Февраль\27\22 ВС

      Воскресное утро застало меня не в моей квартире с Сэмми, а в пассажирском кресле отцовской машины, которая мягко гудит, съезжая с мойки «Гранд Оклив Кар Уош», где мы только что оставляли её на сушку. Сквозь чистые стёкла льётся тусклый свет солнца, отражаясь в каплях воды, ещё дрожащих на капоте. В салоне пахнет свежей химией, кофе из термоса и папиным одеколоном — тем самым, который он носил с тех пор, как я себя помню.       Сегодня с самого утра мы были вместе. Редкое воскресенье с отцом. Сначала — автосервис, где он с умным видом обсуждал с механиком износ тормозных колодок, а я сидела в углу, листая старый журнал и украдкой наблюдая за ним. Потом — мойка, где мы оба стояли за стеклом и смотрели, как щётки танцуют по кузову, смывая зимнюю грязь и соль. А ещё — завтрак в старом ресторанчике у Вебстера, где официантка помнит его обычный заказ, а на стенах висят чёрно-белые фото Чикаго пятидесятых. Мы ели яйца бенедикт, пили свежевыжатый апельсиновый сок и болтали. О работе — его, моей, о новом проекте его фирмы, о предстоящих экзаменах. Он спрашивал — я отвечала, старательно выстраивая версию своей жизни, в которой нет ни ночных клубов, ни татуировок, украденных у бывших, ни пустых банок текилы на берегу озера. Только работа, учёба, усталость. Безопасная, понятная ему картинка.       И вот теперь мы едем в сторону Библиотеки Литл Фри. Машина плавно катится по почти пустынным воскресным улицам. В салоне стоит тишина, но не неловкая — привычная, тёплая, наполненная общим присутствием. Я смотрю в окно на мелькающие фасады, чувствуя странную смесь покоя и внутреннего напряжения. Эти редкие дни с ним, как глоток свежего воздуха в моём удушающем графике, но и они требуют энергии — энергии на то, чтобы быть той Арией, которой он меня помнит. Или той, которой он хочет меня видеть.       — Ари, — отец прерывает тишину, не отвлекаясь от дороги. Его голос спокойный, но в нём звучит та самая, знакомая мне с детства, серьёзная нота, которая предвещает разговор «по душам».       Я отрываю взгляд от окна, поворачиваясь к нему.       — Я слушаю, пап.       Он делает паузу, будто собираясь с мыслями, его пальцы слегка постукивают по рулю.       — Я понимаю, что ты уже не маленькая девочка, — произносит он медленно, взвешивая каждое слово. — Но ты всегда будешь для меня малышкой. Ведь ты моя дочь. И я… я беспокоюсь о тебе.       В груди что-то слегка сжимается. Я натягиваю лёгкую, беззаботную улыбку.       — К чему это, пап? Всё в порядке.       — Знаешь, в последнее время, — он продолжает, и его голос становится тише, — я бы даже сказал, в последние годы… ты стала другой. Это нормально, ты взрослеешь. Но всё же… я волнуюсь.       — Всё нормально, пап, честно, — я пытаюсь сделать свой голос ещё более лёгким, убедительным. — Просто работа и учёба, вот и всё. Правда.       Он покачивает головой, не сводя глаз с дороги.       — Нет, послушай, — он вздыхает, и в этом вздохе звучит отцовская, глубокая усталость. — Ты стала какой-то… — он замолкает, подбирая слова, и я чувствую, как внутри всё напрягается. — Чёрствой. Холодной. Не такой эмоциональной, как раньше. Мне кажется… мы отдалились.       Слова висят в воздухе, тяжёлые и точные. Они попадают прямо в цель. Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по лицу.       — Это просто… усталость, — наконец говорю я, и мой голос звучит чуть более резко, чем я планировала. — Я люблю тебя всё так же, пап. Просто… пойми, у меня совсем не остаётся сил. После работы я едва ползу, после пар хочу прийти домой и свалиться в кровать, но нужно делать дела, готовиться, убираться… И каждый день — как день сурка. Я не знаю, что тебе рассказать, ведь ничего… ничего интересного не происходит.       Я говорю правду. Но только верхушку правды. Ту, что можно показать. А под ней клубится всё остальное: ночной холод на качелях у Чарли, жгучая боль свежей татуировки, горький вкус алкоголя, липкий страх перед Хлои, пустота после ухода Стива. Вся эта грязь, боль и бегство, которые и делают меня такой — чёрствой, холодной, закрытой. Чтобы выжить, нельзя быть мягкой. Чтобы не сломаться, нельзя чувствовать слишком много.       — Ты звонишь реже, приезжаешь реже, — продолжает он, и в его голосе звучит та самая, тихая боль, от которой у меня сжимается горло. — А когда приезжаешь… я слышу почти одно и то же. Что всё отлично, что работа, что учёба. Но я же вижу, Ари. Я чувствую, что это не совсем так.       Я молчу, сжимая руки на коленях. Ногти впиваются в ладони.       — После того как Стив улетел… — вновь начинает он, и я резко, почти инстинктивно, прерываю его.       — Я не хочу говорить о нём, пап. Это не имеет смысла.       — Но, милая, — он секунду смотрит на меня, и в его глазах я вижу столько беспокойства и любви, что мне захотелось открыть дверь и выпрыгнуть на ходу. — Ты была счастлива с ним. Да и он… он любил тебя, это было видно. Я до сих пор не знаю, что произошло между вами, но…       — Была, — перебиваю я снова, и голос мой звучит резко, почти грубо. — В том-то и дело, что была. Но всё уже давно прошло. Пап, я не хочу обсуждать с тобой личную жизнь. Да, любили. И вот разлюбили. Так бывает, сам знаешь.       Я закусываю губу, чувствуя, как внутри всё клокочет. Не злость на него. Злость на себя, на Стива, на эту всю ситуацию. И страх, что он увидит, как эта тема ранит меня до сих пор.       — Я не ставлю крест на отношениях и всей этой… чепухе, — продолжаю я, стараясь говорить спокойнее, но получается плохо. — Просто мне это не нужно. По крайней мере, сейчас. И так много всего навалилось, так что… до любви нет дела.       Мы проехали ещё квартал в тяжёлом молчании. Он смотрит на дорогу, я — в окно, но вижу не улицы, а его профиль в отражении — поседевшие виски, морщинки у глаз, которые стали глубже за последние годы. Он стареет. И я отдаляюсь. И мы оба это чувствуем, но не знаем, как остановить.       — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Ари, — наконец говорит он тихо. — Не просто справлялась. Не просто выживала. А чтобы у тебя было что-то… светлое. Чтобы ты снова улыбалась так, как раньше. Не этой вежливой, усталой улыбкой, а по-настоящему.       Его слова вонзаются прямо в самое сердце. Я чувствую, как по щекам предательски катится слеза, и быстро смахиваю её тыльной стороной ладони, надеясь, что он не заметит.       — Я стараюсь, пап, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Просто… сейчас такое время. Всё наладится, когда сессия закончится, когда работа станет полегче. Обещаю.       Это ложь. Утешительная, сладкая ложь, которую я говорю и ему, и себе. Что всё наладится. Что боль утихнет. Что пустота заполнится. Но я уже не верю в это. Я просто бегу. Бегу от воспоминаний, от чувств, от самой себя — в работу, в учёбу, в ночные вылазки с Харлеем, в тихие моменты с Чарли, в алкоголь и дым, которые хоть ненадолго приглушают этот постоянный внутренний шум.       Он протягивает руку через разделитель, кладёт свою тёплую, шершавую ладонь поверх моей сжатой руки на коленях.       — Я всегда здесь, малышка, — говорит он просто. — Всегда. Не важно, что случилось. Не важно, как сильно ты изменилась. Ты можешь рассказать мне всё. Любое всё. Я твой отец. Я на твоей стороне. Всегда.       