Март\15\22 ВТ

      К пяти часам вечера «Лодж» обычно превращается в гудящий улей: офисные работники из соседних зданий стекаются сюда, чтобы смыть стресс первой кружкой пива, а кухня начинает захлебываться в чеках. Но сегодня всё иначе. Город словно замирает, оглушенный внезапным теплом, и люди предпочитают гулять по набережной, чем сидеть в полумраке бара. В зале всего три человека. Пожилой мистер в углу медленно цедит свой виски, изучая газету, и парочка туристов, которые зашли скорее ради кондиционера, чем из-за голода.       — Ари, давай свалим на воздух, пока штиль, — Даг кивает в сторону задней двери, вытирая руки полотенцем. — Мэгги справится, она там всё равно со своим телефоном обнимается.       Я смотрю на Мэгги — та сидит на высоком стуле у кассового аппарата и с упоением что-то печатает, изредка поправляя выбившийся локон. Заметив мой взгляд, она машет рукой:       — Идите, идите. Если кто придёт, я крикну. Здесь сегодня всё равно мёртвый сезон.       Мы выходим на задний двор. Пять вечера. Солнце уже начинает клониться к горизонту, окрашивая кирпичные стены соседних зданий в мягкий золотистый цвет. Воздух прогрет до невозможных для марта восемнадцати градусов. Чикаго расцветает. Я чувствую, как весна буквально просачивается под кожу, заставляя забыть о бесконечных холодных днях, когда от ветра не спасали даже три слоя одежды.       Даг достаёт пачку, привычно щёлкает зажигалкой, и я следую его примеру. Мы устраиваемся на нашей старой, облупившейся лавочке.       — Удивительно, что Эдди уволился, — говорю я, глядя на то, как золотая пыль танцует в лучах света. — Он же всегда говорил, что это место — его тихая гавань перед пенсией.       Даг глубоко затягивается и выпускает дым в сторону мусорных баков.       — Это Хлои, я уверен на все сто.       — Что? С чего ты взял? — я искренне удивляюсь. — Она, конечно, та ещё стерва, но Эдди был безобидным.       — Ты сама подумай, Ари. Вспомни Нейтона. Она вышвырнула его в один день, хотя он был лучшим поваром, которого видел этот бар за последние пять лет.       — Ну, Нейтон всегда опаздывал, каждую смену, — возражаю я, вспоминая вечно недовольное лицо Хлои, когда кухня открывалась на десять минут позже.       — И? — Даг коротко, сухо смеётся. — Я тоже опаздываю бывает. Мэгги вообще считает, что график — это просто дружеское предложение.       — Ну не каждую же смену, Даг.       — Неважно. Просто он ей не нравился. Слишком много спорил.       Я затихаю, прислушиваясь к отдалённому шуму города. Где-то вдалеке воет сирена, кто-то сигналит в пробке на Уэллс-стрит, но здесь, в нашем тупике, царит абсолютный покой.       — Ладно, — соглашаюсь я. — Допустим, Нейтон чем-то насолил ей. Но я даже не представляю, чем. Он же только и делал, что жарил котлеты и слушал своё радио.       — Не знаю, — Даг пожимает плечами. — Но факт остается фактом: она его выжила. И теперь Эдди.       — И ты считаешь, что с ним та же история?       — Да. Я видел их в прошлый четверг. Они ругались в коридоре у туалетов. Хлои что-то шипела ему в лицо, а Эдди выглядел так, будто его сейчас удар хватит. А через неделю он просто не выходит. Тихо, без скандалов, просто исчезает.       — Ну не знаю… — я протягиваю это вяло, наслаждаясь теплом, которое окутывает плечи. — Но тебе же ищут второго сменщика? Работать по одному на баре в пятницу — это самоубийство.       Даг оборачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то странное.       — Нет, в том-то и дело. Я спрашивал у владельца вчера утром. Он сказал, что Хлои заверила его: штата достаточно. Что мы «оптимизируем процессы».       