Январь\14\22 ПТ

      Выходя из прохладного полумрака метро «Джексон» на красной линии, я втягиваю носом влажный, пропитанный выхлопами и городской пылью воздух. Чикаго. Он всегда пахнет так, будто только что проснулся, даже если на часах уже вечер. У меня есть пять свободных минут, пока я иду до здания университета. Ровно столько, чтобы сделать то, что давно откладывала.       Я отступаю в тень от потока людей, достаю телефон. Палец сам находит нужный номер в избранном.       — Ари! — почти сразу слышится его голос, живой и радостный. Эта интонация, с которой он произносит моё имя, — кусочек дома, который я ношу с собой.       — Привет, пап, — отвечаю я, и мой голос сам собой подстраивается под его тон, становится таким же светлым и беззаботным.       Это не совсем ложь. Просто… отфильтрованная правда. Я показываю ту версию себя, которая ему приятна, которую он хочет видеть. И мне самой от этого чуточку спокойнее. Не хочу заставлять его волноваться без повода. Хотя бы на десять минут телефонного разговора.       — Как ты там? Как работа? — тут же интересуюсь я, прижимая трубку к уху и возобновляя движение в сторону кампуса.       — Всё отлично, Ари, работы как всегда много, — слышу его привычный, чуть уставший ответ. Я знаю, что «всё отлично» — это значит «я устал, но справляюсь, потому что надо».       — Понимаю, — поддерживаю я, и в этом «понимаю» — целый океан невысказанного. Я ведь и правда понимаю.       На 39 Ист-Джексон я сворачиваю в «Данкин». Заведение не из лучших, с пластиковой атмосферой и слишком ярким светом, но тут: а) недорого, и б) прямо по пути. Мой внутренний сноб ворчит, но внутренний студент с полупустым кошельком давно подавил его в зародыше.       — Ну как настрой? — спрашивает отец, пока я занимаю место в короткой очереди.       — Отдыхать было приятнее, — отшучиваюсь я, глядя на витрину с запотевшими пончиками.       Подхожу к кассе. Бариста, девушка с синими волосами и усталыми глазами, уже кивает мне, не дожидаясь заказа. Двойной американо и злаковый батончик. Ритуал.       Отец в трубке смеётся:       — Я же говорю, тебе нужно больше есть! Даже я так правильно не питаюсь!       — Ну, пап, кто-то же должен в нашей семье вести здоровый образ жизни, — парирую я, расплачиваясь мелочью со дна сумки.       В этом есть что-то забавное и до боли родное. Эти разговоры ни о чём. Эти шутки про мой «кофеиновый» рацион. В последние полтора года мы с ним видимся всё реже. Университет, подработка, попытки как-то выстроить свою жизнь из осколков, оставшихся после всего… Времени не хватает катастрофически. Я стараюсь звонить чаще, но иногда вечером, придя домой, нет сил даже на это. Просто падаешь и лежишь, глядя в потолок.       Забираю свой заказ, выхожу на улицу, и мы с отцом болтаем ещё пару минут, пока я иду до самых ворот университета. О погоде. О том, как он чинил кран. О какой-то ерунде. Я слушаю его голос, вставляю реплики в нужных местах, улыбаюсь, глядя на проносящиеся мимо машины. А внутри — тишина. Та самая, которая стала моим привычным состоянием. Не плохая и не хорошая. Просто… фон. Жизнь сейчас — это не взлеты и падения, а ровная серая полоса. Учёба, работа, долгие поездки в метро, дешёвый кофе и такие вот звонки, которые, как маячки, напоминают, что где-то там есть островок стабильности и любви. И пока я могу слышать этот радостный голос в трубке, говорящий «Ари!», всё не так уж и безнадежно. Просто надо идти вперёд. Один шаг. Ещё один. Следующая пара. Следующая чашка кофе.       — До скольки сегодня? — интересуется он, и я чувствую, как в животе слабо щемит.       — …Как обычно, в девять вечера освобожусь, а потом… — я задумалась на секунду, глядя на свои стоптанные кеды, но всё же выдавила легкий тон, — такси, домой и спать.       Соврала. Конечно, соврала. После пары не в «такси», а в знакомую чёрную тонированную машину. А «спать» — это значит ещё пару часов шумной жизни и пару бутылок пива. Но зачем ему это знать?       — Работаешь завтра?       — Ага, куда же я денусь, — фыркаю я, и это уже почти правда. Суббота — один из самых загруженных дней в кафе.       — Ну, умница моя, — хвалит меня отец, и от этих слов становится одновременно тепло и горько. Я не умница. Я просто выживаю, как умею.       — Ладно, папуль, мне уже заходить пора, — говорю я, подходя к невысокому кирпичному зданию.       — Удачи, солнышко!       И тут меня резко словно ударяет в сердце, а в горле встаёт плотный, горячий ком. Это слово — «солнышко». Стив… Он называл меня так, а сейчас оно обжигает, как признание в каком-то страшном обмане.       — Береги себя! — продолжает он.       — И ты! Люблю тебя, па.       Я натянуто улыбаюсь в трубку, словно он может это увидеть, и сбрасываю звонок. Опираюсь ладонью о шершавую кирпичную кладку, делаю несколько глубоких вдохов, собирая себя по кусочкам в единое, более-менее устойчивое целое. Ком в горле медленно рассасывается, оставляя после себя лишь привычную усталую тяжесть.       Что же, очередной семестр. А если быть точнее, то последний, финальный семестр. Тяжелая стеклянная дверь со скрипом поддается, впуская меня внутрь. Роберт Моррис Колледж. Учусь я здесь на ресторанном деле. Здание старое, послешкольное, если честно. Не сборище с монументальными кампусами настоящих университетов. Внутри пахнет старыми полами, дешёвым кофе из автомата в углу и тоской. Воздух спёртый, несмотря на работающую вентиляцию. На стенах — мотивирующие плакаты с логотипами сетевых ресторанов, которые уже давно никого не мотивируют, а лишь напоминают о том, что большинство из нас — будущие менеджеры среднего звена в пиццериях или пабах.       На самом деле, я не особо-то и хотела продолжать учёбу после школы. Все эти институты, лекции, сессии… Мне казалось, что у меня и так уже была своя, куда более жесткая «школа жизни». Но мне совсем не хотелось подводить отца. Видеть ту тень разочарования в его глазах, которую я и так слишком часто там ловила. По его наставлению, после долгих уговоров, я всё же решила посвятить ещё пару лет жизни учёбе. Но — при своём условии. Чтобы не требовало много сил и лет.       РМУ — идеальный вариант. Программа рассчитана всего на два года, а учиться нужно всего три дня в неделю. Самый оптимальный вариант. Ведь я могу совмещать с работой. Попотеть всё же приходится — скучные теоретические предметы, практика на кухне, которая заканчивается тем, что ты пахнешь едой и моющим средством до самого вечера. Но это явно лучше, чем какое-то ай-ти или инжиниринг. Здесь всё просто, понятно и приземлённо. Никаких высших материй. Только тесто, соусы, калькуляция себестоимости и улыбки клиентам. Рутина, в которой можно спрятаться.       Я иду по коридору, мимо таких же, как я, сонных, не выспавшихся студентов. Никто ни с кем не здоровается. Каждый в своем коконе. Я ловлю своё отражение в стекле витрины с студенческими работами — бледное лицо, темные круги под глазами, собранные в небрежный пучок волосы. Я делаю это для него. Ради его спокойствия. Ради того, чтобы он мог с гордостью говорить знакомым: «Моя дочь в университете». Чтобы хоть что-то в моей жизни было «как у людей». Чтобы оправдать его веру. Хотя бы отчасти.       Первой меня ждала пара «Бух.учет в ресторанах». Мало того, что предмет до невозможности сложный — эти бесконечные дебеты, кредиты, калькуляция блюд, от которых мозг превращается в кашу, — так и преподша, миссис Кингсли, настоящая грымза. Мега противная. Ей лет под шестьдесят, ходит в строгих костюмах, пахнущих нафталином, и смотрит на всех поверх очков, как на недоразумение. У неё мерзкий, скрипучий голос, который впивается в уши, как ржавая пила.       И она частенько придирается ко мне. Даже не по теме. То ей не нравится мой почерк — «Пишите разборчиво, Лэвис, это не личный дневник!», — то моя одежда. Сегодня я в своих привычных потёртых джинсах, простой и мягкой толстовке.       — Выглядите как мальчик-подросток, мисс, это неподобающе для молодой леди, — бросила она мне при всех, едва я переступила порог.       Ну, что ж. Да начнутся полтора часа ада.       Аудитория небольшая, нас всего десять человек. Но я ни с кем не общаюсь. Не заводила здесь друзей и не стремилась. Пока другие после пар болтают, смеются, планируют куда-то сходить, я либо спешу на работу, либо прямиком домой, в свою пещеру. Я не живу эту самую «студенческую жизнь мечты» из рекламных проспектов. Для меня университет — это необходимость, обязанность, а не место для социализации.       Я заняла свою привычную парту у окна, в последнем ряду, надеясь стать невидимкой. Достала конспект, ручку. Стараюсь не поднимать глаз. Но миссис Кингсли, как коршун, высматривает жертву. И сегодня не исключение.       — Мисс, — её голос прорезает воздух, заставляя меня вздрогнуть. — Прокомментируйте, пожалуйста, проводку по списанию продуктовой группы на себестоимость в ситуации с сезонным колебанием цен.       Я медленно поднимаюсь. В голове пусто. Я знаю это, я вчера читала, но от её взгляда, холодного и оценивающего, все мысли разбегаются.       — Э-э… — начинаю я, чувствуя, как горит лицо.       — Говорите громче и увереннее! — тут же обрывает она. — И, пожалуйста, в следующий раз приведите себя в порядок перед занятиями. Внешний вид — это уважение к месту и к окружающим.       В груди что-то острое и колкое вонзается глубже. Слова, которые хочется выкрикнуть, комком подкатывают к горлу. Но я глотаю их. Просто сжимаю кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони, и смотрю в свой конспект, пытаясь найти нужную строчку.       — Себестоимость формируется… — выдавливаю я тихо.       — Что-что? Не слышно!       Я делаю глубокий вдох. Ещё полчаса. Всего полчаса. Просто надо стерпеть. Как всегда. Молча проглотить обиду, унижение. Превратиться в камень.       — Себестоимость формируется исходя из средней цены закупки, — говорю я уже громче, но безжизненно, как робот.       Кингсли смотрит на меня с нескрываемым разочарованием, брезгливо морщится и, не сказав больше ни слова, переводит взгляд на другого студента.       Я опускаюсь на стул. Руки слегка дрожат. Внутри все обуглено и пусто. Ещё одна маленькая победа через поражение. Я смолчала. Стерпела. Потому что иначе — скандал, выговор, а может, и отчисление. А я не могу подвести отца. Не могу. Смотрю в окно на серое чикагское небо. Одна мысль упрямо стучит в висках, как барабанная дробь: «Выдержать. Просто выдержать».       Вторая пара — «Управление мероприятиями» — пролетела намного быстрее и легче, чем первая. Препод, немолодой уже мужчина с добрыми глазами, монотонно бубнил что-то о логистике и сметах. Я просто сидела, автоматически записывала за ним в конспект ровными, скучными строчками и залипала в окно, считая минуты до окончания. За стеклом копились серые тучи, обещая снегопад. Хорошо. Под такую погоду как раз не грех завалиться с ребятами куда-нибудь, заказать пиццу и тупить в телевизор. Мысль об этом грела изнутри, как глоток горячего чая.       Последний звонок прозвенел, как освобождение. Быстро собрав свои шмотки, я почти бегом направилась к гардеробу, выдернула из груды чужих пальто свою потёртую кожаную куртку и, не застегивая, выбежала на улицу.       И вот он — глоток настоящего воздуха после удушья лекций. А у входа, припаркованная у обочины, ждала родная чёрная, густо тонированная Honda. И рядом, прислонившись к бамперу, стоял Чарли, он же 13-й, в своей вечной чёрной толстовке с капюшоном, натянутой на голову.       — Привет, малышка! — крикнул он, видя меня, и широко распахнул руки.       Я не сдержала улыбки и подбежала к нему. Он обнял меня крепко, по-медвежьи, и я утонула в этом объятии, на мгновение забыв и про Кингсли, и про бухучет, и про всю эту университетскую канитель. Обняла его в ответ, чувствуя знакомую шершавость ткани его худи и запах сигарет с оттенком кофе.       — Ну что? Отучилась, студентка? — спросил он, отпуская меня.       — Ага, — кивнула я, с облегчением.       Чарли ловко подхватил мою сумку и через открытое окно швырнул её на заднее сиденье, пока я двигалась к двери переднего пассажира. Он сел за руль, с характерным рычанием зажигая двигатель, и мы тронулись.       — А где Харлей? — спросила я, пристегиваясь.       — Мы за ним сейчас заедем, они с Зиком по работе в одном месте.       — Окей, — улыбнулась я, откидываясь на сиденье и глядя на мелькающие за окном улицы. — Как твои делишки? Как день?       — Да всё как всегда, Ри-ри, всё отлично, — ответил он, используя наше с ним старое, почти детское прозвище. — Лучше ты расскажи, что там у тебя. Это ведь не я учусь в универе на последнем курсе.       — Да всё так же, эта старая грымза опять докапывалась до меня, а так… отлично даже.       — Че, опять? — поддержал он, и в его голосе я услышала знакомую нотку готовности немедленно разобраться с обидчиком. Этого, конечно, не требовалось, но было приятно.       И я понеслась, вываливая на него всё, как на исповеди. Как проспала до трёх дня, как впопыхах собиралась, забыв дома сменку, как Кингсли цеплялась к моим джинсам и к почерку. Рассказывала всё это в деталях, пока мы ехали забирать остальных членов нашей банды.       