Я киваю, не в силах вымолвить ни слова, и сжимаю его пальцы в ответ. В горле стоит ком. В этот момент я отчаянно жажду рассказать ему. Выложить всё: про банду, про Мэтта, про татуировки, про ночи в заброшенном доме Чарли, про свой страх и ярость и безнадёжность. Но слова застревают где-то глубоко внутри, заблокированные привычкой годами скрывать, защищать его от правды о моей жизни. Защищать себя от его осуждения или, что хуже, — от его боли за меня.       — Спасибо, пап, — наконец выдавливаю я. — Я знаю.       Он снова сосредотачивается на дороге, но его рука ещё какое-то время лежит на моей. Тёплая, тяжёлая, живая связь с миром, который кажется таким далёким и чужим. Машина сворачивает на улицу к Библиотеке Литл Фри — невысокого, стильного здания из стекла и бетона. Тишина снова накрывает нас, но теперь она другая — нежная, пронизанная невысказанным, но сильным чувством.       — Какие планы на сегодня? — спрашивает отец.       — Помимо активного повторения всего учебного плана буду тусить с Лукасом, — отвечаю я, ловя его взгляд в зеркале заднего вида, пока он паркуется. Уголки его глаз морщатся в улыбке.       — Что ж, удачи, — смеётся он мягко. — Я верю в тебя, супер-нянька.       — Вот спасибо, — смеюсь я в ответ, чувствуя, как это простое, дурацкое прозвище согревает изнутри.       Отец поворачивается ко мне, кладя руку на спинку моего сиденья.       — Хочешь, подвезу вас до дома? — предлагает он.       — А ты можешь? Тебе же вроде нужно спешить в офис? — хмурюсь я, помня его сегодняшние дела.       Он отмахивается, словно эти бумаги и планёрки ничего не значат.       — Милая, для тебя я могу отменить все планы.       В его голосе нет пафоса — только простая, твёрдая уверенность. Та самая, что всегда заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Позволить ему отвезти нас было бы гораздо проще, чем тащиться с Лукасом на метро…       — Подождёшь тогда тут? — указываю я на парковку перед библиотекой.       — Конечно, — кивает он, останавливаясь у входа. — Беги.       Я выхожу из машины, поправляя сумку на плече и спешу внутрь.       Библиотека Литл Фри одно из тех современных, но уютных мест, куда хочется возвращаться. Невысокое здание из светлого кирпича и стекла, большие панорамные окна, сквозь которые льётся мягкий свет даже в пасмурный день. Внутри пахнет старыми книгами, свежей краской и кофе из маленькой кофейни в углу. Всё вокруг оформлено в светлых, спокойных тонах: деревянные полки до потолка, удобные диванчики, низкие столики для детей. По воскресеньям тут всегда тихо и почти безлюдно, если не считать группы родителей с малышами, собиравшихся на детские чтения в игровой зоне.       Вчерашняя просьба Мэгги всплывает в памяти ярким пятном. Всю смену она ходила за мной как тень, с глазами, полными настоящей паники.       — Ари, ты же знаешь, мама уехала в срочную командировку, а у меня… у меня дела. Очень важные. Я не могу их отменить. Всего на полдня, клянусь! Лукас тебя обожает, он будет ангелом!       Она говорила быстро, почти задыхаясь, сжимая мои руки в своих холодных ладонях. Я отнекивалась, тыча пальцем в воображаемый учебник и календарь с помеченными красным экзаменами. Но Мэгги не сдавалась. Она знала, что у меня не было веских причин отказать — никаких планов, кроме зубрёжки, которая всё равно шла еле-еле. И она знала мою слабость — к ней самой и к её зеленоглазому сорванцу. В итоге, после десятка вздохов и её обещания «отработать все мои самые мерзкие смены», я сдалась. Именно поэтому к четырём вечера отец привёз меня сюда — у Лукаса здесь каждую неделю проходили детские чтения и творческие занятия.       Войдя туда, я сразу вижу женщину лет пятидесяти с добрым, умным лицом и седыми волосами, собранными в небрежный пучок. Она что-то объясняет маленькой девочке у полки с книжками-раскладушками. Я подхожу ближе.       — Здравствуйте! — улыбаюсь я, стараясь звучать приветливо. — Я пришла за Лукасом, Мэгги должна была предупредить вас.       Женщина оборачивается, и её лицо тут же озаряется тёплой, профессиональной улыбкой.       — Добрый день! Да, конечно, помню-помню. Можете подождать тут, Лукас пошёл в гардеробную одеваться, скоро выйдет.       — Хорошо, спасибо.       Я отхожу к окну, наблюдая, как за стеклом медленно темнеет зимний день. В воздухе витает тихая, сосредоточенная атмосфера, нарушаемая лишь шелестом страниц и сдержанным шёпотом. Буквально через пять минут из-за угла стеллажей появляется Лукас. Видя меня, его лицо вспыхивает самой искренней, безудержной радостью. Он забыв про сдержанность библиотеки и громко, на всю округу, кричит:       — Ария!       И побегает ко мне, маленький, неуклюжий, в смешной куртке с ушами на капюшоне.       — Приве-е-ет, малы-ы-ыш! — я присаживаюсь на корточки, широко раскрывая руки.       Он влетает в объятия с такой силой, что я едва не теряю равновесие. Его руки крепко обвивают мою шею, он пахнет детским шампунем, печеньем и беззаботностью.       — Ну что? Готов провести день с твоей любимой тётей? — спрашиваю я, отодвигаясь, чтобы посмотреть на него. Его щёки раскраснелись, глаза сияют.       — Да! — кивает он с серьёзным видом. — Куда пойдём?       — Сейчас мы поедем домой, Сэмми уже ждёт тебя.       — Ура! — ликует он уже тише, но с не меньшим восторгом, и его лицо снова расплывается в счастливой улыбке.       — А потом мы придумаем, чем тебя развлекать.       Я беру его за руку, подхватываю его маленький рюкзачок в виде динозавра, и мы идём к выходу. Его маленькая ладонь доверчиво лежит в моей, и это простое прикосновение почему-то заставляет меня на миг забыть о всех разговорах с отцом, о грядущих экзаменах и о тяжести в плечах.       Отец любезно довозит нас до дома и тормозит у входа во двор, бросая быстрый взгляд на заднее сиденье, где Лукас уже ёрзает, глядя в окно.       — Всё, приехали, — говорю я, разворачиваясь к нему. — Спасибо, пап.       — Не за что, малышка, — он улыбается, но в глазах остаётся тень утреннего разговора. — Позвони, если что.       — Обязательно. Пока, пап!       Я выхожу, помогая Луке выбраться из машины. Он тут же ухватывается за мою руку. Отец помахал нам рукой, и его машина плавно тронулась, растворившись в потоке машин на Делавер Плейс.       Мы поворачиваем к арке, ведущей во двор. Двор мой тихий, скучный — бетон, несколько голых деревьев, пара скамеек, засыпанных грязным снегом. И почти сразу, ещё на подходе, я замечаю знакомую фигуру, склонившуюся над чем-то большим, накрытым брезентом, в дальнем углу. Харлей. Он что-то тащит, стараясь не шуметь, спина его напряжена, а куртка задралась, открывая поясницу. Я не сдерживаю улыбки. Лукас, не видя, куда я смотрю, тащит меня за собой к подъезду.       — Уже увозишь? — громко спрашиваю я, не приближаясь.       Харлей сильно вздрагивает, а затем резко выпрямляется, оборачивается, и на его лице смешиваются испуг, растерянность и мгновенное облегчение, когда он узнаёт нас.       — Ох, боже! — фыркает он, хватаясь за сердце преувеличенным жестом. — Кто же так делает? Выскакивать из-за угла, как призрак!       Лукас, видя эту комичную реакцию, заливается громким, чистым, детским смехом. Он даже прикрывает рот ладошкой, но смех так и льётся сквозь пальчики, заразительный и беззаботный. Харлей, слыша этот смех, не удерживается и сам начинает смеяться, смущённо почёсывая затылок.       — Не совсем, — говорит он, уже спокойнее, вытирая руки о джинсы. — Хотел узнать, можно ли ремонтировать его у тебя во дворе, но тебя не было дома. Свет не горел, стучал — тишина.       