Глава 4 Оруч

Я стою перед зеркалом в своей комнате в особняке Фуртуна. Темный пиджак сидит идеально. Волосы уложены, борода аккуратно подстрижена. В кармане — коробочка с кольцом, которое я выбирал три месяца.  Сердце колотится так, будто я на первом курсе на экзамене по анатомии. Сегодня вечером Элени станет моей невестой. Я смотрю на своё отражение и вижу не двадцативосьмилетнего мужчину, а того шестилетнего мальчика, который впервые понял, что такое смерть. Мне было шесть лет, когда мир перестал быть цветным. Я не знал, что значит «убили». Я слышал это слово от взрослых, но оно было пустым, как раковина без улитки. А потом мама закричала. Бабушка упала на колени. Фатих, которому было десять, вдруг стал старше всех нас вместе. — Папа не придёт больше, — сказал он мне, и его голос был чужим. Я помню, как ждал. Сидел на подоконнике и смотрел на калитку. Папа всегда подхватывал меня своими большими, сильными руками, подбрасывал вверх, и я визжал от восторга. Он пах табаком, морем и ещё чем-то тёплым, что я теперь понимаю как «безопасность». Он не пришёл. Ни в тот день. Ни на следующий. Никогда. Мама и бабушка плакали всё время. Даже когда не плакали — их глаза были мокрыми. Дом стал серым. Еда потеряла вкус. Фатих перестал играть со мной и всё время сжимал кулаки. А маленький Исо… ему тогда было всего три. Он не понимал. Он ходил по комнатам и спрашивал: — А где папа? Папа приедет? Папа купит мне машинку? Никто не отвечал. А я стоял в углу и чувствовал, как что-то большое и чёрное садится мне на плечи. Скорбь. Страх. Одиночество. Я думал, что это никогда не кончится. А потом пришёл дядя Шериф. Он был высокий мужчина с усталыми глазами и тёплыми ладонями. Он вошёл в наш дом не как гость — как стена, на которую можно опереться. — Я буду рядом, — сказал он маме. — ты не одна сестра Зарифе. Он приносил с собой странное чувство. Надежду. Как будто в запертой комнате вдруг открыли окно. Дядя Шериф не пытался заменить нам отца. Он просто делал то, что должен делать мужчина в доме: чинил краны, приносил продукты, сидел с нами по вечерам. Он учил нас ловить рыбу, ходить в походы, не бояться темноты. Он пришёл — и дом перестал плакать. Не сразу. Но перестал. Моим призванием я обязан дяде Шерифу и тёте Эсме. Мне было двенадцать, когда я впервые увидел атлас по анатомии в витрине книжного магазина. Это был огромный, дорогой том с цветными иллюстрациями — мышцы, кости, сосуды. Я стоял и смотрел на него, как заворожённый. — Нравится? — спросил дядя Шериф, подойдя сзади. — Я хочу стать врачом, — сказал я. И сам удивился своим словам. Через неделю атлас лежал у меня на столе. А рядом — коробка с анатомическим набором. Это тётя Эсме выбрала — она всегда знала, что подарить. — Учись, Оруч, — сказала она, погладив меня по голове. — Из тебя выйдет лучший врач в Трабзоне. Я поверил. Потому что они верили в меня. Элени родилась, когда мне было восемь . Маленький, пищащий комочек в кружевном одеяле. Я смотрел на неё и не понимал, что такого особенного в этом младенце. Но она выбрала меня. С самого детства Элени тянулась ко мне. Не к Фатиху, который был старше и серьёзнее. Не к Исо, который был ближе к ней по возрасту и играл с ней в куклы. Ко мне. Она ковыляла за мной по дому, цеплялась за штанину, требовала внимания. Когда я учился, она забиралась на скамейку рядом и тыкала пальчиком в мой анатомический атлас. — Оруч, а что это? — Сердце, Элени. — Оно как цветочек? — Примерно. — А оно болит? — Может болеть. — А ты вылечишь? — Постараюсь. Она улыбалась — и я улыбался в ответ. Её детская вера в меня согревала. Я уехал в Анкару на пять лет.  Учился, ночами не спал, проходил практику в разных больницах. Звонил домой редко — то времени нет, то сил. Но когда звонил, всегда спрашивал: — Как Элени? — Растёт, — отвечала тётя Эсме. — Всё про тебя спрашивает. Я отмахивался. Она же ребёнок. Ей тогда было десять, потом одиннадцать, двенадцать… А потом я вернулся. Интернатура в Трабзоне. Я справился.  