Январь\18\22 ВТ

      Проснулась от назойливого трезвона будильника в девять. Вырубила его с такой злобой, будто он был личным оскорблением. Голова гудела, словно внутри поселился рой разъяренных пчёл. Ещё бы, легла-то в пятом часу.       Плетясь из комнаты в ванную в полудрёме, я споткнулась о стопку нераспакованных коробок. В квартире Мэтти почти ничего не изменилось с тех пор, как я здесь обосновалась. Тот же оранжевый диван, тот же плакат с группой, которую уже никто не слушает. Разве что вещей прибавилось — в основном моих, бесхозно разбросанных, как свидетельство того, что я здесь живу.       Я подошла к раковине, взглянула на своё отражение в зеркале — бледное, с синяками под глазами. Взяла зубную щетку и начала механически водить ею, пока в голове обрывками всплывали картинки вчерашней ночи.       Вчера… Снова тусила с ребятами — 13-м, Зиком и Харлеем. 13-й, он же Чарли, повёл нас в новый клуб, Late Bar, на востоке Белмонт-авеню. От Делевер Плейс, где я живу, это не то чтобы близко — целых шесть миль. Но кого это когда-то останавливало? Протусили до трех ночи, пока ребята не слили весь свой «товар». Ну а я пока не опустошила минимум бутылку мартини, половину бутылки скотча и ещё бог знает сколько шотов. Голова кружилась приятно и беззаботно, смывая все лишнее. А после, уже изрядно пьяные, мы решили покататься по ночному Чикаго. 13-й, хитро ухмыляясь, сунул мне ключи от своей тачки:       — Вспомни, какого это — водить.             Я вспомнила.             В восемнадцать я сдала на права. С третьей попытки, правда, но сдала. Стив тогда устроил по этому поводу настоящий праздник, гордился мной, как ребенок. Казалось, это начало чего-то нового, трезвого и правильного. Но вот уже несколько лет я не садилась за руль. А вчера села. Дорога была пустынна, огни города размазывались в слепящие полосы, и на секунду я почувствовала ту самую свободу, что давно потеряла. Вернулась домой только к пяти утра, а ребята поехали куда-то дальше, в своё бесконечное ночное приключение.       Я сплюнула пасту, плеснула в лицо холодной воды, пытаясь прогнать остатки сна и алкоголя. Не помогло. Образ Стива, его улыбка в тот день, когда я получила права, нахлынул с такой силой, что аж в глазах потемнело. До сих пор вспоминаю. До сих пор думаю. Затем натянула первое, что нашлось на стуле — потертую футболку и джинсы. Взгляд снова зацепился за коробки. Может, когда-нибудь я их распакую. Но не сегодня. Сегодня мне просто нужно пережить это утро и дождаться окончания работы.       Утренняя рутина начинается без всякого энтузиазма. Натянула спортивные штаны — и на улицу, с Сэмми. Он уже вертится у двери, виляя хвостом и стуча когтями по полу. Этот пёс — единственное, что у меня осталось от Мэтта. И от Ви, конечно…       Мы выходим во двор. Пока Сэмми деловито обнюхивает кусты и делает свои дела, я начинаю разминку. Наклоны, вращения, потягивания. Тело скрипит и протестует, вспоминая вчерашние пьяные танцы и ночную поездку за рулём. Но я заставляю его двигаться. Это как ритуал. Как попытка навести порядок хотя бы в мышцах, если уж не в голове. Потом цепляю Сэмми на поводок, и мы начинаем нашу ежедневную пробежку. Всё тот же маршрут по знакомым улицам нашего района. Ровно одна миля. Ноги сами помнят каждую трещинку в асфальте, каждый поворот. Воздух сегодня прохладный, он обжигает лёгкие, и это даже приятно. В эти минуты голова на удивление пустеет. Нет места ни вчерашнему похмелью, ни тягостным мыслям о Стиве, ни тревоге о будущем. Есть только ритм дыхания, стук сердца и топот лап Сэмми рядом.       Возвращаемся домой выдохшимися, но довольными. Сначала всегда Сэмми: мою ему лапы, вытираю шерсть, насыпаю корм. Он смотрит на меня преданными глазами, и на секунду кажется, что всё не так уж и плохо. Потом уже моя очередь. Забираюсь в душ. Горячая вода смывает пот и остатки сна. Пока крашусь у зеркала, одним махом выпиваю первую чашку чёрного кофе. Горячая жидкость обжигает горло, но бодрит лучше любого пинка. Потом фен, быстрые движения, летящие во все стороны волосы. Минимальный макияж, чтобы скрыть последствия бессонной ночи, — и вот я уже почти готова.       