Мы просидели там минут двадцать, а может и все тридцать. В отсутствии Хлои время словно потеряло свою жесткую структуру. Мы просто болтали о какой-то чепухе, сплетничали, смеялись над глупыми видео, которые Мэгги присылала нам в общий чат из соседней комнаты. Работа шла невероятно легко — так, как она должна идти в идеальном мире. Мэгги пару раз выглядывала к нам, жмурясь от солнца.       — Эй, бездельники, там наш старичок просит повторить виски. Даг, зайдешь? — крикнула она, выглянув в очередной раз.       Мы нехотя поднялись. Даг театрально вздохнул, затушил сигарету и поплёлся внутрь, а я пошла следом, чувствуя, как на коже ещё горит приятное мартовское тепло.       Несмотря на лёгкость этого дня, время тянулось как патока. В баре было настолько тихо, что мы слышали гудение холодильников. Но нам не было скучно в плохом смысле — это была та самая золотая середина, когда работа превращалась в посиделки с друзьями, за которые тебе ещё и платят. Мы с Дагом весь вечер подкалывали Мэгги. Стоило ей в очередной раз уткнуться в телефон и мечтательно улыбнуться экрану, как Даг шептал:       — О, смотрите, кажется, наша принцесса нашла своего рыцаря на белом «убере».       — Да иди ты! — фыркала Мэгги, картинно закатывая глаза, но улыбку скрыть не могла. — Это просто мемы.       — Ага, мемы, — подмигивала я ей. — От мемов так щёки не краснеют, Мэг.       Посетители заходили редко, короткими наплывами. Пожалуй, больше всех сегодня скучала кухня. Заказы были смешными: то порция картошки фри, то сырная нарезка, то какие-то легкие закуски к пиву. Никаких стейков, никаких сложных бургеров. Основная выручка капала с кранов — пиво сегодня лилось рекой, люди заходили чисто освежиться после прогулки.              К восьми часам вечера мы окончательно развалились на баре. Людей не было вовсе, даже тот старик ушёл, оставив щедрые чаевые. Мэгги, пользуясь моментом, даже успела сбегать в магазин на углу за каким-то распиаренным батончиком, а я заперлась в подсобке.       Стены тесного стаффа давят, но мне плевать — я уже почти на свободе. Хлои сегодня нет, а значит, можно не досиживать смену до победного. Пальцы слегка подрагивают, когда я заталкиваю рабочую футболку в рюкзак; внутри всё вибрирует от предвкушения. Харли пообещал «выгодное предложение» — ещё одну ночь в хаосе, где музыка выжигает мысли, а «товар» в кармане гарантирует, что скучно не будет. Чикаго плавится от мартовского тепла, и этот заряд энергии кажется мне бесконечным.       Телефон на скамейке разрывается от вибрации. Папа.       — Да, пап, привет! — выпаливаю я в трубку, и мой голос звенит от неестественного, почти болезненного смеха. — Слушай, не могу говорить, у нас тут завал, запара дикая! Весь город в баре, люди с ума сошли от солнца.       Я уже накидываю рюкзак, делая шаг к двери, когда его голос обрывает мой полёт:       — Я звонил тебе вчера в десять вечера. И в одиннадцать. Ты не брала.       Голос отца звучит слишком глухо, слишком трезво на фоне моего возбуждения.       — А сегодня ты звучишь так, будто у тебя мотор внутри. Я уже слышал этот тон, Ари…       Улыбка мгновенно сползает с моего лица, оставляя лишь холодную маску. Меня прошибает колючий озноб. Вот оно. Опять. Этот тон, превращающий мой восторг в симптом, в запись в медицинской карте.       — То есть теперь, если я не плачу в трубку, значит, я под кайфом? Ты серьезно?! — мой голос срывается на резкий шёпот, я до боли сжимаю телефон в руке. — Я просто рада весне, я работаю, у меня всё зашибись! Но тебе удобнее видеть во мне жертву, которую вечно нужно спасать!       — Я просто хочу знать, что ты в реальности, а не в иллюзии, — его усталость просачивается сквозь динамик, и это бесит меня ещё сильнее. — Ты пропускаешь звонки, пропадаешь по вечерам…       — Я пропадаю, потому что у меня есть жизнь! Настоящая, а не та, которую ты нарисовал в своих мечтах! — к горлу подступает удушливый ком ярости. — Я не маленькая девочка, пап. Перестань искать проблемы там, где их нет. Хватит анализировать мою интонацию!       — Ари, я просто…       Я сбрасываю вызов, не давая ему договорить. Экран гаснет, но меня продолжает трясти мелкой дрожью. Он не верит мне. Он никогда не поверит, что я могу быть счастлива без его контроля. Его гиперопека душит, а правда, которую я прячу в рюкзаке вместе с грязной формой, слишком тяжела, чтобы позволить ему копаться у меня в голове. Делаю глубокий вдох, стараясь вытолкнуть из легких остатки ядовитого разговора с отцом, и натягиваю дежурную улыбку. Горький привкус обиды всё ещё жжёт язык, но, едва выйдя в зал, я заставляю себя расслабиться — у входа маячит знакомая фигура.       Харли уже здесь. Он стоит в дверях, вольготно облокотившись на косяк, и о чём-то непринужденно болтает с Дагом. В его позе столько уверенности, будто он заглянул не в бар, а к себе домой.       — Приветики, — бросаю я, сокращая дистанцию.       Харлей оборачивается. Его взгляд медленно скользит по мне, задерживаясь на мгновение дольше, чем положено «просто знакомому». По коже пробегают мурашки — в его глазах всегда горит этот опасный и чертовски манящий огонек.       — Привет, малышка, — отвечает он, и его голос звучит слишком ласково, слишком интимно для этой обстановки.       Он делает шаг навстречу, нарушая моё личное пространство так естественно, будто не замечает выстроенных мною границ. Я чувствую, как Даг на секунду замирает с недотёртым стаканом в руке, а Мэгги за стойкой заинтересованно выгибает бровь. Внутри всё сжимается от обжигающего стыда. Мне не стыдно за самого Харли, но я до дрожи не хочу, чтобы кто-то здесь, в моей «нормальной» жизни, знал о наших привилегиях. Для него в этом нет ничего особенного, а для меня — это трещина в броне.       — Вот куда ты сбегаешь последнее время? — Даг прищуривается, в его голосе слышна ехидная подколка. — Значит, вот он, наш таинственный похититель официанток?       Харли на мгновение замирает, и я вижу, как он едва заметно прикусывает губу. Кажется, до него доходит, что «малышка» была лишней для публики. Но смущение — это не про него. Он мгновенно ориентируется и лучезарно улыбается.       — Не совсем угадал, — выдает он с такой ложной искренностью, что я сама почти готова повестись. — Я просто водитель. Доставка Арии до дома в целости и сохранности.       Он подмигивает парням, явно наслаждаясь своей игрой.       — Так, всё, хватит балаболить! — протестую я, чувствуя, как лицо начинает гореть от нервозности.       Я хватаю рюкзак и практически толкаю Харлея к выходу, лишь бы прекратить этот допрос.       — Ари, — Мэгги вдруг перестаёт улыбаться. В её взгляде — не любопытство, а внезапная, тяжёлая сестринская тревога. — Будь осторожна, ладно?       Этот вопрос бьёт под дых сильнее, чем подозрения отца.       — Конечно, — я выдавливаю очередную фальшивую улыбку и изо всех сил тяну друга за рукав в сторону выхода.       Мы выходим на улицу. Вечерний воздух Чикаго стал чуть прохладнее, но всё еще пахнет весной и свободой. Проходим пару десятков метров в тишине, прежде чем я оборачиваюсь к нему.       — Зачем ты вообще зашёл внутрь?       — А что, это незаконно? — Харли идёт вразвалочку, засунув руки в карманы куртки. — Нет, просто…       — Просто что?       — Будто ты сам не понимаешь, Харли! — я останавливаюсь, глядя на него. — Это работа. Там люди, которые меня знают.       — Нет, Ри-Ри, не понимаю, — он подходит ближе, и я чувствую знакомый запах его парфюма — смесь цитрусов и шоколада. — Мы же просто друзья.       — Которые трахаются от нечего делать, — язвительно отвечаю я, глядя в сторону.       — Да брось. От того, что я зашёл к тебе на работу, ничего не меняется. Так мог бы сделать Зик или тот же Чарли.       — Но не делают, — отрезаю я и продолжаю идти.       Харли не спорит. Он чувствует моё состояние — этот дребезжащий нерв после разговора с отцом. Он не спрашивает «что случилось?» и не пытается влезть в душу, за что я ему бесконечно благодарна. Вместо этого он просто приобнимает меня за плечи на ходу, притягивая к себе.       — Ты не в духе сегодня? — тихо спрашивает он.       — Нет, всё нормально, — шикаю я, пытаясь отстраниться, но скорее для проформы. — Просто не делай так больше.       — Ладно, ладно, как скажешь, — легко соглашается он, и в этом его главное очарование. Он не давит.       Мы спустились в подземку. В это время в метро Чикаго всегда стоял специфический запах: смесь сырости, металла и разогретого бетона. Синие линии вагонов были забиты людьми, возвращающимися с работы, но мы с Харли казались в этой толпе инородными телами. Он стоял слишком близко ко мне, придерживаясь одной рукой за поручень, а другой приобнимая меня за талию, защищая от случайных толчков.              Пока поезд громыхал по тоннелям, Харли молчал, и я была ему за это благодарна. Он не был из тех, кто докапывается до причин плохого настроения, он просто заполнял собой пространство, вытесняя мысли о звонке отца. Его присутствие действовало как анестезия. На одной из остановок, когда вагон качнуло, я уткнулась носом в его куртку, и он на секунду сильнее прижал меня к себе, коснувшись губами макушки. Это было так просто и так вовремя, что внутри что-то болезненно расслабилось.       Мы вышли на Гранд-авеню и пошли в сторону частного сектора. Разница между районами в Чикаго всегда поражала: всего десять минут назад мы были среди сверкающих витрин и деловых костюмов, а теперь шли по улицам, где тротуары местами поросли травой, а старые кирпичные дома стояли вплотную друг к другу, прячась в тени раскидистых деревьев. Здесь весна ощущалась иначе — не запахом дорогого парфюма и кофе на вынос, а ароматом пробуждающейся земли и старого дерева.              — Ты уверен, что мы можем толкать тут дурь? — спросила я шёпотом, когда мы свернули в очередной переулок.       Грохот басов уже начал отчётливо вибрировать в воздухе, отдаваясь в подошвах моих кроссовок.       — С этим нет проблем, поверь, — Харли усмехнулся, бросив взгляд на двухэтажный особняк в конце улицы. — Хозяин в доле, а копы сюда не заглядывают, пока кто-нибудь не начнёт палить в воздух. Просто держись рядом.       Дом выглядел так, будто он вот-вот лопнет по швам от количества людей. На крыльце толпилась молодежь: кто-то смеялся, кто-то спорил, окутанный облаками дыма. Свет из открытых окон пульсировал в такт музыке — тяжелый хип-хоп сбивал дыхание. Палисадник перед домом уже был усеян пластиковыми стаканчиками, а на подъездной дорожке стояло несколько старых внедорожников.       Мы подошли к самому входу. Запах травки и дешёвого пунша ударил в нос, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом.       — Ну что, Ри-Ри, готова к выходу? — Харли обернулся ко мне, его глаза блестели в свете уличного фонаря азартным, почти хищным огнём.       