Глава 3 Фатих

Фабрика гудит. Я стою у окна дядиного кабинета и смотрю, как внизу снуют рабочие, грузят ящики, проверяют накладные. Всё идёт как по маслу. Дядя Шериф доверил мне управление, и я не имею права его подвести. Заместитель управляющего. Звучит гордо. Но если честно, я до сих пор иногда чувствую себя тем мальчишкой, который впервые взял в руки удочку. Наверное, потому что дядя Шериф всегда умел так — одним своим присутствием напоминать, кто мы есть на самом деле. Не должности. Не фамилии. А люди. Я родился первым. Это значит, что на меня всегда смотрели как на «главную надежду». Братья — Оруч и Исо — шли за мной, и я чувствовал ответственность за них с того самого дня, как научился ходить. Когда отец умер, дядя Шериф появился в нашей жизни не как гость. Он появился как стена. Мы тогда жили в старом доме у моря. Мама Зарифе — красивая, сильная, но такая уставшая — разрывалась между работой и нами. Я помню, как однажды вечером она заплакала на кухне, когда подумала, что никто не видит. Дядя Шериф тогда приехал с бабушкой и просто сел рядом с мамой. — Снстра Зарифе, — сказал он тихо. — ты не одна. Я здесь ! Мальчиков я не брошу. И он не бросил. Дядя Шериф учил нас мужским вещам — не тому, что показывают по телевизору, а настоящим. Он брал нас с собой на рыбалку до рассвета. Мы с Оручем и Исо сидели на пирсе, кутались в старые куртки, а он молчал часами. Тогда я не понимал этого молчания. Теперь понимаю: он учил нас терпению. — Рыба не идет на крик, — говорил он, не поворачивая головы. — И жизнь тоже. Он водил нас в походы. В горы, где нет связи, нет людей, только ветер и камни. Мы несли рюкзаки, жгли костры, учились ставить палатки. Однажды Исо, тогда совсем маленький, поранил ногу о камень. Дядя Шериф сам обработал рану, перевязал, потом нёс его на плечах три километра. — Не плачь,мой мальчик — сказал он тогда Исо. — Мужчина может плакать. Но только когда на то есть настоящая причина. А царапина — не причина. Исо тогда вытер слёзы и больше не ныл. Оруч всегда был другим. Светлым, тихим, с руками, которые словно сами знали, как успокаивать боль. Помню, когда мы нашли раненую птицу, Оруч выходил её — перевязывал крыло, кормил с пипетки. Птица выжила и улетела. — Этот мальчик — врач, — сказал тогда дядя Шериф маме. — Не заставляйте его идти на фабрику. Мама сначала сомневалась. Но Оруч сам всё решил. Он учился, сдавал экзамены, а потом, ещё интерном, открыл маленький медпункт в Фуртуна. Первых пациентов принимал на старом диване, а сам сиял так, будто выиграл в лотерею. Теперь в его медпункте очереди. Он лечит всех — и Фуртуна, и Кочари, и тех, у кого вообще нет фамилии. Потому что Оруч не делит людей на своих и чужих. Этому он научился у дяди Шерифа. А Исо… Исо — это отдельная песня. Самый младший. Самый любимый бабушкой и тётей Эсме. Они носили его на руках, баловали, прощали ему всё. Но мама… мама была к нему строже всех. Я долго не понимал почему. Теперь понимаю: она боялась. Боялась, что его лёгкость, его талант, его увлечение техникой — это несерьёзно. Что он не построит жизнь, не найдёт себя. Не сможет заработать на пропитание. Помню, как Исо в пятнадцать лет собрал свой первый компьютер — из запчастей, которые нашёл на свалке. Он подключил его, написал какую-то программу, и экран засветился. Глаза у него горели, как у ребёнка, которому подарили всё небо. Мама зашла в комнату, посмотрела на провода, на платы, на сосредоточенное лицо Исо — и нахмурилась. — Опять ты со своими игрушками, — сказала она устало. — Когда ты уже займёшься серьёзным делом? Фабрика, учёба, что-то настоящее… А это всё — несерьёзно. Исо погас. Я видел это. Он не спорил — он привык не спорить с мамой. Просто выключил компьютер и вышел на улицу. А я остался сидеть и смотреть на тёмный экран. На котором ещё минуту назад горел его мир. Исо очень грамотный в механике. Он инженер от Бога. И программист — такой, что японцы бы удивились. Он может починить любую машину, любую систему, может написать код, который заставит завод работать в два раза быстрее. Но мама до сих пор иногда смотрит на его платы и микросхемы как на детские кубики. Она не со зла. Она от любви. Просто не понимает, что для Исо это не игрушки. Это воздух. *** Мне было четырнадцать, когда я впервые увидел Адиля