Перед самым выходом, как заведённая, наливаю в термос вторую порцию кофе. Без этого уже никуда.       И вот, выбегая на работу к 10:30, я ловлю себя на мысли, что становлюсь его точной копией. Похожей на Мэтти. Разве что не веду нарко-бизнес и не употребляю, как не в себя. Но во всём остальном — его отражение. Как и он, я теперь живу на кофе и энергетиках. Как и он, хожу в зал, по утрам делаю эту небольшую тренировку во дворе и выхожу на пробежку. Всё ради того самого баланса, который он всегда пытался удержать. Эта рутина — попытка собрать себя по кусочкам, выстроить хоть какой-то каркас, на который можно опереться.       А потом наступает ночь. И каркас рушится. И я, как и он когда-то, упиваюсь алкоголем до потери пульса и безнадежно тусуюсь в клубах, пытаясь заглушить ту пустоту, что он оставил после себя.       Отчасти и работать я пошла в заведение, как и он. Только не барменом, а обычной рядовой официанткой. Может, подсознательно ищу в этом какую-то связь с ним. Или просто пытаюсь убежать от тишины, которая ждет меня дома.       Я закутываюсь шарфом поглубже и делаю глоток кофе из термоса. Баланс. Хрупкий, шаткий, но мой. Как у него. И пока я бегу по утрам с Сэмми, кажется, что он где-то рядом и одобрительно кивает. Путь до работы недолгий, минут пятнадцать неспешным шагом. Чикаго встретил меня промозглым утром: низкое серое небо, слякоть под ногами и колючий ветер, который пробирается даже под тёплую куртку. Обычный будний день, ничем не примечательный. Как и большинство дней в последнее время. Я натянула наушники, и только тогда я рискнула взять в руки телефон, который упорно игнорировала всё утро. Первым делом взгляд упал не на ворох уведомлений и сообщений от ребят, а на сегодняшнюю дату, ярко горящую на экране. 18 января.       Сердце резко и глухо стукнуло где-то в районе горла. Переметнув внимание на спотифай, я запустила случайный трек. Палец сам потянулся к плееру, судорожно увеличивая громкость, чтобы заглушить нарастающий шум в голове. Nirvana — старый, проверенный способ отгородиться от реальности и поднять себе настроение, вернее, создать его иллюзию. Первый же ритмичный бит немного отсекает внешний шум. В кармане нащупала сигареты. Руки слегка дрожали, когда я прикуривала, делая первую глубокую затяжку. Дым, горький и знакомый, заполнил лёгкие, на секунду вернув ощущение контроля. Сегодня просто число. Одно из многих. Ничего особенного.       У самого входа в «Таверну» я почти столкнулась с Мэгги. Мы обменялись быстрыми поцелуйчиками в щёки, автоматически, как всегда.       — Ну что, красотка, как ты? — её голос пробивался сквозь музыку в наушниках.       — Да в порядке, — буркнула я, снимая наушники. Реальность снова накрыла с головой. — День предстоит лёгкий, надеюсь.       — От кого бы это зависело, — флегматично протянула она, распахивая дверь. — От гостей или от шефа?       — Хорошо, что его сегодня нет. — парировала я.       Мы прошли внутрь, направляясь в раздевалку. Знакомый запах — старого дерева, чистящих средств и вчерашнего пива — встретил нас, как старого друга. Внутри уже кипела своя, особая жизнь. Приглушённый гул перед открытием. Айзек, наш старший официант и несравненная душечка, уже расставлял стулья, бросив нам через зал:       — Девчонки, привет! Кофе в кулере свежий!       Бармены, Даг и Эдди — лучшие ребята на свете и, без сомнения, бармены года в нашем личном рейтинге — что-то оживлённо обсуждали за стойкой, протирая бокалы. Из кухни доносился властный голос Грегори, нашего шеф-повара, который уже кого-то распекал, и запах готовящегося бульона. Рядом с ним, наверное, копошился повар Микки.       