Я зашёл в особняк с чемоданом, усталый, голодный, и первое, что увидел — девушку. Высокую, стройную, с каштановыми волосами до плеч и глазами цвета тёмного леса. — Оруч! — она бросилась мне на шею, и я машинально обнял её, а потом отстранил и посмотрел. Элени. Моя маленькая кузина, которая тыкала пальцем в атлас. Моя «малявка», которая вечно путалась под ногами. Ей было пятнадцать. Она стала красивой. Нет, не так. Она стала умопомрачительно красивой. И я, здоровый двадцатичетырёхлетний мужчина, стоял и не мог отвести взгляд от её губ, от изгиба бровей, от того, как она смеялась, обнимая меня. Господи, мне в голову пришло то, чего не должно было быть. Я гнал эту мысль. Душил её. Называл себя извращенцем, больным, последним негодяем. «Ей же всего пятнадцать! Что у меня в голове?!» Я уехал из особняка. Снял комнату в пансионе тёти Эсме — недалеко от медпункта, который начал создавать с нуля. Думал, расстояние поможет. Не помогло. Куда бы я ни пошёл — она оказывалась там. В очереди в булочную. На набережной. У входа в медпункт — «ой, у меня горло болит, Оруч, посмотри». Я смотрел на её горло и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Два года я боролся с собой. Два года я не спал по ночам, убеждая себя, что это пройдёт. Что это просто гормоны, просто реакция на то, что маленькая девочка выросла. Что я очнусь, и всё станет как прежде. Не стало. Я начал встречаться с Севджан. Златокудрая, шумная, весёлая Севджан — сестра тёти Эсме. Она была хорошей девушкой. Красивой, открытой. И совершенно не моей. Я ходил с ней в кино, держал за руку, целовал в щёку при встрече — и всё это время перед глазами стояли каре-зелёные глаза Элени. Севджан была попыткой забыться. Лекарством, которое не работало. А Элени… Элени обижалась. Я видел это. Она стала холодной со мной, отстранённой. Перестала заходить в медпункт. А потом я узнал, что она начала привечать мальчишек из класса. Они вились вокруг неё, как мухи вокруг мёда. Дарили ей цветы, провожали до дома.  А я сидел в своём медпункте и сжимал ручку так, что она трещала. У меня кипел мозг. Я ревновал. Бешено, дико, не имея на это никакого права. Она не моя. Она кузина. Она ребёнок. Но сердцу было плевать. Первой, кто всё поняла, была тётя Эсме. — Оруч, — спросила она однажды, когда я помогал ей донести сумки из машины. — Почему ты избегаешь Элени? Она плачет иногда. Думает, что ты на неё злишься. — Я не злюсь, тётя, — выдавил я. — Просто… занят. Она посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом. Ничего не сказала. Но вечером я услышал, как она говорит дяде Шерифу: — Что-то с нашим мальчиком не так. Он на Элени даже не смотрит. А раньше души в ней не чаял. Дядя Шериф отмахнулся. Тогда. А потом был выпускной Элени. Ей исполнилось семнадцать, она окончила школу экстерном — умная, как чёрт, собралась в медицинский, как и я когда-то. На выпускном она танцевала с каким-то одноклассником. Скромным парнем, который держал её за талию на приличном расстоянии. Я стоял у стены, сжимая бокал с соком, и смотрел на её улыбку. Не мне. Ему. И в этот момент я почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Дядя Шериф смотрел на меня так, будто видел насквозь. Он ничего не сказал тогда. Пригласил меня на разговор через два дня. Мы сидели в его кабинете. Я — на стуле, он — напротив, сложив руки на столе. — Оруч, — начал он спокойно. — Я не слепой. И не глупый. Что происходит между тобой и моей дочерью? Я молчал. Стыд душил меня. — Дядя, я… — слова не шли. — Говори как есть, — приказал он. — Я не буду кричать. Я выдохнул. И рассказал всё. Как влюбился, когда ей было пятнадцать. Как боролся с собой. Как уехал в пансион. Как встречался с Севджан, чтобы забыться. Как ревновал к мальчишкам. Как ненавидел