Кочари. Мы с мамой и дядей поехали в Трабзон на рынок — нужно было купить ткань, продукты, всякое по хозяйству. Я скучал, таскался за мамой, ныл, что хочу домой. А потом я его увидел. Он стоял у прилавка с фруктами — дорого одетый, с этим своим холодным, насмешливым лицом. Адиль Кочари. Сын человека, из-за которого наш отец… нет, я не хочу вспоминать подробности. Человек из семьи, из-за которых мама плакала по ночам. Человек, из за семьи которого разрушился наш мир. В моей руке оказался перочинный ножик — маленький, туповатый, которым я чинил карандаши. Я сжал его так, что костяшки побелели. Один удар. В бок. Между рёбер. Он даже не поймёт, что случилось. Я сделал шаг. Второй. Потом чья-то железная рука схватила меня за шиворот и рванула назад с такой силой, что я едва не упал. — Тихо, — прошипел дядя Шериф мне прямо в ухо. — Молчи и иди. Он тащил меня между рядами, мимо продавцов, мимо ящиков с инжиром, мимо чужих равнодушных лиц. Я пытался вырваться, но куда там — у него хватка стальная. Адиль даже не обернулся. Мы остановились только через три квартала, в каком-то грязном переулке. Дядя Шериф развернул меня к себе, выбил ножик из моей руки — тот брякнул о мостовую — и схватил меня за плечи. Я никогда не видел его таким. — Ты убийцей стать хочешь? — спросил он, и голос его дрожал — от злости или от страха, не пойму. — Ты ребёнок, Фатих! Ребёнок! Тебе четырнадцать лет! — Они убили моего отца! — заорал я в ответ. Слёзы душили меня, и я ненавидел себя за них. — Они заставили мою мать плакать! Он… — И что? — перебил Шериф. — Ты его зарежешь — и отец вернётся? Мама перестанет плакать? Нет. Ты просто станешь убийцей. И тогда его родные придут мстить тебе. А потом мои дети будут мстить их детям. И так до скончания веков. Он тряхнул меня, привлекая внимание. — Месть не спасёт от боли, Фатих. Она лишь запустит очередной виток мести между нашими семьями. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы Оруч и Исо выросли в мире, где каждый день кто-то кого-то убивает? Я молчал. Грудь ходила ходуном. — Иди! Живи! — сказал Шериф, и его голос стал тише, но не мягче. — Хулигань, если хочется. Пользуйся, блин, своим детством. Потому что оно у тебя одно. И когда ты станешь взрослым — тогда и решай, кем тебе быть. Но не убийцей. Слышишь меня? Я кивнул. Он отпустил мои плечи, поднял ножик с земли, вытер его о подол своей рубашки и положил мне в карман. — Никогда больше не доставай его для этого, — сказал он. — Для яблок — пожалуйста. Для людей — нет. Я шёл за ним обратно на рынок, к маме, и в голове у меня звенела тишина. Той ночью я не спал. Думал. И впервые в жизни понял, что взрослеть — это не значит учиться убивать. А значит — учиться не убивать. Оруч сегодня принял шестерых пациентов. Одному из них — старику из Кочари, которому отказали свои же. Оруч вылечил его бесплатно. — Ты не боишься, что свои осудят? — спросил я его вечером. — Фатих, — улыбнулся он. — Больной человек не спрашивает, из какой он семьи. Он просто хочет жить. Я врач. Моя работа — помогать, а не делить. Я посмотрел на его руки — такие же спокойные, как в детстве, когда он перевязывал птицам крылья. И понял, что дядя Шериф может гордиться. Мы выросли правильными. А Исо сегодня опять до полуночи сидел над новым проектом. Я принёс ему чай, поставил рядом, не сказал ни слова. Он поднял голову, улыбнулся устало. — Знаешь, Фатих, — сказал он. — Однажды я сделаю что-то такое, что мама назовёт серьёзным. Даже если для этого придётся изобрести лекарство от всех болезней. — Зачем? — спросил я. — Чтобы она наконец перестала волноваться за меня. Чтобы она поняла, что мои «игрушки» — это не способ сбежать от реальности. А способ сделать реальность лучше. Я не ответил. Потому что он был прав. В кабинете зазвонил телефон. Фабрика ждёт. Но перед тем как ответить, я смотрю на фото на столе — мы все: дядя Шериф, Эсме-тётя, маленькая Элени на руках у мамы, Оруч с Исо и я — по центру, как главная надежда. Я не боюсь этого звания. Потому что знаю: надежда — это не про то, чтобы быть самым сильным. А про то, чтобы помнить слова, которые однажды сказал мне в переулке человек, сломавший замкнутый круг. «Иди. Живи. Пользуйся своим детством. И не становись убийцей». Я помню, дядя Шериф. И живу по этим словам каждый день.