Я кивнула Айзеку, махнула рукой парням за барной стойкой и прошла вглубь, в раздевалку. Сняла куртку, надела форменный фартук. Рутина. Знакомая, почти успокаивающая. Здесь, среди этих стен и этих людей, сегодняшняя дата отступала на второй план, становясь просто числом в рабочем графике. Просто ещё одним днём, который нужно пережить.       С двенадцати до двух на нас накатила волна бизнес-ланча. Это, пожалуй, самое ненавистное и одновременно самое спасительное, что может случиться в буднюю смену. Ненавистное — потому что людей море, все голодные, торопятся, заказы сыпятся один за другим, а грязной посуды после них — как после цунами. Спасительное — потому что времени на лишние мысли просто не остаётся. Заведение гудело, как растревоженный улей. Я носилась между столиками с подносом, на котором балансировали тарелки с пастой и салатами, автоматически улыбаясь и отвечая на одни и те же вопросы: «А суп сегодня какой?», «И мы ждем еще один кофе, пожалуйста!». Из кухни доносились отрывистые команды Грегори и звон посуды. Даг и Эдди за барной стойкой работали в бешеном ритме, смешивая коктейли и разливая пиво. Айзек, как опытный капитан на мостике, координировал наш хаос, подхватывая заказы и успокаивая самых нетерпеливых гостей. Суматоха была оглушительной, но слаженной. Мы все были шестерёнками в одном механизме, и в этом был свой странный, утомительный, но надёжный порядок.       И вот, к трём, наступила та самая благословенная тишина. Гости разошлись, в зале остались лишь одинокие фигуры с ноутбуками. Кухня и бар выдохнули. Мы с Мэгги, словно по команде, встретились взглядами и молча двинули к выходу — на перекур.       Присели на холодную лавочку у входа. Я достала сигарету, с наслаждением затянулась, чувствуя, как усталость медленно отступает. Мэгги просто сидела рядом, подставив лицо бледному зимнему солнцу.       Наша дружба до сих пор казалась мне странной иронией. Мы начали общаться только после выпускных экзаменов. Мы с ней — единственные, кто их завалил. На пересдаче, в той душной аудитории, мы как-то заговорились. Уже даже не вспомнить, что именно сподвигло нас на разговор — наверное, просто отчаяние и скука. А после мы пошли в ближайшую кофейню и просидели там до вечера, болтая обо всём на свете. Удивительно, ведь все школьные годы мы были заклятыми врагами, соперничали.       — Как там Лукас? — спросила я, выпуская дым в холодный воздух.       — Всё отлично, — лицо Мэгги расплылось в улыбке. — Сегодня весь день у бабушки. Она ведет его в какой-то кукольный театр на «Щелкунчика».       — Как мило, — хихикнула я. — Я бы с радостью сейчас пошла смотреть на двигающиеся игрушки, нежели торчать тут.       — Это точно! — подхватила она, смеясь. — Представляешь, никаких пьяных дедов вечером, никаких капризных дам с их салатами без заправки. Одна сказка.       — Мечты, — вздохнула я. — Ладно, хоть вечером, может, народу будет поменьше.       — Мечтать не вредно, — фыркнула Мэгги.       — Кстати, видела новую прическу миссис Энджел? Похоже, её парикмахером был садовый гном.       — Да ладно? — рассмеялась я, — А мне показалось, это такой перфоманс в стиле авангард.       — Перфоманс, от которого плачут глаза, — парировала Мэгги. — Эй, а ты не забыла, что в субботу у Дага день рождения? Тусовка в его гараже.       — О, нет, — я закатила глаза, но внутри что-то ёкнуло от предвкушения. — Опять этот его гараж, который пахнет бензином и разочарованием?       — Но бесплатное пиво! — напомнила она, подмигивая. — И там будет тот самый диджей, что играл на Хэллоуин. Помнишь?       — Как забыть, — усмехнулась я, туша окурок. — Ладно, посмотрим. Если выживу до субботы.       Мы переглянулись, две уставшие солдатки в передышке между боями. Впереди был ещё долгий день, но эти несколько минут тишины и простого дружеского трепа делали его хоть чуточку светлее.       