С этими мальчишками — Чарли, Зиком и Харлеем — мы стали не разлей вода. Пожалуй, они были почти единственными, кто остался в моей жизни из тех, кого можно было назвать «своими». Не просто знакомыми по несчастью, а настоящими. Мы прошли через такое, после чего либо разбегаются, либо сплачиваются навек. Мы же будто сплавились друг с другом. С ними я до сих пор забываюсь от этой тягучей, сложной взрослой жизни. С ними я отдыхаю по-настоящему после смен в кафе. Им же я могу разреветься в три ручья, когда на душе становится невыносимо тяжело, и знать, что они не станут тыкать меня носом в мои слабости, а просто дадут платок, нальют виски и будут молча сидеть рядом.       Чарли — моя каменная стена. Он частенько зависает у меня, помогает с готовкой, потому что знает, что я, оставшись одна, могу питаться только кофе и сухими завтраками. Зик, самый умный и спокойный из нас, зачастую спасает меня с учёбой, терпеливо объясняя то, что я не могу понять с первого раза. Ну а Харлей… он просто Харлей. Наш заводила, вечный двигатель и генератор безумных идей. С ним не соскучишься.       И так уже четыре года. С тех самых пор, как наши жизни перевернулись с ног на голову. Они не ушли. Не отвернулись. Не испугались моего багажа и моих демонов. Мы — банда. Нас объединяет не только общее прошлое, но и молчаливая клятва быть друг у друга за спиной, что бы ни случилось. А с Чарли… с ним я всегда была ближе всего. Мы как две половинки одного целого, выкованного в огне. Он чувствует мое настроение без слов. И сейчас, пока я тараторила, он просто слушал, изредка кивая, и его присутствие было таким же надёжным и незыблемым, как гудение двигателя его машины. В этом и была наша дружба — не в громких словах, а в этом простом, ежедневном «я здесь, я с тобой». И этого было больше, чем достаточно.       Добравшись до Мак-Кинли, мы забрали Зика и Харлея — одного с умной ухмылкой, другого с новым синяком под глазом — и двинули к ним домой. Они теперь, кстати, живут вместе, снимают домик на отшибе, на троих. По пути заскочили в круглосуточный магазинчик, сгребли с полок пиво, чипсы, ещё какую-то дрянь для закуски.       Дома у них я уже как своя. Дверь никогда не закрыта на замок, если ждут. Я, скинув у порога грязные кеды, прошлепала босиком на второй этаж, прямиком в спальню 13-го. Без спроса открыла его шкаф — пахнет табаком и его одеколоном. Я вытащила оттуда первую попавшуюся большую, мягкую футболку. Натянула её на себя, скинув душный худи. Ткань пахла им, и в этом был какой-то непередаваемый уют.       Внизу, в гостиной, уже вовсю шумели. Ребята расположились перед огромным телеком, где крутили какие-то гоночные соревнования. Харлей, не глядя, сунул мне в руку холодную бутылку пива. 13-й, не отрываясь от экрана, протянул свою зажжённую сигарету. Я сделала затяжку и устроилась рядом с ним на полу, прислонившись спиной к дивану. Он автоматически закинул руку мне на плечо, тяжёлую и тёплую.       И понеслось. Смех, громкий и немножко хриплый. Обрывки фраз, перебивая друг друга. Я рассказывала про королеву-грымзу, они ржали. Харлей с Зиком делились происшедшим на «работе» — какими-то разборками с поставщиками, погоней, чуть не закончившейся плачевно.       — Вы оба идиоты! — кричала я, шлёпая Харлея по затылку свёрнутым журналом. — Могли и шлепнуться!       — Да ладно тебе, Ри, мы же живые! — хохотал он, отмахиваясь.       И в этом хаосе, в этом клубке сигаретного дыма, громкой музыки, хруста чипсов и дурацких шуток, я по-настоящему забывалась. Забывала про горькую реальность за стенами этого дома. Про то, что завтра снова на работу. Про ледяную тяжесть на душе, которая стала моим привычным спутником. Про боль, что тихо жила в сердце, приглушённая, но не ушедшая.       С ними я снова становилась той самой шестнадцатилетней Арией. Не той, что должна быть сильной, собранной, ответственной. А той, которой плевать на последствия, которая готова на любую глупость ради смеха, которая дышит полной грудью этот опасный, пыльный, электрический воздух Чикаго. Мы были горючей смесью — тепло родных людей и дикая, почти звериная энергия тех, кто знает тёмные стороны этого города не понаслышке. И в этом огне, хоть и ненадолго, лёд внутри меня таял.