Март\21\22 ПН

      Я бегу.       Лёгкие горят, в горле привкус меди, а под ногами — бесконечная, сочная зелень огромного поля. Трава — высокая, неестественно яркая, сочного изумрудного цвета — хлещет меня по бёдрам. Лес кольцом сжимается вокруг меня, тёмный, неподвижный, как стена. Запах сырой земли и приторно-сладких полевых цветов забивает ноздри. Всё слишком реально. Ветер, свистящий в ушах, покалывание в натруженных мышцах, тяжёлый ритм сердца в груди… Сколько бы я ни переставляла ноги, сколько бы ни пыталась достичь опушки, пространство издевательски искривляется. Я оборачиваюсь и понимаю, что стою всё в той же точке, с которой начала. Это не может быть сном. Сны не бывают такими осязаемыми.       И вдруг небо над головой взрывается.              Звук настигает меня, обрушиваясь многотонной лавиной. Это не крик, не вопль зверя — это оглушительный, первобытный рёв, от которого воздух становится густым. Земля под ногами начинает ходить ходуном.       Бум. Бум. Бум.       Тяжёлые, размеренные шаги сотрясают мир. С каждым ударом по телу проходит разряд тока, а из-за верхушек деревьев медленно поднимается нечто невообразимо огромное. Я падаю на колени, впиваясь пальцами в землю, и закрываю уши руками, сжимаясь в комок.              — Пойдём! — резкий, стальной голос прорезает этот адский гул. — Иди за мной, скорее!       Чьи-то пальцы стальным обручем смыкаются на моём запястье. Хватка такая крепкая, что становится больно. Я распахиваю глаза, и мир вокруг на мгновение просто перестаёт существовать. Время замирает. Рёв затихает.       — Вероника?.. — шепот едва слышен, но он гремит в моей голове мощнее любого взрыва. — Это ты?       Это она. Пять лет. Пять долгих, невыносимых лет я видела это лицо только на гранитной плите. Я помню каждую чёрточку, каждую родинку. Пять лет я ходила к ней на кладбище, приносила её любимую ледяную колу, те самые сигареты, которые она обожала, и горы кислых конфет. Я часами сидела на жухлой траве у могилы, рассказывая ей всё: про университет, про отца, про то, как мне страшно дышать в мире, где её больше нет. Я умоляла её прийти хотя бы во сне. Один раз. На одну минуту.       Но она никогда не снилась мне. До этого момента.       — Ви… Боже, Ви! — я вскрикиваю, пытаясь коснуться её лица, но она перехватывает мою руку.       Моя Вероника. Мой вечный энерджайзер, девчонка, чья улыбка могла осветить весь Чикаго. Те же длинные светлые волосы, переливающиеся на солнце, те же глубокие карие глаза. Но она… другая.       В ней нет того привычного тепла, которое всегда окутывало её, как кокон. Сейчас её взгляд холодный, расчётливый, почти безжизненный. Лицо кажется высеченным из камня, суровым, как у солдата на поле боя. Она не улыбается мне. Она смотрит сквозь меня, туда, где за лесом поднимается пыль от шагов гигантов.       — Ви, пожалуйста, скажи что-нибудь! — я задыхаюсь от слёз, которые градом катятся по щекам. — Я так скучала… Ты не представляешь, как я ждала тебя! Почему ты молчишь? Вероника!       — Милая, нам нужно бежать, — она говорит это ровным, лишённым эмоций голосом, от которого у меня мороз по коже. Она не реагирует на мои слёзы, не пытается меня обнять. Она просто тянет меня вверх, заставляя подняться с колен. — Сейчас не время для разговоров.       — Ты настоящая? Ты здесь? — я цепляюсь за её ледяную ладонь, чувствуя кожей её холод. — Почему ты такая холодная? Ви, посмотри на меня!       Я кричу её имя снова и снова, захлёбываясь в собственной истерике. Это знак. Я чувствую каждой клеткой — её появление здесь, в этом кошмаре среди содрогающейся земли, не случайно. Пять лет тишины закончились этим.       — Иди, — приказывает она, и мы срываемся с места, несясь через поле к серым стенам крепости, пока за нашими спинами небо застилает тень чего-то огромного и беспощадного. Я спотыкаюсь, следую за ней, не сводя с неё глаз. Её рука ледяная, как декабрьская вода.       — Это не правда… — кричу я, перекрывая грохот шагов за спиной. — Ты… ты никогда не снилась мне с тех пор! Почему сейчас?       Ви не отвечает. Она тянет меня прочь от открытого поля, туда, где из тумана проступают серые стены массивной крепости. Мы влетаем внутрь, тяжёлые засовы лязгают за спиной, и внезапно наступает тишина. Смертельная, ватная тишина. Топот титанов там, снаружи, больше не слышен.       Я бессильно валюсь на холодный каменный пол крепости, и в ту же секунду бросаюсь к ней, цепляясь за её одежду. Мои пальцы судорожно сжимают ткань, я обнимаю её так яростно, так жадно, словно пытаюсь срастись с ней кожей, впитать её обратно в свою жизнь, забрать из этой пустоты.       — Я так скучаю по тебе, — я захлебываюсь в рыданиях, утыкаясь лицом в её плечо. Ткань на ощупь ледяная, но я не отпускаю. — Ви… Ви, пожалуйста, не уходи… Умоляю, останься. Только не снова, я не переживу этого ещё раз!       Меня бьёт крупная, неконтролируемая дрожь. Это настоящая, первобытная истерика, но мне плевать. В этом сером мареве я вдруг отчётливо чувствую её запах. Тот самый. Тонкий, едва уловимый, знакомый до каждой молекулы — смесь вишнёвой колы, её специфических тонких сигарет и того самого приторно-сладкого шампуня, которым пахла вся наша дружба. Этот запах — как нож в сердце. Он возвращает меня в те дни, когда мы были неразлучны, когда мир был целым.              — Ви, расскажи мне… — я всхлипываю, сжимая её ладони. — Как вы там? Вы с Мэттом… вы вместе? Ему не больно? Передай ему, что я…       Вероника замирает. Она игнорирует мой вопрос, словно я говорю на языке, который ей больше не понятен. Она не подтверждает и не отрицает, и эта тишина пугает меня больше, чем рёв титанов за стенами.       — Ри-Ри, прости… — её голос наконец смягчается, в нём проскальзывает тень той прежней Вероники. Она обнимает меня в ответ, но в этом жесте нет опоры — только горькое прощание. — Я не хотела пугать тебя, но тебе нужно спасаться.       — О чём ты? О чём ты, Ви?! От чего спасаться? — я поднимаю на неё заплаканное лицо, пытаясь поймать её взгляд, но она смотрит куда-то сквозь меня, в бесконечность.       — Ты поймёшь потом, — говорит она удивительно спокойно, и от этого спокойствия мне хочется кричать ещё громче. — Я люблю тебя, моя Ри-Ри. Всегда любила.       — Не уходи! — я вцепляюсь в её ладони, но чувствую, как они теряют плотность, становятся невесомыми, как облако пара. — Ты не можешь просто явиться спустя пять лет и снова бросить меня! Я не справляюсь, Ви! Слышишь? Я не могу без вас!       — Мне нужно, правда… Мне нельзя тут задерживаться, — её голос звучит всё тише, отдаляясь, хотя она стоит прямо передо мной.       — Ви, я не могу без вас! Я задыхаюсь здесь одна! — мой голос срывается на истошный крик, полный отчаяния, который, кажется, должен разрушить стены этой крепости. — Пожалуйста, забери меня с собой или останься!       Она кладёт ладонь мне на щёку. Её прикосновение уже почти не ощущается — лишь лёгкое дуновение ветра, холодное и призрачное.       — Ты только ничего не бойся, Ария. Будь смелой за нас двоих.       И она начинает исчезать. Буквально растворяться в сером, затхлом воздухе крепости. Я мечусь, как раненый зверь, пытаюсь ухватить её за плечи, поймать её пальцы, прижать к себе хотя бы прядь её светлых волос, но мои руки с размаху проходят сквозь пустоту.              — Ви! Нет! Не смей! Вероника! — я кричу так, что раздираю горло в кровь.       