Летом, перед тем как решать, куда поступать — а мы обе так и не решили, — мы договорились найти работу вместе. Чтобы хоть не так скучно было. Так мы и очутились в этой таверне, можно сказать, по собственному желанию и от безысходности. С тех самых пор работаем в одну смену. И вот уже который год мы шушукаемся за столиками, украдкой катим глазами, обсуждая посетителей, и выручаем друг друга, когда одна на грани срыва. Мэгги стала моей единственной подругой. Не подругой детства, не подругой по несчастью, а просто… подругой. Иногда мы шастаем по магазинам, тратя последние деньги на какую-нибудь ерунду, постоянно списываемся и созваниваемся по любому поводу, выбираемся куда-то или просто валяемся у неё дома перед телевизором. А ещё бывает, вылазим куда-нибудь развлекаться с Лукасом. Он, кстати, считает меня своей тётей, которая всегда приносит вкусняшки и дарит дурацкие подарки. И я даже не хочу оспаривать этот момент. Ему уже почти пять лет. По сути, я видела, как он растет. Сначала — кричащий ком, свалившийся на голову уставшей Мэгги, потом — карапуз, задающий миллион вопросов и неуверенно топающий по парку, а теперь — самостоятельный маленький человечек с собственным мнением.       И Мэгги… она стала другой. Совершенно другой. Я прекрасно помню, как мы спорили и соперничали на чирлидинге. Помню, как она резко пропала со всех радаров в десятом классе. Помню все эти грязные слухи, которые, к сожалению, оказались правдой. Но, с другой стороны, если бы не всё это, не было бы и Лукаса.       Возможно, она изменилась благодаря материнству. А может, просто повзрослела со временем. А может, всё вместе. Но я могу сказать точно: та язвительная, амбициозная стерва с площадки для чирлидинга превратилась в прекрасную маму и надежную подругу. Она всё так же может язвить, но теперь это смешно, а не больно. И она единственная, кто до сих пор не убежала.       Я смотрю на неё, пока она доедает свой сэндвич, и думаю, как странно поворачивается жизнь. Враги становятся семьей. А работа в душной таверне — тем якорем, что не даёт тебе окончательно уплыть в темноту. Как бы приятно ни было отдыхать, работу никто не отменял.       Впрочем, день пролетел достаточно быстро. После семи вечера народ окончательно иссяк, и в зале воцарилась та самая мёртвая тишина, которая наступает только в будни. Эдди и Микки, воспользовавшись затишьем, быстренько смотались домой. У Айзека была запись к зубному, он уехал ещё раньше, пожелав нам удачи и скорчив гримасу в предвкушении стоматологического кресла.       Так и остались мы — маленькая, почти семейная компашка. Я и Мэгги устроились у барной стойки, болтая с Дагом, который периодически отвлекался, чтобы налить бокал пива редкому гостю или сделать кофе навынос. Даг, как всегда, был душой компании — то шутил, то с умным видом рассказывал о своих грандиозных планах на предстоящий день рождения в гараже.       — Вы даже представить себе не можете, какой плейлист я подготовил! — восторженно размахивал он шейкером. — Там будут треки, которые вернут нас прямиком в две тысячи десятые!       Мы с Мэгги лишь переглядывались и хихикали, лениво поддакивая. Но когда до конца смены оставалось несчастных пару часов, а скука начала брать совсем уж уверенный верх, во мне проснулась привычная неусидчивость. Рутина — лучшее лекарство от навязчивых мыслей.       Я принялась за уборку. Протёрла все подоконники, смахнула невидимую пыль с декоративных бутылок на полках, аккуратно расставила стулья. Потом уселась за кассу и принялась заполнять отчеты, вбивая цифры в таблицу с почти механической точностью. Но тишина и монотонная работа — опасное сочетание. Мысли, которых я так старательно избегала весь день, начали потихоньку подкрадываться. Они возвращались к сегодняшней дате, настойчиво, как назойливая мелодия. А эти чёртовы часы на запястье, словно тикающие в такт воспоминаниям, только усугубляли всё.       18 января. У Стива сегодня день рождения. Юбилей — тридцать лет.       