Я поправила рюкзак и кивнула. Конфликт с отцом, скучная смена в баре, весеннее солнце — всё это осталось там, за невидимой чертой. Здесь была другая реальность. Реальность, где нет любви, нет обязательств, а есть только ритм, от которого дрожит земля, и Харли, который крепко сжимает мою ладонь, прежде чем мы шагнем в этот шумный, пьяный полумрак.       Внутри дом дышал в такт колонками. Это была та самая классическая американская вечеринка, которую видишь в кино: когда в дверях тебя сшибает запах перегретых тел, дешёвого пива и сладковатого дыма травы. Здесь не нужно было шифроваться, как в барах или дорогих клубах в центре. Здесь никто не был «под прикрытием».              Мы с Харлеем двигались сквозь толпу как одно целое. Нам даже не приходилось искать покупателей — они находили нас сами. Люди просто хлопали Харлея по плечу, кивали в сторону кухни или заднего двора, и через минуту сделка закрывалась. Всё происходило быстро, на автомате, под хохот и стук красных пластиковых стаканчиков.       — На, глотни, — Харли протянул мне стакан, в котором плескалась адская смесь из водки и какого-то ядовито-синего энергетика. Я выпила залпом. Горло обожгло, но через секунду в голову ударила приятная легкость.       Мы были на одной волне. В этом мы с ним пугающе похожи: если мы начинаем тонуть в кайфе, то идём до самого дна. Обычно рядом есть Зик или Чарли — наши «взрослые», которые вовремя дёргают за поводок, говорят, что пора закругляться, или забирают из рук очередную порцию порошка. Но сегодня их не было. Не было тормозов. Не было контроля. Только я, Харли и этот безумный мартовский вечер, который превратился в один сплошной неоновый блик.              Мы танцевали в гостиной, втиснутые между парой, которая целовалась прямо у колонки, и парнем, пытавшимся балансировать с пятью коробками пиццы. Харли что-то кричал мне на ухо, я смеялась, не слыша ни слова, и просто чувствовала, как вибрация басов проходит через мои кости.       — На улицу! — крикнул он, хватая меня за руку. — Там бассейн!       Мы вывалились через раздвижные стеклянные двери на задний двор. Несмотря на +15, здесь было жарко от толпы. Вода в бассейне переливалась ядовито-зелёным из-за подсветки. Кто-то уже плавал в одежде, кто-то орал песни Тейлор Свифт, фальшивя на каждом слове.       — Смотри, Ри-Ри! Спорим, я долечу до середины?! — Харли, уже изрядно пьяный и заряженный, начал разбегаться.       — Куда ты! Стой! — я попыталась схватить его за край куртки, но только потеряла равновесие.       В следующую секунду мир перевернулся. Холодная вода обожгла кожу, выбивая из лёгких остатки воздуха. Я вынырнула, отплевываясь и захлебываясь от смеха. Рядом со мной с фонтаном брызг показалась голова Харли. Его волосы прилипли ко лбу, а глаза блестели от дикого, неконтролируемого восторга.       — Ты… ты придурок! — проорала я, брызгая в него водой.       — Зато посмотри, какую волну подняли! — он подхватил меня за талию прямо в воде.       Видя наш триумфальный полёт, ещё человека четыре с диким воплем сиганули следом прямо в одежде и с выпивкой в руках. Бассейн превратился в бурлящий котёл. Кто-то врубил музыку на улице ещё громче, и все мы, в мокрой одежде, начали прыгать в воде, подпевая какому-то заезженному хиту. Мы передавали друг другу бутылку текилы, пили прямо из горла, захлебываясь и смеясь до колик в животе.       В этот момент я чувствовала себя абсолютно, невероятно живой. Весь мир за пределами этого двора просто перестал существовать. Есть только этот момент, ледяная вода, жгучий алкоголь и рука Харлея на моём плече. Мы молоды, мы пьяны, и нам казалось, что эта ночь никогда не закончится. Мы толкали дурь, пили до беспамятства и орали во всё горло, не зная меры, не желая её знать. Кровь бурлила так, будто внутри меня включили обогреватель на полную мощность.       