себя за то, что чувствую к собственной кузине. — Она же наша малышка, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Она родилась и выросла у меня на глазах. Я очень боролся с собой, дядя. Клянусь. Но не смог побороть эти чувства. Я ждал удара. Крика. Что угодно. Дядя Шериф молчал минуту. Потом усмехнулся — горько, но не зло. — Значит, вот зачем была Севджан, — сказал он задумчиво. — А мы все гадали, зачем тебе эта пустоголовая. — Дядя! — возмутился я. Севджан, при всех её недостатках, не заслуживала такого. — Не дядькай! Я формулирую ответ. — Дядя, я знаю, что… — Дядя да! Дядя да! — он шлёпнул меня по затылку — не больно, скорее отечески. — Щас как дам промеж рта, чтобы не перебивал старших! Я замолчал, опустив голову. А потом он сказал то, что я не смел даже надеяться услышать. — Ты, наверное, единственный, кому я смог бы доверить Элени в этом мире, — произнёс он глухо, глядя в сторону. — Зная, что ты всегда защитишь её и никогда не предашь. Я поднял голову. Сердце замерло. — Дядя? — Послушай, мальчик, — он повернулся ко мне. — Если у моей дочери тоже есть к тебе чувства, то кто я такой, чтобы мешать вашей любви, а? — Но… люди… сплетни… — Шепотки за спиной? Да наплюй на них! Мы — Фуртуна, черт подери! Любой грязный рот закроем при желании. — он усмехнулся. — Ты любишь её? — Больше жизни, — выдохнул я. — Она счастлива с тобой? — Я сделаю её самой счастливой. — Тогда иди. — он махнул рукой. — Но если обидишь — я тебя лично закопаю в саду. Понял? Я не верил своему счастью. Я получил благословение. С того дня я стал самым преданным поклонником Элени. Я не позволял себе лишнего — она была ещё несовершеннолетней, да и уважение к тёте с дядей не позволяло. Но я мог смело выражать свои чувства. Приносить цветы. Гулять с ней по набережной, держа за руку. Смотреть на неё так, как всегда хотел. Элени сияла. Оказывается, она тоже давно меня любила — с какого-то немыслимого детского возраста, когда я читал ей названия костей по атласу. — Ты долго мучил меня, Оруч, — сказала она, уткнувшись носом мне в плечо. — Я уже думала, что ты никогда не признаешься. — Прости, — прошептал я в её волосы. — Я боялся. — Чего? — Что я тебя не достоин. Она подняла голову и поцеловала меня — легко, в щёку, но мне показалось, что вспыхнуло всё небо. Через месяц после того, как Элени исполнилось восемнадцать, мы собрали всю семью. Дядя Шериф и тётя Эсме, мама Зарифе, Фатих, Исо, бабушка. Мы сели за большой стол в особняке, и я, сжимая под столом руку Элени, сказал: — Мы любим друг друга. И хотим пожениться. Мама заплакала — от счастья. Фатих усмехнулся: «Знал, знал, что этим кончится». Исо пожал мне руку и шепнул: «Долго же до тебя доходило». Решили так: свадьба через полгода, после того как Элени сдаст сессию в университете. Она поступила на медицинский — говорит, хочет стать педиатром. Я горжусь ей до боли в груди. Я потратил часть наследства от отца на небольшой дом рядом с особняком Фуртуна. Белые стены, сад, веранда. Там будет расти наша семья. Женщины уже собирают приданое. Мама и тётя Эсме спорят о том, сколько скатертей нужно молодой хозяйке. Бабушка вяжет кружева. Даже поначалу хмурилась: «Кузены… Это же неправильно…» Но посмотрела на то, как мы с Элени смотрим друг на друга, и махнула рукой. «Ладно, Аллах с вами. Любите». Сегодня вечером — помолвка. Я снова смотрю на себя в зеркало. Коробочка с кольцом тяжелеет в кармане. За дверью слышен голос Элени — она смеётся с тётей Эсме, что-то примеряет, кружится перед зеркалом. Я иду к ней. По коридору особняка, где когда-то маленькая девчонка ковыляла за мной и тыкала пальцем в книгу. Моё сердце — оно всегда болело. Сначала от потери отца. Потом от страха за братьев. Потом от запретной любви. Но сегодня оно болит иначе. Сегодня оно переполнено. Говорят, это море переполнится. Пусть. Я готов утонуть в этом счастье. Элени, я иду.