Вспомнилось, как мы праздновали раньше. Его двадцать седьмой. Я тогда испекла ужасный, подгоревший по краям торт, но он делал вид, что это самая вкусная вещь на свете. Мы весь вечер смеялись, смотрели старые фильмы, а потом он признался, что это был лучший день рождения с тех пор, как он стал взрослым.       А сегодня… Сегодня уже второй год подряд я не пишу ему. Не шлю глупую гифку с тортиком. Не звоню, чтобы услышать его сонный, удивлённый голос. Просто ещё один день в календаре. Просто дата, которая болит, как старый, но до конца не заживший шрам. Я резко встала и пошла мыть уже и без того сияющий бокал. Нужно было занять руки. Сделать что-то. Лишь бы не думать. Лишь бы не вспоминать, что где-то там он празднует свой тридцатый, а я здесь, вытираю подоконники и пытаюсь убедить себя, что мне всё равно.       К сожалению, мысли прогнать так и не удалось. Эта волна накатывала с каждой минутой, становясь всё навязчивее. Покончив со всем, чем только можно было отвлечься, я схватила энергетик, накинула куртку и почти выбежала на улицу. Глоток ледяного воздуха обжёг лёгкие, но не протрезвил.       Я плюхнулась на свою любимую лавочку, вскрыла банку, сделала глоток сладкой, шипящей гадости. Потом затянулась сигаретой так глубоко, что в глазах потемнело. И просто сидела, тупо уставившись в телефон, который вертела в дрожащих пальцах.       Отчаяние — штука хитрая. Оно подкрадывается тихо, а потом берет за горло. Прежде чем я успела опомниться, пальцы сами набрали его номер. Я смотрела, как экран загорается, и на нем появлялось его фото. То самое, что я сделала в одной из наших поездок загород. Он в том самом уютном сером свитере, с небрежно собранным пучком чёрных волос. Его темные глаза, которые, казалось, смотрят прямо мне в душу, прямо в сердце. Его улыбка, от которой я всегда таяла. И надпись, которую я так и не смогла заставить себя изменить: «Стиви ❤️».       Он взял трубку почти сразу.       — Алло? — послышался его голос. До боли родной, низкий, с той самой легкой хрипотцой. А на фоне отдалённо играла какая-то музыка, праздничная, жизнерадостная.       Я словно замерла, вжавшись в спинку лавочки. Горло сжалось таким тугим узлом, что не то что слово — воздух не проходил.       — Алло? — повторил он, уже с лёгкой ноткой вопроса.       Я не смогла. Не смогла выдавить ни звука. Просто с ужасом слушала его дыхание в трубке, представляя, как он смотрит на экран, видя мой номер, моё имя. А может он и вовсе удалил мой номер. Палец сам дрогнул и ударил по красной кнопке. Звонок прервался.       Мир вокруг замер. Секунда тишины, оглушительной и давящей. И тут же телефон коротко вибрировал — смс:       «Плохая связь, ничего не слышно.»       Я уставилась на эти слова, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Идиотка. Какая же я идиотка. Зачем? Зачем я это сделала? Чтобы услышать его голос и понять, что ничего уже не вернёшь? Чтобы напомнить ему о своем существовании в его день рождения таким жалким и немым звонком?       Я резко вскочила, смахивая слёзы тыльной стороной ладони, и почти побежала обратно, в спасительную теплоту таверны. В дверях я чуть не столкнулась с Дагом, который как раз выходил.       — Ты в порядке? — спросил он, оглядев моё, наверное, перекошенное лицо.       — Да, — выдохнула я, пытаясь выровнять дыхание и сделав шаг мимо него. — Всё нормально. Замерзла просто.       Не дожидаясь ответа, я пролетела в раздевалку, швырнула куртку на вешалку и, глубоко вздохнув, вышла в зал. Надо было делать вид. Делать вид, что всё нормально. Что сердце не колотится как сумасшедшее, что в горле не стоит ком, а по пальцам не бегает предательская дрожь. Просто ещё один рабочий вечер. Просто ещё один день.       Последние двадцать минут до закрытия тянулись мучительно долго, словно растянутая резина, вот-вот готовая лопнуть. В зале было пусто и непривычно тихо. Я металась по опустевшему пространству, будто загнанный зверь, не в силах усидеть на месте. Я уже всё перемыла, всё перетерла, все отчеты заполнила. Не осталось ни одной задачи, которая могла бы отвлечь меня от самой себя.       