Я подхожу ближе, всё ещё держа Лукаса за руку. Малыш утихает, но с интересом разглядывает Харлея и странную железную штуку рядом с ним.       — И потому ты сам всё решил? — усмехаюсь я, и в голосе звучит лёгкая, знакомая ему издёрганность, но без злости.       Он улыбается в ответ, и эта улыбка выглядит чуть другой, чем раньше. Не просто дружеской, а… сговорчивой. Той, что появилась после той ночи. Он словно знал что-то, чего не знал раньше, и это знание делало его взгляд мягче, а уголки губ — чуть более податливыми, когда он смотрел на меня.       — Типа того, — признаётся он, всё так же потирая затылок. — Так можно?       Я смотрю на байк, потом на него, потом на Лукаса, который теперь с интересом разглядывает брезент.       — Конечно, — отвечаю я просто.       Лицо Харлея озаряется искренней, мальчишеской радостью. Он даже чуть подпрыгивает на месте.       — Супер! Не хотел светить им по городу до того, как перекрашу, — поясняет он, уже более деловым тоном. — Тут и стены, и тень, и глаз посторонних поменьше.       — Без проблем, Харли.       Он кивает, и его взгляд скользит по Лукаса. Он приседает на корточки, чтобы быть с ребёнком на одном уровне. Его движения естественные, без тени сюсюканья.       — А что это за прелестный парнишка у тебя? — спрашивает он, притворно-серьёзно. — Неужели новый помощник эльф?       Лукас нахмуривается, явно не ожидав такого обращения. Он выпрямляет спинку, топает ножкой по асфальту.       — Эй! — возмущается он, и его голосок звучит так обиженно и важно, что у меня снова дёргаются уголки губ. — Я не эльф, я Лукас!       Харлей делает удивлённое лицо, затем смеётся — тихим, одобрительным смехом.       — Что ж, — протягивает он руку для рукопожатия, совершенно серьёзно. — Приятно познакомиться, Лукас.       Малыш на секунду мешкается, оценивая протянутую ладонь, потом торжественно вкладывает в неё свою маленькую ручку. Харлей аккуратно пожимает её.       — А это Харлей, мой хороший друг, — поясняю я Луке, чувствуя, как что-то тёплое и спокойное разливается внутри от этой сцены.       Харлей, выпрямляясь, усмехается, и его глаза на мгновение встречаются с моими. В них играет та самая, новая глубина — понимание, лёгкая ирония и что-то невысказанное, что висит между нами с той ночи.       — Такой уж хороший, — произносит он, и в его тоне была не только шутка.       Я покачиваю головой, отводя взгляд, но улыбка не сходит с губ. Было странно и приятно одновременно — этот новый, едва уловимый уровень близости. Мы не говорили об этом. Мы просто были. И в этом «просто» теперь было чуть больше тепла.       — А где остальные? — спрашиваю я, чтобы разрядить момент, оглядывая двор. Он пуст.       — Чарли подскочит чуть позже, — отвечает Харлей, ставя байк на подножку. — Говорил, привезёт кое-какие инструменты. А Зик всё ещё спит дома.       — В пятом часу вечера? — удивляюсь я.       — Ага, — Харлей кивает, на секунду замолкая, подбирая слова. — У него была… ночная смена.       Он сказал это с такой нарочитой невинностью, что я сразу поняла — никакой смены не было. Зик, скорее всего, просто отсыпался после очередной бессонной ночи за компьютером или чем-то ещё, о чём нам не обязательно знать. Я фыркаю, но не допытываю.       — Ясно.       — Ари, — Лукас тянет меня за руку, и в его голосе звучит уже знакомая ноющая нотка. — Я кушать хочу.       — Ой, прости, малыш, — я наклоняюсь к нему, стараясь скрыть вину в голосе. — Сейчас пойдём, накормлю.       Я смотрю на Харлея. Он наблюдает за нами с той же лёгкой, тёплой усмешкой.       — Ты с нами или над байком танцевать собираешься? — спрашиваю я, кивая в сторону мотоцикла.       — С вами, конечно, — отвечает он без раздумий, и его улыбка становится шире, довольнее. — А то вдруг мой новый друг Лукас заскучает без моего общества.       Лукас, услышав это, снова улыбается, уже без тени обиды. Он одной рукой хватает меня за пальцы, а другую, после секундного колебания, тянет к Харлею. Тот, не задумываясь, сжимает его маленькую ладонь в своей большой, шершавой.       — Пошли, — говорю я, и мы втроём направляемся к подъезду.       У нас получилась странная, но на удивление гармоничная группа: я, четырёхлетний малыш и высокий парень в потрёпанной куртке, с татуировками на руках и лёгким, тёплым огнём в глазах, который теперь, кажется, горит чуть ярче, когда он смотрит на меня. И я чувствую этот взгляд на своей щеке, даже не оборачиваясь. Наш тихий секрет витает в холодном воздухе между нами, делая этот обычный, серый зимний день чуть менее обычным и чуть более живым.       Я быстро разогрела замороженные наггетсы, сварила макароны с сыром и нарезала огурец — обед чемпиона для четырёхлетки. Пока Лукас увлечённо ковырял макаронины вилкой, я разбросала по полу в гостиной несколько подушек, усадила его перед телевизором и включила что-то яркое и громкое. Он моментально погрузился в мультяшный мир, забыв обо всём на свете.       Мы с Харлеем устроились на старом оранжевом диване, откуда открывался отличный вид и на экран, и на ребёнка. Я уткнулась в телефон, листая ленту. Харлей, примостившись чуть ближе, чем обычно — так, что его плечо почти касалось моего, — делал то же самое. Тишину изредка нарушали наши смешки — то над дурацким видео, то над абсурдным мемом. Комфортная, ленивая атмосфера висела в воздухе, пахнущем сыром, детством и теплом батарей.       — Когда-то мы были такими же, — сказала я невольно, оторвав взгляд от экрана и засмотревшись на Лукаса. Он сидел, поджав под себя ноги, широко раскрыв глаза при виде летающего поросёнка на экране, а потом вдруг начинал смеяться — громко, без всякой причины, просто потому что смешно.       — Да, он очень напоминает меня! — усмехнулся Харлей, тоже глядя на малыша.       — Почему? — я повернулась к нему, любопытствуя.       — Я был таким же мелким и не мог усидеть на месте, — пояснил он, кивнув в сторону Лукаса, который уже перекатился с одной подушки на другую, устроившись на боку, не выпуская из рук игрушечную машинку. — Прямо как он.       Он сделал паузу, его взгляд стал чуть рассеянным, будто смотрящим куда-то в прошлое.       — Бабушка меня постоянно ругала за это, — начал он, и голос его потеплел, стал ностальгическим. — Говорила: «Харлей, хоть минуту посиди!» Но у меня не получалось. Я знал весь наш двор, всю нашу улицу, как свои пять пальцев. И меня знали все. От уличных котов, которые бежали мне навстречу, потому что я всегда носил для них что-нибудь, до бабулек на лавочках. Я со всеми здоровался, со всеми мог поболтать.       Он улыбнулся, и в этой улыбке была какая-то особенная, тёплая грусть.       — Помогал всем, кто попросит. Носил пакеты из магазина миссис Рози — у неё спина болела. Замечал, если у соседки Мэри в палисаднике новые цветы распустились — бежал, говорил: «Смотрите, какая красота!» Ещё почтальона нашего, дядю Рика, постоянно сопровождал — газеты разносил по ящикам, болтал без умолку. Он мне даже конфеты иногда давал за помощь.       Я слушала, забыв про телефон.       — А в школе? — спросила я тише.       Он фыркнул.       — В школе был бедой для учителей. Не потому что злой или тупой. Просто сидеть на одном месте, слушать про что-то абстрактное… это была пытка. Я ёрзал, рисовал в учебниках, кидал в одноклассников бумажками, просто чтобы было какое-то движение. Меня постоянно выгоняли из класса. Бабушке на собраниях краснеть приходилось, — он вздохнул, но без сожаления. — Зато на улице я был королём. Все меня любили. Даже местные гопники, которым я иногда попадался на глаза, — они просто щёлкали меня по лбу и сказали: «Беги отсюда, мелкий, пока цел».       