной ладони. Улыбнулся — ту самую улыбку, от которой щипало в глазах. Я подхватила его под руку — он едва стоял, шатался как тростинка на ветру. Мы вышли в гостиную. Я помню, что хотела сказать «садись, я принесу воды»… а потом провалилась в темноту. Я проснулась от чужого тепла. Открыла глаза и обмерла. Я лежала на диване. Моя голова покоилась на чьём-то плече. Чья-то рука обнимала меня за талию. Тяжёлое, ровное дыхание касалось моего виска. Шериф. Мы уснули вместе. На этом дурацком диване. Я прижималась к нему, как к единственному безопасному месту во всём мире. Он проснулся через мгновение. Глаза распахнулись, в них — ужас. Самый настоящий ужас. — Эсме… прости, я… — он отпрянул, едва не свалившись с дивана. — Я не должен был… это вышло случайно, я сейчас уйду, клянусь… Он был так смущён, так растерян, так по-мальчишески неловок. Этот сильный мужчина, который не спал двое суток ради чужой дочери, сейчас дрожал от мысли, что нарушил мои границы. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри тает последний лёд. — Останься, — сказала я. Он замер. — Что? — Останься, Шериф. Я приготовлю завтрак. Ты даже не сможешь сесть за руль в таком состоянии. Он смотрел на меня с недоверием. Кивнул. Сел обратно на диван — ровно, по струнке, как провинившийся школьник. Я пошла на кухню. Включила чайник . Разбила яйца. Достала сыр. Руки действовали на автомате . Огонь в плите горел ровно, а в груди у меня бушевало что-то новое, пугающее, сладкое. Не то чтобы я разом влюбилась. Нет. Но что-то сдвинулось. За эти дни — двое суток у кроватки больной девочки, его сон на полу, его потрясённое лицо, когда он понял, что мы уснули в обнимку… всё это сложилось в одну простую мысль: Этот мужчина не должен был со мной оставаться. Но он остался. Он всегда остаётся. С того дня я смотрела на Шерифа другими глазами. Не сразу. Не в один миг. Но каждый день, каждую мелочь я замечала теперь иначе. Как он приносил Элени сладости, хотя сам не ел сахар. Как он гладил её по голове, когда она плакала. Как он отвечал на её бесконечные «почему» — терпеливо, ласково, без тени раздражения. И как он смотрел на меня. Теперь я видела. В его взгляде всегда было что-то, что я раньше принимала за дружелюбие, за вежливость. Но это было не так. Он смотрел на меня как на ту, кого боится потерять. Даже не имея права назвать своей. А потом, через много месяцев, в какой-то обычный вечер, я поняла. Я люблю его. Нежно. Трепетно. Без той слепой, безумной страсти, которая была у меня к Адилю. А иначе. Глубоко. Как любят воду, воздух, дом, в который всегда можно вернуться. Я сказала ему не словами. Я просто взяла его за руку, когда мы смотрели, как Элени играет в саду. Он вздрогнул. Посмотрел на меня. А потом его лицо изменилось — он понял. Он понял всё без слов. Шериф Фуртуна, который считал себя недостойным даже смотреть в мою сторону, заплакал. Тихо. По-мужски. И обнял меня так, будто я была всем его миром. Я сделала его самым счастливым человеком на свете. Не потому что я какая-то особенная. А потому что он ждал этого так долго, что счастье оказалось невыносимым. Прошло семнадцать лет. Элени выросла. Красивая, умная, с характером отца и душой того, кто её воспитал. Она называет Шерифа «бaba» и не знает другого отца. И я благодарна судьбе за эту ложь. Единственное, что омрачает мою жизнь — я не могу подарить Шерифу ещё детей. Роды с Элени были тяжёлыми. Врачи тогда сказали: «Шансы на вторую беременность — почти ноль». Я не поверила. Я молилась. Я ездила к ходжам, пила травы, делала всё. Но годы шли, а живот не округлялся. Однажды ночью я плакала на кухне. Шериф нашёл меня — как тогда, много лет назад. Обнял, прижал к себе, поцеловал в макушку. — Эсме, — сказал он тихо. — У нас есть Элени. Она наша дочь. И я люблю тебя. Этого достаточно, чтобы сделать меня самым счастливым человеком на свете. Я улыбнулась сквозь слёзы. Обняла его в ответ. Но каждую ночь, перед сном, я всё равно шепчу одну и ту же молитву: «Господи, пожалуйста, позволь мне подарить ему ребёнка. Своего ребёнка. От него. Хотя бы одного». И когда мы лежим в темноте, прижавшись друг к другу, а за стеной тихонько посапывает взрослая уже Элени — я верю. Верю, что чудеса случаются. Верю, что море однажды переполнится — но не болью и кровью, как раньше, а счастьем. Оно заслужило. Он заслужил. Мой Шериф. Тот, кто остался.