Мысли крутились вокруг одного и того же, заезженной пластинки: зачем? Зачем я позвонила? Зачем ворошила то, что уже давно должно было покрыться пылью и забвением? Мы больше не те люди, для которых звонок без причины — это норма. Мы теперь чужие. Прохожие на разных берегах. И мой немой звонок — это просто призрак, мелькнувший в его жизни без спроса и смысла. Ничего не значащая помеха.       — На, выпей, выглядишь как выжатый лимон, — голос Дага вывел меня из ступора. Он поставил передо мной на стойку стопку с янтарным виски, не задавая лишних вопросов. Его тактичность в такие моменты была дороже любых слов. Я лишь кивнула, с благодарностью глотая обжигающую жидкость. Она не принесла покоя, но хотя бы немного сгладила острые углы внутри.       Постояв ещё немного у стойки и поняв, что тишина и безделье сейчас мои злейшие враги, я ничего не придумала лучше, чем отползти в самый темный угол и позвонить 13-му. Пальцы сами нашли его номер в списке избранных.       — Чарли? — мой голос прозвучал хрипло и устало.       — Привет, Ри-ри, — его тон был, как всегда, спокоен и принял моё состояние без лишней драмы.       — Есть какая-то темка сегодня? — выпалила я, почти не веря сама в свой вопрос.       — Во вторник? — он искренне удивился. По нашим негласным правилам, безумие было запланировано на край — пятницу, а не на начало недели.       — Да… — я тяжело вздохнула, закрывая глаза. — Не спрашивай. Я просто хочу забыться.       На другом конце провода на секунду воцарилась тишина. Я мысленно готовилась к вопросам, к попыткам выведать причину, но их не последовало.       — Я тебя понял, — просто сказал он. — Мы заберём тебя с работы. Ты же до двенадцати?       — Ага, — кивнула я, хотя он этого не видел.       — Не задерживайся, — усмехнулся он коротко, и в его голосе не было ни осуждения, ни любопытства. Было просто принятие. Понимание, что иногда не нужно слов — нужно просто быть рядом и дать то, о чем просят.       Он всегда был таким. Не лез в душу, не требовал объяснений. Он просто видел, что мне плохо, и был готов стать тем самым шумным, ярким и бездумным побегом, в котором я так отчаянно нуждалась сегодня. И за это ему можно было простить все его дурацкие прозвища и вечные авантюры.       Кое-как дождавшись конца смены, мы с Дагом и Мэгс на скорую руку закрыли «Таверну» — опустили жалюзи, выключили свет. Тишина и пустота зала давили на виски, и я была готова сбежать куда угодно, лишь бы не оставаться наедине с этой гулкой тишиной и собственными мыслями.       Выскочив на улицу, я увидела их на противоположной стороне — кучку ребят, столпившихся у мусорного бака, озарённых тусклым светом фонаря. Дым от их сигарет стелился в холодном ночном воздухе. Моё сердце рванулось к ним, как к спасительному островку.       — До четверга! — крикнула я через плечо своим коллегам, не останавливаясь, и сорвалась с места, перебегая улицу.       Они встретили меня раскрытыми объятиями, без лишних слов, без вопросов в глазах. Просто обняли, как своего, затерявшегося и нашедшего дорогу домой.       — Куда мы? — выдохнула я, залезая на заднее сиденье знакомой машины, пахнущей сигаретами, бензином и свободой.       Харлей, повернувшись с пассажирского кресла, сиял ухмылкой до ушей.       — Увидишь! — радостно выпалил он, и Чарли за рулём лишь усмехнулся, включая передачу.       И мы рванули. Вперёд, в огни ночного Чикаго, в гул пустых проспектов, в грохот музыки, заглушающей всё внутри. Машина вырвалась с нашего тихого переулка, оставив позади давящее одиночество, немой звонок и боль, что сидела глубоко в груди. Впереди была только ночь — тёмная, безумная и безразличная, готовая принять меня такой, какая я есть, и помочь забыть. По крайней мере, до утра.