В его голосе звучала такая живая, объёмная картина, что я будто видела того мальчишку — в потрёпанных кроссовках, с вечно растрёпанными волосами, летящего по дворам, разносящего газеты и улыбающегося всем подряд.       — Ари, я всё съел! — внезапно перебил наш разговор звонкий голосок.       Лукас стоял перед нами, гордо демонстрируя пустую тарелку. На щеке у него красовалось пятно от соуса.       — Молодец! — я улыбнулась.       Харлей тут же подхватил, его голос стал весёлым, игривым:       — Вот это да! Теперь вырастишь сильным и большим, прямо как халк!       Лукас засмеялся и топнул ногой, изображая силу. Харлей легко поднялся с дивана, подошёл к нему и по-дружески потрепал по волосам.       — А хочешь, я покажу тебе один крутой приём, как стать ещё сильнее?       Малыш кивнул с таким энтузиазмом, что казалось, вот-вот взлетит. Харлей увлёк его в угол комнаты, начал показывать какие-то смешные «силовые упражнения» — притворные отжимания, борьбу с невидимым противником, прыжки на месте. Лукас старательно повторял, хихикая и спотыкаясь.       Я попыталась вернуться к конспектам, открыла ноутбук. Строки расплывались перед глазами. Вместо терминов по стратегическому управлению я видела, как Харлей, присев на корточки, что-то оживлённо объясняет Луке, жестикулируя. Видела, как тот слушает его с открытым ртом, абсолютно покорённый. Слышала их смех — грубоватый, низкий смех Харлея и звонкий, беззаботный смешок ребёнка.       Мои глаза то и дело отрывались от экрана, находя его — Харлея. Он ловил мой взгляд и подмигивал, или корчил смешную рожицу, пока Лукас не видел. И я не могла не улыбнуться в ответ. Это была странная, новая форма общения — без слов, но полная понимания. Я подыгрывала им, кричала «Браво!» когда Лукас «побеждал» невидимого монстра, или делала вид, что тоже пытаюсь выполнить их «сверхсложное» упражнение. А потом просто сидела и смотрела. На то, как Харлей, этот вечный двигатель, с лёгкостью находит общий язык с ребёнком. На то, как его обычно насмешливое лицо становится открытым и искренним, когда он смеётся. На то, как он ловко подхватывает Луку, когда тот спотыкается, и ставит его на ноги, не делая из этого трагедии.       Чуть позже дверь в прихожую скрипнула, и в дом ввалились Зик и Тринадцатый. Зик выглядел сонным, с помятым лицом и в накинутом на одно плечо чёрном худи, но глаза уже были острыми, оценивающими. Тринадцатый вошёл следом, более собранный, в рабочей куртке, с небольшой сумкой с инструментами в руке.       — Йо, — буркнул Зик, кивая мне и бросая взгляд на Лукаса, который ненадолго отвлёкся от мультиков. — Кто это у нас?       — Лукас, сын Мэгги, — объяснила я, поднимаясь с дивана. — На полдня нянькаю.       Чарли молча поставил сумку у двери, его взгляд скользнул по мне, потом по ребёнку, и в уголке его рта дрогнуло что-то вроде улыбки. При других, и особенно при детях, все звали его «Тринадцатый» или просто «Тринадцать» — это прозвище стало настолько естественным, что настоящее имя звучало бы сейчас чужеродно.       — Здарова, малыш, — сказал Зик уже более оживлённо, и помахал Лукасу рукой. Тот робко помахал в ответ, потом снова уткнулся в экран, немного смущённый новыми взрослыми.       Мы ненадолго застряли в прихожей — короткий, шумный обмен новостями. Зик делился какими-то техническими деталями о «ночной смене», которая явно была связана с компьютерами, Чарли в двух словах рассказал, что достал нужные инструменты и о новой хорошей партии товара. Было тепло и по-домашнему шумно, эта кутерьма голосов и смеха заполняла узкое пространство. Я ловила себя на том, что улыбаюсь просто так, от этой простой, мужской энергии, заполнившей квартиру.       Но скоро ребята, перекинувшись ещё парой шуток, двинулись во двор — к байку. Дверь закрылась, и в квартире снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая только голосами мульт-персонажей.       Я возвращаюсь в гостиную. Лукас уже потерял интерес к телевизору и теперь сидит за низким столиком, усердно выводя что-то фломастерами на листе бумаги.       — Можно я тут порисую? — спрашивает он, не глядя на меня, весь поглощённый процессом.       — Конечно, художник, — коротко улыбаюсь я и сажусь с ноутбуком на диван так, чтобы видеть и его, и свои записи.       Я открываю презентацию по стратегическому управлению в ресторанном бизнесе. Слайды пестрят диаграммами, SWOT-анализами и цифрами выручки. Я пытаюсь вникнуть в логику ценообразования на основе себестоимости, но мозг упрямо сопротивляется.       — Смотри, Ари! — Лукас показывает мне листок, на котором зелёным фломастером изображено нечто, отдалённо напоминающее дерево с глазами. — Это инопланетное дерево! Оно дружит с моим динозавром!       — Вау, круто! — искренне восхищаюсь я, отрываясь от экрана. — У него такие… выразительные ветки-руки. Настоящий друг для динозавра.       Он довольно улыбается и с новым энтузиазмом принимается за следующий шедевр. Я снова утыкаюсь глазами в ноутбук. «Маржинальность… операционная эффективность…» Слова плывут перед глазами.       — Ари, а синим можно нарисовать море?       — Конечно, море должно быть синим. Или фиолетовым, если оно волшебное.       — О! Волшебное! — он с жадностью хватает фиолетовый фломастер.       Проходит около пятнадцати минут. Я кое-как законспектировала основные тезисы, но чувствую, что ничего не осело в голове. Она заполнена другим: звуками из двора — приглушённым смехом, звоном металла, отрывистыми командами Харлея; образом Чарли с его спокойной, сосредоточенной серьёзностью; и этим маленьким человечком тут рядом, который создаёт свой яркий, нелогичный мир на бумаге.       Я откладываю ноутбук и, подпирая подбородок рукой, просто наблюдаю за ним. Потом, в какой-то момент, спрашиваю:       — Тебе понравились сегодняшние чтения в библиотеке?       Лукас поднимает на меня глаза, и они загораются интересом.       — Да-а! Мы читали про Маленького принца! Того, который с астероида!       — И о чём же там?       — Он путешествовал! И у него была роза, очень красивая, но она… капризная была. И ещё он встретил лиса! — Лукас оживляется, откладывая фломастер. — Лис сказал очень важные слова!       — Какие? — мне и правда стало интересно. Я сама обожала эту книгу в детстве.       — Он сказал, что… — Лукас хмурит бровки, стараясь вспомнить суть. — Что нужно приручать. Что если ты кого-то приручил, то этот кто-то становится для тебя один-единственный на свете. И ты отвечаешь за него. Это как… как с Сэмми! Я его приручил, когда дал ему печеньку, и теперь он мой друг, и я за него отвечаю!       Он говорит это с такой детской, чистой уверенностью, что у меня ёкает в сердце. Эта простейшая, гениальная логика ребёнка, схватившего самую суть.       — Это правда очень важные слова, — тихо говорю я. — Лис был мудрым.       — А ещё принц говорил, что главного глазами не увидишь, — добавляет Лукас, уже возвращаясь к рисованию, но теперь его рисунок, кажется, приобрёл некую цель — он старательно выводил что-то, похожее на лисью мордочку.       Я сижу и смотрю на него, и на миг мир стратегий и ресторанных отчётов кажется такой пустой, надуманной чепухой по сравнению с этой простой, выстраданной мудростью из детской книги и искренним восторгом четырёхлетнего человечка. Наконец, я закрываю ноутбук. Учёба сегодня явно не идёт. Солнце за окном уже клонится к закату, окрашивая комнату в тёплые, янтарные тона.       — Что, Лукас, — говорю я, поднимаясь с дивана. — Надоело тут сидеть? Хочешь посмотреть, что там дяденьки с мотоциклом делают?       Он моментально реагирует, бросая фломастеры.       — Да! Хочу! Они его уже починили?       — Пойдём, посмотрим.       Я зову Сэмми, который мирно дремлет в кресле. Пёс лениво потягивается, машет хвостом и идёт за нами, явно радуясь перспективе выйти на улицу.       Мы одеваемся — я накидываю куртку, помогаю Лукасу застегнуть его комбинезон с ушами на капюшоне, натягиваю на него шапку. Сэмми терпеливо ждёт у двери.       Выйдя во двор, нас встречает колючий вечерний воздух и знакомая картина. Байк, уже частично разобранный, стоит под фонарём, только что зажёгшимся и отбрасывающим жёлтый круг света. Внутри круга копошатся три фигуры: Харлей, запачканный в мазуте, что-то объясняет, размахивая гаечным ключом, Зик, присев на корточки, внимательно изучает какой-то узел, а Чарли стоит немного в стороне, курит, наблюдая за их действиями, его лицо в полумраке спокойное и сосредоточенное. Услышав шаги, они оборачиваются. Харлей первый нас замечает, и его лицо, обмазанное грязью, расплывается в широкой, радостной ухмылке.       — А вот и наша группа поддержки подтянулась! — кричит он. — Лукас, иди сюда, сейчас покажу, где тут сердце у этого железного коня!       Лукас прижимается ко мне, немного оробев от такого шумного приёма, но любопытство пересиливает. Он осторожно делает шаг вперёд, в круг света, туда, где пахнет металлом, маслом и вечером, туда, где кипит жизнь — простая, мужская, настоящая. А я стою на краю этого круга, с Сэмми у ног, чувствуя холодок в щеках и странное, тёплое чувство внутри от этой картины — мой маленький подопечный, втягиваемый в этот мир взрослых игр, и эти трое, такие разные, но на удивление слаженные в своём общем деле.       Чарли, к моему удивлению, тоже отлично находит общий язык с Лукасом. В нём нет той буйной, показной весёлости, как у Харлея, но есть какая-то спокойная, мужская серьёзность, которая, кажется, впечатляет малыша не меньше. Он не сюсюкает, а говорит с ним почти как со взрослым, объясняя простыми словами, для чего нужна та или иная деталь. Лукас слушает его, раскрыв рот, и кивает с невероятной важностью.       Мне вдруг становится немного жалко малыша. Он никогда не видел своего отца, да и в целом мужская фигура в его воспитании появлялась эпизодически — дяди, случайные знакомые Мэгги. Она, конечно, прекрасная мама, которая тянет на себе всё: работу, дом, развитие сына. Но ведь отец… отец тоже важен. Эта мысль щемящей нотой звучит во мне весь вечер, пока я наблюдаю за ними. Я смотрю, как Лукас, забыв про холод, пристраивается рядом с ребятами, не сводя глаз с их ловких, грязных рук. Как он пытается «помогать» — подать открученный болтик, который тут же роняет, поддержать фонарик, освещая при этом не ту деталь. Как сыпет их вопросами, один нелепее другого: «А он поедет, если эту штуку назад прикрутить?», «А у него есть клаксон?», «А он бензин пьёт, как Сэмми воду?». Ребята терпеливо отвечают, не отмахиваясь. Харлей корчит серьёзные лица, разжёвывая «технические детали», Чарли односложно, но по делу, Зик вставляет саркастичные комментарии, от которых Лукас, не понимая шутки, смеётся, потому что все смеются. Сэмми, почуяв свободу, носится по двору, тыкается носом в сугробы и радостно виляет хвостом. В конце концов, я не выдерживаю и подхожу ближе к эпицентру мужских дел.       — Ну что, воины, помощь нужна? — спрашиваю я, засунув руки в карманы куртки.       Харлей, не отрываясь от карбюратора, фыркает: — Мужикам помощь не нужна. Особенно от таких хрупких созданий. Сломаешь ноготки.       Зик коротко усмехается. Чарли просто поднимает на меня взгляд, и в его глазах мелькает искорка.       — Ой, да? — я хихикаю. — А кто вам кофе будет носить, когда замёрзнете?       — Вот это другое дело, — тут же сдаётся Харлей, и все смеются.       В этот момент Чарли откладывает инструмент, вытирает руки об тряпку и подходит ко мне.       — Пойдём покурим? — предлагает он тихо, доставая пачку.       Я киваю.       — Лукас, — обращаюсь я к малышу, который с интересом наблюдает, как Харлей что-то замеряет штангенциркулем. — Посидишь тут с ребятами? Я сейчас вернусь.       — Конечно! — он даже не оборачивается, полностью поглощённый процессом. — Смотри, как тут интересно! — он тыкает пальцем в сторону Харлея, который, пыхтя, закручивает какие-то гайки с таким видом, будто собирает ядерную бомбу.       Я беру поводок Сэмми, который тут же подбегает, почуяв долгую прогулку. Перед тем как выйти со двора, я мельком ловлю на себе взгляд Харлея. Он смотрит на меня, на Чарли, на то, как мы вместе направляемся к выходу. Взгляд быстрый, ничего не выражающий, но я его замечаю. Что-то дёргается внутри — смутное, необъяснимое чувство.       Мы выходим на пустынную улицу. Февральский вечер сгущается, окрашивая всё в сизые, холодные тона. Сэмми радостно тянет вперёд, обнюхивая каждый столб, каждый пожухлый куст у заборов. Мы идём не спеша, в такт этому неторопливому, собачьему исследованию мира. Чарли прикуривает, протягивает зажигалку мне. Я беру сигарету, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Холодные.       — Как ты? — спрашивает он, выпуская струйку дыма в морозный воздух.       — Да нормально, вроде, — отвечаю я, и голос звучит чуть суше, чем хотелось. — А ты? Как твоё плечо?       Он слегка пожимает тем самым плечом, улыбаясь.       — Уже зажило. И даже не болит.       — У тебя был отличный доктор, — усмехаюсь я, вспоминая, как перевязывала его в том полуразрушенном доме.       — Это точно, — кивает он, и в его глазах отражается тёплая благодарность. Потом он молчит, глядя куда-то вдаль.       — Прости, что не виделись так долго. Мне было совсем некогда приезжать к вам.       — Да я понимаю, — отвечает он спокойно. — Экзамены — штука жестокая.       — Спасибо.       — Но знай, что я скучал, — добавляет он тихо, почти не глядя на меня.       Что-то тёплое и острое колит в груди. Я знаю, что он имеет в виду. И знаю, что не могу ответить тем же. Не так.       — Да, я тоже по вам скучала, — улыбаюсь я, стараясь, чтобы улыбка получилась лёгкой, дружеской. — Правда. Без вас так скучно. Отстой полный.       Он хмыкает, и в этом звуке ощущается какая-то усталая приятность. Он всё понимает. И в этом понимании присутствует что-то грустное и красивое одновременно. Мы идём дальше, делая медленные круги по кварталу. Говорим о прошедших днях — обрывками, без лишних деталей. Он рассказывает, что новый товар, который он «наделал», получился отличного качества и разлетается как горячие пирожки, так что ремонт в доме продвигается уверенно.       — Купил новый диван, наконец-то. Не что-то шикарное, но нормальный. И стол, стулья… На первом этаже уже почти по-человечески, — говорит он, и в его голосе слышится редкая, тихая гордость человека, который что-то строит своими руками.       — Я так рада, что у тебя всё получается, — отвечаю я совершенно искренне.       — Спасибо. На самом деле, я мечтал об этом долгое время. И даже не верится, что всё так… складывается.       — Знаешь, ты достоин этого.       Он смотрит на меня, и в его взгляде что-то тяжёлое, глубокое, что я не могу до конца расшифровать. Но он лишь кивает.       