Прямо там, у кромки воды, под оглушительный бит, мы начали танцевать. Мокрая одежда прилипала к телу, сковывая движения, но это только добавляло остроты. Харли притягивал меня к себе, его ладони оставляли влажные отпечатки на моей талии, а я запрокидывала голову назад, ловя лицом прохладный ночной воздух. Вокруг нас бесновалась толпа: кто-то хлопал нас по плечам, кто-то совал в руки новые стаканы. Я чувствовала себя центром этой безумной вселенной. Самое удивительное, что на часах было всего одиннадцать вечера, а я уже была в хлам — алкоголь и трава смешались в голове в какой-то тягучий, сверкающий коктейль. Реальность плыла, превращаясь в набор ярких кадров.       В какой-то момент я обнаруживаю себя у края террасы. Прислоняюсь к перилам. Рядом стоит какая-то блондинка в коротком топе и увлеченно рассказывает мне о своих новых туфлях и о том, как трудно найти нормального косметолога в этом районе. Я киваю, пытаясь сфокусировать взгляд на её шевелящихся губах, пока вдруг не осознаю: Харли рядом нет. Моя «якорная цепь» обрывается.       — Прости, — перебиваю я её на полуслове, чувствуя, как заплетается язык. — А ты не видела парня? Такого высокого, с кучерявыми волосами…       — Блейза? — она называет его фамилию с такой легкостью, будто они знакомы вечность.       — Да, — киваю я, цепляясь пальцами за перила, чтобы не качнуться.       — Он куда-то отошёл с моим парнем, в сторону дома.       — Они друзья, да? — спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно, хотя внутри колет странное любопытство.       — Да, мы все учились в одной школе, — она беззаботно отхлебывает из своего стакана.       — Офигеть, а я и не знала… — бормочу я. Мир Харли внезапно расширяется, в нём появляются детали, о которых я не имела понятия. — И как? Сильно он изменился?       — Не-а, — смеётся она, окидывая меня оценивающим взглядом. — Всё такой же сорвиголова. А вы типа… ну?       — Нет, — отрезаю я слишком быстро и резко. Срабатывает старый защитный рефлекс. Мы не «типа». Мы никто.       — А-а, понятно, — протягивает она со странной, знающей улыбкой.       — Что? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       — Да нет, не бери в голову, — она усмехается, глядя куда-то мне за спину.       В этот момент к нам буквально влетают Харли и тот самый парень. Оба выглядят донельзя довольными, с тем специфическим блеском в глазах, который бывает после удачной «сделки» или хорошей затяжки в тишине.       — Скучали? — Харли широко улыбается, его зубы блестят в полумраке.       — Оче-е-ень! — верещит блондинка, бросаясь на своего парня.       Харли же направляется ко мне. Без лишних слов он подхватывает меня под бедра, отрывая от земли. Я вскрикиваю от неожиданности, обхватываю его шею руками. Он прижимает меня к себе, всё еще мокрую и липкую, и впивается в мои губы жадным, собственническим поцелуем. Это так напористо и откровенно, что я чувствую обжигающий стыд. Буквально пару секунд назад я доказывала этой девице, что между нами ничего нет, а теперь он выставляет наше «ничего» напоказ на её глазах.       — Не хочешь свалить отсюда? — шепчет он мне прямо в губы, обжигая кожу дыханием. Его голос вибрирует от нетерпения. Шум вечеринки вдруг становится невыносимым. Мне хочется тишины, его запаха и темноты.       — Угу, — киваю я, сильнее вжимаясь в него и пряча лицо у него на плече.       — Пошли отсюда.       Я плохо помню, как мы добираемся до дома. В памяти остаются лишь обрывки: холодный ветер, бивший в лицо у такси, и мои бесконечные вопросы. Я всё допытываюсь, где Зик и Чарли, почему их не было на вечеринке, дома ли они. Я слишком пьяна, чтобы до конца осознавать происходящее.       — Ой, да забей ты, Ри-Ри, — Харли отмахивается, едва ворочая языком, пока мы поднимаемся по лестнице. — Они в старом доме зависли. Стены крушат, ремонт делают… Этот чёртов ремонт тянется уже второй месяц.       Мы вваливаемся в квартиру, спотыкаясь друг о друга, и заходимся в диком хохоте, пытаясь стащить мокрую одежду. Ткань липнет к телу. Чтобы согреться, мы догоняемся текилой прямо из горла. Харли подхватывает меня на руки — я кажусь себе невесомой в этом алкогольном мареве — и несёт в свою комнату, сбивая плечом косяки…       Там, в темноте, пахнущей сыростью и алкоголем, всё случается быстро. Очередной секс без обязательств, очередная попытка вытрясти из головы лишние мысли. Тела двигаются быстрее, чем работают мозги. Это не близость — это дезактивация системы. Способ уснуть и не чувствовать пустоту.       После я долго стою под обжигающе горячими струями душа. Горячий пар возвращает мыслям пугающую четкость.       Щелчок.       Реальность возвращается рывком, сухим звуком работающего телевизора.       Я сижу в гостиной на диване, подтянув колени к подбородку. На мне чистая, сухая одежда — старая растянутая толстовка и спортивки, которые я оставила у парней пару месяцев назад. В доме почти темно, если не считать синеватого мерцания экрана. Из ванной доносится шум воды — Харли в душе, а я наедине с гудящей головой.       Я залипаю в телефон, бесцельно прокручивая ленту. Не чувствую ни спокойствия, ни радости. Только странное «замирание». Я словно достигла дна, где грунт не даёт опуститься ниже, но и сил всплыть нет. Стабильное нигде.       Моя жизнь — это бег по кругу: работа, где я притворяюсь нормальной, звонки отца, от которых тошнит, и эти ночи с Харли. Я знаю, что внутри завязывается тугой узел, который перекроет кислород. Но сейчас мне плевать. Я успешно убегаю от реальности.       Входная дверь с грохотом раскрывается, впуская шум улицы.       — Кто это тут у нас прячется в тени? — голос Зика заполняет гостиную.       — Приве-е-ет, медведь! — я подскакиваю с дивана. Земля под ногами качается. Волокусь к нему, не заботясь о том, насколько ровно переставляю ноги. Зик — огромный, надёжный, пахнущий пылью.       — О-о-о, милая, где это ты успела так накидаться? — следом входит Чарли с пакетами. Он скептически щурится на мою «танцующую» походку.       — Чарли-и-и! — я расплываюсь в глупой улыбке. — Я так скучала по вам, ребят!       Вваливаюсь в их объятия. В голове вспыхивает сигнал: «Веди себя естественно. Они не должны знать, что было в спальне двадцать минут назад».       — Тш-ш-ш! — я прижимаю палец к губам Зика. — Все вопросы потом. Сначала еда.       — А где Харли? — уточняет Чарли.       — Не знаю, — проскулила я, оглядываясь. — Где-то тут… Наверное.       Через пару минут из коридора показывается Харли. Он уже в штанах и футболке, выглядит свежим и невозмутимым.       — О, явились, строители хреновы, — бросает он, проходя на кухню.       Мы устраиваемся за столом. Я хрущу чипсами, слушая их споры о ремонте. Харли врёт виртуозно.       — Да я вообще весь день дома просидел, — он бросает взгляд, откупоривая пиво. — Даже не заметил, как Ари пришла.       Я киваю, подхватывая легенду:       — Ага… Я на работе приложилась немного, весна же. Думаю, приду, подожду вас в тишине.       Ребята, кажется, верят. Или просто не хотят копать глубже. Я жую чипсы, чувствуя свинцовую усталость. Глядя на них, я понимаю, что эта ложь — ещё один узел на верёвке, которая затягивается на моей шее. Но сейчас мне достаточно просто делать вид, что всё в порядке.