Мы возвращаемся во двор, когда совсем темнеет. Лукас, видя нас, радостно подбегает, спотыкаясь о кочки. Чарли, не задумываясь, наклоняется и ловко подхватывает его, подняв высоко в воздух.       — Самолёт идёт на посадку! — восклицает он своим низким, ровным голосом и делает круги, имитируя полёт.       Лукас хохочет, раскинув руки, его смех звонким эхом разносится по тёмному двору. Я с улыбкой наблюдаю за ними, двигаясь в сторону Харлея и Зика. Байк, кажется, уже собрали обратно, но теперь он выглядит ещё более разобранным, чем до этого, словно детали лежат в другом порядке.       Зик, сидя на ящике из-под инструментов, переводит взгляд с веселящегося Лукаса на меня. В его глазах светится знакомая, хитрая искорка.       — Ну как? — спрашивает он, едва заметно кивая в сторону Чарли.       — Что? — я делаю вид, что не понимаю.       — Ну-у-у, — он растягивает это слово, и его усмешка становится шире. — Ничего.       — Зик, прекрати, — фыркаю я, но краска всё же ударяет в щёки. Он ведь был тем самым, кто сказал: «Присмотрись к Чарли».       — Да я так, просто констатирую факты, — он поднимает руки в знак мнимой невиновности, но глаза продолжают смеяться.       В это время Харлей, вытиравший руки тряпкой, переводит взгляд с меня на Зика, и снова на меня. Его лицо спокойное, но во взгляде я улавливаю лёгкий, почти неуловимый вопрос. Или настороженность. Я быстро приседаю на корточки рядом с ним, нарушая эту тихую паузу.       — Ну как, воин? Успехи?       Он поворачивается ко мне всем телом, и его лицо снова озаряет привычная, открытая улыбка.       — Замечательно, — говорит он, и его голос звучит чуть тише, интимнее, чем при остальных. — Этот конь скоро будет готов. Осталось не так много.       — У тебя отлично получается, — хвалю я, и наши глаза встречаются. В воздухе между нами на секунду сгущается то самое невысказанное, тёплое и опасное.       — Но с покраской придётся подождать, — добавляет он, переводя взгляд на байк, будто опомнившись.       — Ну да, уже темно.       Параллельно, на другом «поле боя», Зик и Чарли продолжают развлекать Лукаса. Зик показывает ему фокусы с монеткой, которая то появляется, то исчезает, а Чарли с лёгкой улыбкой наблюдает за этой сценой, изредка вставляя реплики. Малыш в полном восторге, его звонкий смех и возгласы наполняют холодный вечер какой-то невероятной, живой теплотой. А я сижу на корточках в круге света от фонаря, рядом с Харлеем, чувствуя сложное сплетение всего этого вокруг.       — Что там Тринадцать рассказывает? — спрашивает Харли, не отрываясь от провода, который пытается зафиксировать. Голос его лёгкий, но в нём слышатся лёгкая, игривая нотка.       Я фыркаю, глядя на его сконцентрированное, перепачканное лицо.       — А что, ревнуешь?       Он поднимает на меня взгляд, и его глаза блестят в свете фонаря.       — Конечно, — протягивает он, смеясь, но в этом смехе капля чего-то настоящего, что заставляет моё сердце сделать лишний удар. — Он же там моего лучшего друга уводит на тайные перекуры, секреты какие-то шепчет.       — Да ничего, просто болтали, — отмахиваюсь я, стараясь звучать небрежно. — Рассказала, что не приезжала к вам домой из-за завала учёбы и работы.       Харлей наклоняется ближе, понизив голос так, чтобы его не услышали Зик и Чарли, возившиеся с Лукасом.       — Не говорила, что мы… работаем вместе? — спрашивает он, и в его глазах мелькает тень настоящей озабоченности.       — Нет, конечно, — я улыбаюсь и, почти не задумываясь, кладу руку ему на плечо. Его мышца напрягается под моей ладонью, тёплая и твёрдая даже через куртку. — Я же тоже жить хочу. Да и если скажу им, как же нам потом работать вместе?       На его лице расцветает довольная, немного хитрая улыбка.       — Точно.       В этот момент Зик, заметив, что мы шепчемся, громко фыркает и подходит ближе, растягивая слова:       — А вы не голодны?       Как по команде, Лукас, слыша волшебное слово, завопил:       — Даааа! Я пиццы хочу!              Остальные, как эхо, подхватывают: «И я!», «Тоже!», «Пора подкрепиться!»       — Харли, не хочешь сходить за пиццей? — предлагает ему Зик, кивая в сторону выхода.       — С радостью, брат, — Харлей легко поднимается, отряхивая руки о джинсы и идёт к Зику.       — А мы будем ждать вас дома! — вклиниваюсь я, поднимаясь следом. — Тринадцать, собирай тут свои эти штучки! — командую я       — Это не штучки! Это инстументы! — поправляет меня Лукас, важно указывая на разбросанные инструменты.       Чарли смеётся — редкий, громкий от души смех.       — Да, Ария, как ты не понимаешь! — подхватывает он, подыгрывая малышу. — Это ин-стру-мен-ты!       Я притворно вздыхаю, разводя руками.       — Ой, простите, простите, великие механики! Мы пошли греться домой, пока вы тут с терминологией разбираетесь.       Зик и Харлей, перекинувшись парой слов, уходят в направлении круглосуточной пиццерии на углу. Мы же, с Лукасом за руку и Чарли, несущим сумку с инструментами, поднимаемся в мою тёплую квартиру.       Пока я растапливаю плитку шоколада для какао, Чарли устраивается на кухонном стуле, сняв куртку. Лукас, скинув комбинезон, тут же пристраивается рядом с ним, рассматривая татуировки на его руках.       — Лукас — это же сын Мэгги, да? — уточняет Чарли, наблюдая, как малыш пытается угадать, что изображено на переплетении узоров у него на предплечье.       — Ага, — киваю я, наливая молоко в кастрюльку. — Скажи, они так похожи?       — Да, это точно, — усмехается Чарли, позволяя Лукасу аккуратно ткнуть пальчиком в дракона на бицепсе. — Классный пацан. Такой… весельчак.       — Это точно, — соглашаюсь я, перемешивая какао.       Лукас, получив свою кружку с пышной шапкой зефира и тарелку печенья, устраивается за столом. Он пьёт с серьёзным видом, весь усыпанный крошками, и внимательно наблюдает за нами — то за мной у плиты, то за Чарли, сидящим напротив.       — Ари, — вдруг обращается он ко мне, ставя кружку.       — Что такое, капитан?       — А вы что? Вы… встречаетесь?       В кухне повисает неловкая, густая пауза. Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Но прежде чем я успеваю что-то вымолвить, Чарли спокойно отвечает:       — Нет, малыш. Мы ещё маленькие для такого.       Лукас фыркает и закатывает глаза с такой взрослой уморительностью, что мы не сдерживаем улыбок.       — Вы-то! — начинает смеяться он. — Ну вы смешные! Я вообще-то уже взрослый и всё знаю.       — Да что ты! — смеюсь я, наконец найдя голос.       — А что? — удивляется Чарли, разводя руками с театральным недоумением. — Мы просто друзья.       — Понятно, — кивает Лукас с преувеличенной серьёзностью, откусывая печенье. Потом добавляет, словно делая научное открытие: — Я думал, вы как лис и роза.       — Что? — переспрашивает Чарли, искренне озадаченный.       — Это из сказки, «Маленький принц», — поясняю я, ставя перед ним кружку какао. — Там лис говорит, что если ты кого-то приручил, то этот кто-то становится для тебя одним-единственным на свете.       Чарли кивает, его взгляд становится задумчивым. Он отлично выкрутился, и неловкость растворилась, как зефир в горячем шоколаде.              Когда Лукас допивает какао и, позёвывая, отправляется в гостиную к своим фломастерам и бумаге, мы с Чарли перебираемся на диван. Он садится, откинувшись на спинку, я — поджав под себя ноги, лицом к нему.       — Ты здорово выкрутился, — отмечаю я тихо.       — Это было легко, — пожимает он плечами. Следом он делает паузу, глядя куда-то мимо меня, в тёмное окно. — Эм… я… я когда-то задумывался, а что, если у меня будет семья.       Его слова звучат так неожиданно искренне, что я настораживаюсь.       — А ты бы не хотел? — спрашиваю я осторожно.       Он вздыхает, и на его обычно сдержанном лице появляется редкое, почти мечтательное выражение.       — На самом деле… когда-то в будущем, я бы хотел. Свою семью. Детей… штук пять.       — Ого! — я не сдерживаю удивлённого смешка. — Пять — это же много!       — А ты представь, — он оживляется, его глаза загораются, — Я бы возил всех по выходным в какие-нибудь походы. Нет, правда. Я бы купил дом на колёсах, чтобы путешествовать по всей Америке и показывать им интересные места — горы, каньоны, океан… Я бы хотел почувствовать, каково это — быть тем, кто открывает для них мир.       Он говорит это с такой тихой, сдержанной страстью, что у меня перехватывает дыхание. Это был не тот Чарли, которого все знали — суровый, закрытый, с тёмным прошлым. Это был человек, который, несмотря на всю боль и лишения, вынесенные в детстве, мечтал дать кому-то то, чего сам был лишён.       — Я думаю, ты стал бы хорошим отцом, — говорю я искренне.       Он усмехается, и в этой усмешке была тонкая, знакомая грусть.       — Не знаю, Ри-ри… Я бы учил их всему, что умею сам. Не плохому, — быстро добавляет он, видя моё выражение. — А хорошему. Как забить гвоздь. Как починить кран. Как развести костёр, который не погаснет от ветра. Покупал бы им всё, что они захотят.       — И пускал бы на вечеринки до поздна? — улыбаюсь я, пытаясь сбить нарастающую серьёзность.       — Не-е-ет! — он отрицательно качает головой с такой решимостью, что я начинаю хихикать. — Ну уж нет. Знаю я, что там на таких вечеринках происходит.       — И что же? — дразню я.       — Это не для детских ушей! — он делает строгое лицо. — Но нет, вечеринки — это запрет. Категорически.       — А ночёвки у друзей?       — Не знаю… По ситуации. Если друзья проверенные, а родители — адекватные. Может, и разрешил бы.       — Какой строгий Чарли… — у меня случайно вырывается его имя, а не прозвище.       Он смотрит на меня, и его взгляд смягчается, становясь каким-то тёплым, почти нежным.       — Какой есть.       Мы сидели в тишине, и эта тишина была наполнена чем-то важным, невысказанным. Он, человек, выросший в аду равнодушия и жестокости, мечтал не о богатстве или власти, а о простых вещах: о путешествиях в доме на колёсах, об уроках жизни для своих детей, о твёрдом, но справедливом «нет» на глупые просьбы. О том, чтобы дать им любовь, заботу, внимание — всё то, чего так катастрофически не хватало ему самому.       Внезапно дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и Зика с двумя огромными, ароматными коробками пиццы. Он был один. Я непроизвольно приподнялась с дивана, оглядывая его.       — А где Харли? Потерял? — спросила я, и в голосе прозвучала лёгкая, но заметная обеспокоенность.       Зик, ставя коробки на стол, бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.       — Харли… срочно вызвали на работу, — сказал он нейтрально, но мы все поняли, что он имел в виду: «точку», продажи. Он мастерски завуалировал настоящую причину.       Зик заметил мою реакцию. Он был наблюдательным. Слишком наблюдательным. Его взгляд скользнул с моего лица на Чарли, который спокойно подошёл открывать коробки, и снова на меня. В его глазах читался немой вопрос, смесь любопытства и понимания. Чтобы разрядить обстановку, он вдруг спросил, глядя прямо на меня:       — Кстати, Ари, ты в прошлый вторник вечером не видела, куда Харлей ключи от гаража девал? Я всё найти не могу.       Это был проверочный вопрос. В прошлый вторник вечером Харлей был со мной. Здесь. И ключи от гаража ему в тот вечер были не нужны. Зик ловил меня. Сердце ёкнуло, но я сделала максимально недоуменное лицо.       — Во вторник? Нет, не видела. Я в тот день с самого утра на работе и до закрытия. Может, у Тринадцатого? — я кивнула в сторону Чарли, перекладывая стрелки.       Чарли, понимающе подняв бровь, пожал плечами.       — Не ко мне. Я свои теряю постоянно.       Зик задержал на мне взгляд ещё на секунду, потом хмыкнул и принялся раскладывать пиццу по тарелкам.       — Ладно, найдётся. Эй, Лукас, иди есть, а то всё остынет!       Его догадки, кажется, остались догадками. Я отлично соврала. Но внутри всё холодело от мысли, что кто-то может что-то заподозрить. Наш с Харлеем маленький секрет вдруг показался хрупким, как стекло, в этом мире, полном людей и пахнущем сыром и тестом. Я поймала взгляд Чарли. Он смотрел на меня внимательно, молча. И в его глазах не было ни вопроса, ни осуждения.       К десяти часам вечера в дверь начинают стучаться — тихо, но настойчиво. Я подхожу, взглядываю в глазок и вижу взъерошенную Мэгги. Открываю.       — Ари-и-и, — тихо завывает она, едва переступая порог, и бросается мне в объятия. — Прости, что так задержалась!       Я обнимаю её, чувствуя холод её щеки и запах вечернего города.       — Да всё нормально, Мэгс, — успокаиваю я, отпуская её. — Не переживай.       — Правда? — она отстраняется, заглядывая мне в глаза с виноватым выражением. — И ты не злишься?       — Конечно нет, — смеюсь я, проводя её в прихожую. — У меня были помощники. Нескучно было.       — Спасибо, что так выручила меня, — выдыхает она, снимая сапоги. — Я бы пропала без тебя.       — Всё для тебя, родная.       — А где Лукас? — спрашивает она, оглядываясь по сторонам.       — Уснул, — отвечаю я. — Полчаса назад просто свалился, рисуя на полу. Тринадцатый перенёс его в мою кровать. Хочешь пиццы? Осталось ещё.       — О, я бы не отказалась, — с облегчением говорит Мэгги и, скидывая пальто на вешалку, проходит в гостиную.       Ребята, услышав голоса, оживляются. Мэгги они знают — виделись много раз у «Таверны», когда заезжали за мной или привозили на смену, иногда пересекались в городе. Я никогда не скрывала от неё их, только опускала тёмные, нелегальные детали. Но все наши драмы, ссоры и примирения, мои отчаянные загулы и ночные побеги — она знает. Была тем редким человеком из «другого» мира, который принимал эту часть моей жизни без осуждения.       — Привет, банда, — улыбается Мэгги, заваливаясь в свободное кресло.       — Йо, Мэгс, — кивает Зик, протягивая ей тарелку с двумя огромными кусками пиццы. — Голодная?       — Умираю.        — Пива? — предлагает он.       — Ой, с удовольствием!       Зик ловко ловит банку, которую кинул ему Чарли, и вручает ей.       Я устраиваюсь на диване рядом с Чарли, поджав под себя ноги. Зик занимает второе кресло. Комната, ещё недавно полная детского смеха, теперь наполняется другим — взрослой, ленивой атмосферой позднего вечера.       — Ну как вы тут? — спрашивает Мэгги, откусывая пиццу. — Не надоел вам мой сорванец?       — Нет, что ты, — с тёплой улыбкой отвечает Чарли. — Он классный. Умный пацан.       — Да, — подхватывает Зик, отпивая пива. — Помогал нам с… ремонтом. Ценный кадр. Инструменты подавал, светил фонариком. Почти не уронил ничего.       Мэгги смеётся, и в её глазах блестит искренняя благодарность.       — Спасибо вам, ребят. Правда. Я знаю, он может быть навязчивым.       — Нам и не сложно, — в один голос отвечают они, и это звучит так естественно, что у меня снова ёкает внутри. Они, эти грубоватые, колючие парни с тёмными делами, вот так просто приняли её и её сына. Как своих.       Мы просидели ещё около получаса — попивали тёплое пиво, доедали остывающую пиццу, просто болтали. Мэгги, несмотря на то что не была частью «банды», отлично вписывалась. Она умела слушать, могла парировать их саркастичные шутки, рассказывала забавные истории с работы. Ребятам с ней было комфортно — не нужно было ничего скрывать или подстраиваться. Мы смеялись над какими-то глупостями, иногда так громко, что она шикала, показывая стену, за которой спал Лукас.       Но время шло. Мэгги заказала такси — было уже поздно, чтобы тащиться с сонным ребёнком на метро. Когда машина подъехала, ребята тоже стали собираться.       Зик коротко обнял меня на прощание, хлопнув по спине.       — Держись, Лэвис. Не перегружай мозги.       — Постараюсь, — улыбнулась я.       Чарли задержался на секунду. Он подошёл ближе, и я, почти не задумываясь, обняла его. Его объятия были крепкими, надёжными, пахнущими холодом и табаком.       — Потусим после экзаменов? — спросил он тихо, на ухо.       — Конечно, Тринадцать, — ответила я, чувствуя, как его щетина слегка колет мне щёку.       — Вдвоём? — уточнил он, и в его голосе прозвучала та самая редкая надежда, которую я не могла ни удовлетворить, ни разбить окончательно.       — Ага, — кивнула я, отстраняясь и глядя ему в глаза. Они в полумраке прихожей казались совсем тёмными.       — Я запомню, — хитро улыбнулся он, и в этой улыбке была и грусть, и принятие. — Ну, мы поехали.       — Напиши, как доедете, чтобы я не переживала за вас, — попросила я уже по привычке.       — Конечно, принцесса.       Они вышли, и на лестничной клетке на мгновение стало тихо. Потом я проводила Мэгги, которая, как ниндзя, заворачивала сонного Лукаса в комбинезон. Он мычал и отмахивался, но в итоге покорно обвис у неё на руках.       — Пока, подружка, — чмокнула она меня в щеку, балансируя с ребёнком на руках и сумкой через плечо. — Спасибо ещё раз. Ты волшебница.       — Пока, подружка, — усмехнулась я, придерживая для неё дверь. — Всегда к вашим услугам, миледи! Только звони.              Я постояла в дверях, наблюдая, как она осторожно спускается по лестнице, потом закрыла дверь. И наступила тишина.       Глубокая, оглушительная, непривычная тишина после целого дня голосов, смеха, лязга железа и детского лепета. Я облокачиваюсь о косяк, закрываю глаза и просто слушаю её. Потом вздыхаю и двигаюсь в гостиную. Картина выглядит привычно, но сейчас кажется особенно яркой. Пустые банки из-под пива на столе, тарелки с засохшими корочками пиццы, крошки на полу, разбросанные подушки, с которых только что поднялись люди. Следы жизни. Моей, но не только моей.       Я начинаю уборку с гостиной. Собираю банки и тарелки, аккуратно складываю подушки на диван, подметаю крошки. Потом перебираюсь на кухню. Включаю свет — жёлтый, резкий. Звук посуды, льющейся из крана вода, скребущая губка — всё это механические, успокаивающие действия. Я мою тарелки, глядя в тёмное окно, в котором отражается моя одинокая фигура. В голове медленно прокручивается день: смех Лукаса, серьёзное лицо Чарли, рассказывающего о доме на колёсах, быстрый, понимающий взгляд Зика, тёплое плечо Харлея рядом во дворе… и его отсутствие сейчас. Я вытираю стол, ставлю последнюю тарелку на сушилку. Квартира чистая, пустая и снова полностью моя. Но почему-то в этой чистоте и тишине теперь чувствуются не умиротворяющая свобода, а лёгкая, но настойчивая грусть.       Как только я щёлкаю выключатель на кухне, погрузив комнату в темноту, в стекло прямо перед моим лицом с глухим стуком прилетает снежок. Я вздрагиваю всем телом, сердце на секунду отскакивает в пятки от неожиданности. Испуганно прильнув к холодному стеклу, я едва разглядываю в темноте знакомую фигуру на пожарной лестнице. Харлей. Он, как какая-то огромная, нелепая кошка, карабкается вверх, цепляясь за перекладины.       Судорожно откинув шпингалет, я распахиваю окно, и ледяной воздух врывается внутрь.       — Ты что, сумасшедший?! — шиплю я, стараясь не кричать слишком громко. — Ты как забрался сюда?       — Пришлось повозиться! — его весёлый, немного запыхавшийся голос гулко разносится в ночной тишине переулка. — Дай минутку!       Он делает последнее усилие, и через секунду его нога уже переступает через подоконник. Он вваливается внутрь, весь взъерошенный, с прилипшими к вискам от пота прядями волос, но с той самой неукротимо яркой улыбкой, которая, кажется, освещает всю тёмную кухню. От него пахнет той особой, бодрящей энергией, которую он излучает абсолютно всегда.       Я закрываю окно, отсекая холод.       — Где был? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди, пытаясь сохранить строгий вид, хотя внутри всё уже тает от его бесшабашного появления.       Он скидывает куртку прямо на пол и шагает ко мне.       — А что, скучала? — усмехается он, его глаза блестят в полумраке.       — По тебе-то? — цыкаю я, поднимая бровь.       Но он не даёт мне договорить. В миг его губы накрывают мои — настойчивые, холодные снаружи, но горячие внутри. Поцелуй оказался таким же внезапным и властным, как и его появление. Я на секунду замираю, а потом отвечаю — с той же жадностью, с какой ждала его весь вечер, даже не признаваясь себе в этом. Его руки обхватывают мою талию, прижимая к себе так крепко, что у меня перехватывает дыхание.       Он отрывается всего на сантиметр, и его усмешка теперь прямо у меня на губах.       — Не говори, что не скучала.       — Вот же… засранец, — фыркаю я, но в голосе уже нет и тени злости, только сдавленное, счастливое раздражение.       Он смеётся — громко, от души, и звук этого смеха заполняет тихую квартиру. Пройдя мимо меня в коридор, он щёлкает выключателем, и мягкий свет настольной лампы заливает прихожую.       — А что, без света тут сидишь? — спрашивает он, оглядываясь. — Как привидение.       — Спать собиралась, — саркастично отвечаю я, прислоняясь к косяку.       — Без меня? — он поворачивается ко мне, и в его взгляде танцуют знакомые искорки.       — Надеялась, — парирую я, но улыбка уже не слушается и расплывается по лицу.       Харлей не стал ничего говорить. Он одним движением стягивает через голову свою кофту, бросает её и, прежде чем я успеваю сообразить, подхватывает меня на руки. Я вскрикиваю от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею.       — Сумасшедшая девчонка, — игриво хихикает он, и его тёплое дыхание чувствуется у моего виска.       — Сам такой! — визжу я, зарываясь лицом в его плечо, пахнущее им.       И он несёт меня по тёмному коридору — легко, уверенно, будто я ничего не весила. В спальне темно, только полоска света из-за неплотно закрытой двери и тусклое свечение уличного фонаря из окна. Он аккуратно опускает меня на кровать, и я чувствую, как пружины мягко подаются. Он стоит надо мной, его силуэт вырисовывается на фоне светящегося окна.       Я слышу его учащённое дыхание, чувствую, как бьётся его сердце где-то совсем рядом. Он наклоняется, и его губы снова находят мои, но теперь поцелуй другой — медленный, исследующий, полный того самого невысказанного, что накопилось между нами за этот день. Он отстраняется и прикрывает дверь, и щелчок замка звучит в тишине громко и окончательно, отрезая нас от всего остального мира, оставляя только эту комнату, этот полумрак и нас — двух сумасшедших друзей, давно переступивших рамки нормы.