Её силуэт расплывается, превращаясь в туманное марево, и последнее, что я вижу — это её печальные карие глаза, прежде чем пространство вокруг окончательно разлетается на куски.       Я кричу, но мой собственный голос тонет в каком-то новом, далёком шуме. Пространство вокруг меня идёт трещинами, камни крепости осыпаются пеплом. Где-то там, за гранью этого, пробивается другой звук. Мужской голос. Настойчивый, встревоженный.       — Ария! Ария! Ты меня слышишь, Ария?       Голос Харлея. Он вырывает меня из этой бездны, заставляя сознание всплыть на поверхность.             — Ари? — голос Харлея звучит приглушённо, сквозь пелену, но он настойчиво трясёт меня за плечи.              Я с трудом открываю веки и поднимаю на него взгляд. Глаза невыносимо болят, словно в них насыпали песка, веки опухли, а лицо горит пламенем. Я дезориентирована, не понимаю, где нахожусь, и почему в комнате так темно. Всё, что я чувствую — это липкий, парализующий ужас, который тянется за мной из сна.       — Как ты, малышка? — Харлей садится на край кровати и притягивает меня в свои объятия. — Это просто сон…       Я не могу связать и пары слов. В горле стоит комок, челюсть сводит судорогой, я не в силах издать ни звука. Волна страха и тревоги накатывает снова, тело пробивает крупная дрожь, и я вновь заливаюсь слезами, утыкаясь ему в плечо.       — Ну что ты, котёночек, — его голос звучит ласково, он осторожно гладит меня по голове, прижимая к себе всё крепче. — Всё хорошо, всё хорошо… Просто сон, это был просто сон, — твердит он, баюкая меня.       — Ви… она… она… — мямлю я сквозь рыдания, захлебываясь воздухом. — Боже… как я скучаю по ней… Почему она оставила меня там?..       Я реву в голос, вспоминая её холодную руку и то, как её силуэт расплывался у меня на глазах. Боль потери, которая обычно притуплена дневной суетой, сейчас обнажена и кровоточит.       — Что случилось? Что тебе снилось? — тихо спрашивает он.       Я медленно выбираюсь из его объятий, отсаживаясь чуть в сторону. Моё тело словно чужое, оно не слушается, мышцы ватные, я едва могу пошевелиться. Харлей резко встаёт и уходит, а я лишь смотрю ему вслед затуманенным взглядом, чувствуя себя до ужаса беззащитной в пустой комнате.       Он возвращается почти мгновенно со стаканом воды.       — Вот, попей, тебе нужно успокоиться, — он протягивает мне стакан.       Я пытаюсь взять его, но пальцы дрожат так сильно, что вода расплескивается. Харлей перехватывает стакан и помогает мне сделать пару глотков. Холодная жидкость обжигает горло, и я начинаю понемногу возвращаться в реальность, осознавая очертания мебели, тяжесть одеяла и тепло, исходящее от него.       — Что тебе снилось? — аккуратно повторяет он вопрос, вглядываясь в моё лицо.       Запинаясь, путаясь в словах и всхлипывая, я кое-как пытаюсь объяснить, что произошло. Поле, лес, этот оглушительный рёв, огромные шаги и она… Вероника, которая была так близко, но так далеко.       — Не нужно было смотреть вчера этих твоих титанов, — Харлей криво усмехается, пытаясь перевести всё в шутку, чтобы разрядить обстановку.       — Наверное, — соглашаюсь я, вытирая щеку ладонью.       Вчера весь вечер и почти всю ночь мы пересматривали «Атаку титанов». Точнее, я пересматривала, а Харлей смотрел впервые. Да, иногда после такого мне снится какая-то ерунда, но сегодня… сегодня всё было иначе. Слишком реалистично. Словно сны вновь пытаются предупредить меня о чём-то. И Ви… Моя любимая Вероника… Она не снилась мне ни разу за все эти пять лет. Почему это случилось именно сейчас? О чём она хотела мне сказать? Что я должна понять «потом»?       — Ты просто очень впечатлительная, вот и приснилось, — успокаивает меня Харлей, снова придвигаясь ближе. — Сейчас всё хорошо, видишь? Мы дома. Вот Сэмми спит, — он указывает на собаку, свернувшуюся калачиком в углу кровати. — Я тут, я рядом.       Я смотрю на спящего Сэмми, на Харлея, на свои дрожащие руки. В комнате тихо и безопасно, но внутри меня всё ещё звучит тот невозможный рёв, а в памяти до сих пор теплится ощущение холодных пальцев Ви на моём запястье.       Половину утра мы провели в постели. У меня совершенно не осталось сил, словно тот ночной кошмар выпил из меня всё до капли, оставив лишь пустую оболочку. Я лежала, намертво вцепившись в Харлея, прячась в его тепле, как в единственном убежище. Одной рукой я механически поглаживала Сэмми, который чувствовал моё состояние и преданно сопел рядом, а глазами бессмысленно блуждала по экрану телефона Харли, не вникая в суть того, что там мелькало. Мне просто нужно было заземлиться.       Позже мы всё же заставили себя вылезти на улицу. Харлей, поцеловав меня в макушку, отправился на поиски завтрака, а я осталась во дворе.       Я сидела на лавочке, кутаясь в объёмную толстовку, и смотрела, как Сэмми кружит по растущей траве, вынюхивая свои собачьи секреты. В пальцах дымилась сигарета. Одна за другой. Пепел падал на джинсы, но мне было плевать. В голове творился настоящий хаос — тяжёлый, спутанный комок из обрывков воспоминаний, страхов и планов, который никак не желал распутываться.       Я чувствовала себя потерянной. Это пугало больше всего: я ведь изо всех сил пыталась контролировать свою жизнь, выстраивать графики, соответствовать ожиданиям, но сейчас контроль утекал сквозь пальцы, как сухой песок. Мысли прыгали с одной на другую, не давая зацепиться хоть за что-то устойчивое.       Харлей… Мы стали видеться постоянно. Он заполнил собой всё моё пространство, и я сама не заметила, как он стал моим центром гравитации. Из-за этого всё остальное начало медленно рушиться.       Учеба давила бетонной плитой. Выпускные экзамены, предстоящий диплом… Пары закончились, свободного времени стало в разы больше, но вместо того чтобы взяться за ум, я просто тонула в прокрастинации. На работе всё тоже шло наперекосяк. Хлоя, словно чувствуя мою слабость, накидывала всё больше задач, а я… я просто не справлялась. Глупые ошибки, забытые заказы, вечная усталость. Я подводила её всё чаще, и это чувство вины медленно выжигало меня изнутри. А ребята? Зик, Чарли… Мои самые близкие люди. Мы стали видеться так редко, что это начинало казаться предательством. У них своя взрослая жизнь, свои дела, я это понимала, но правда была куда хуже: я сама отдалялась. Неосознанно, по кусочку, я возводила стену, боясь сказать при них лишнее слово, боясь, что они увидят, как сильно я изменилась из-за Харлея. Я безумно любила их, но сейчас между нами зияла пропасть, которую я сама же и вырыла.       И отец. Он всё еще был в командировке. С той нашей последней ссоры — громкой, едкой, несправедливой — мы не созвонились ни разу. Тишина в трубке была громче любого крика. Я затянулась в последний раз, глядя на пустую дорогу, по которой должен был вернуться Харлей. Всё было так скомкано, так непонятно. Жизнь превратилась в слоёный пирог из тревоги, и я совершенно не знала, какой из слоёв развалится следующим.              Харлей появляется в дверях внутреннего дворика с бумажным пакетом, от которого исходит божественный запах свежей выпечки и ванили.       — Ну, как ты? — спрашивает он, подходя ближе. Сэмми радостно виляет хвостом, приветствуя его, а Харлей внимательно всматривается в моё лицо, пытаясь найти в нём следы недавней бури.       — Уже лучше, — я выдавливаю слабую улыбку, стараясь, чтобы она выглядела естественно, хотя внутри всё ещё прокручиваются кадры из сна.       — Пошли, тебе нужно поесть, — он кладет тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо, слегка приобнимает.       — Ага.       Как только мы возвращаемся в квартиру, я на автомате плетусь к плите варить кофе — этот ритуал кажется мне сейчас спасительным. Харлей, не дожидаясь просьбы, уводит Сэмми мыть лапы. За всё это время я ни разу не взглянула на телефон; он так и лежит на подоконнике, забытый и тихий.       Через десять минут мы устраиваемся на диване в гостиной. На экране телевизора мелькают кадры какого-то сериала, звук убавлен до минимума. Мы пьём обжигающий кофе с булочками, которые притащил Харли, а Сэмми жалобно крутится у наших ног, исполняя свой лучший номер «голодающая собака».       — Как там твой диплом? — спрашивает Харлей, отправляя в рот кусок выпечки.       — Я написала лишь титульный лист, — признаюсь я, и от этой мысли по спине пробегает холодок.       — А когда защита?       — В мае.       — Ну, время ещё есть, — философски замечает он.       — Ага, — киваю я, хотя сама так не считаю. Май кажется мне завтрашним днём.       — Сложная тема?       — Не знаю… Влияние стратегий динамического ценообразования на восприятие клиентов и выручку в сегменте fast-casual ресторанов Чикаго: сравнительный анализ, — протараторила я на одном дыхании, сама поражаясь тому, как это звучит.       — Чего? — Харли искренне смеётся, и в этом смехе нет издевки, только доброе недоумение. — Ари, ты сейчас призвала дьявола или просто решила меня добить? Повтори-ка ещё раз, помедленнее.       — Это маркетинговое исследование, Харли, — я невольно улыбаюсь, глядя на его озадаченное лицо. — Грубо говоря, я пытаюсь выяснить, почему люди готовы платить больше за бургер, если на улице идёт дождь или если это вечер пятницы.       — Звучит как легальный способ обмана, — он отставляет чашку и поворачивается ко мне, закидывая руку на спинку дивана. Его пальцы невзначай задевают мои волосы. — Но если серьёзно, ты же в этом шаришь. Я видел, как ты работаешь в «Лодже». Ты видишь этих людей насквозь.       — Видеть — это одно, а описать это в научной работе на сто страниц — совсем другое, — я вздыхаю и неосознанно придвигаюсь к нему ближе.       Его присутствие — это мой личный «быстрый» способ расслабиться. Рядом с ним все эти проблемы с Хлоей, отцом и экзаменами кажутся декорациями к чужому фильму. Я просто хочу забыться, и он отлично справляется с ролью моего анестетика.       Харлей смотрит на меня дольше, чем того требует вежливость. В его взгляде мелькает что-то… странное. Какое-то новое влечение, которое он, кажется, сам пытается подавить.       — Напишешь, — уверенно говорит он. — А если застрянешь — я могу прийти и просто смотреть на тебя с умным видом. Говорят, это помогает.              Наш момент прерывает резкая трель звонка. Харлей хмурится и выуживает телефон из кармана. На экране высвечивается «13». Я затихаю, чувствуя, как атмосфера в комнате мгновенно меняется.       — Алло? — отвечает он. — Да, я по делам уехал. Да какая разница каким, всё нормально, Тринадцатый, не поднимай панику, а.       Голос Харлея становится жёстче, в нём просыпается та самая скрытая агрессия, которую он обычно прячет за невозмутимостью.       — Да блять, меня не было с вами сутки, вы уже бьёте тревогу! — он раздражённо переводит взгляд на стену. — Я не знаю, где она… Работает, наверное, без понятия.       Моё сердце пропускает удар. Он врёт Чарли. Врёт нашему общему другу, чтобы скрыть, что он здесь, со мной.       — Ладно, без обид, да. Вечером увидимся.       Он сбрасывает вызов и с силой откладывает телефон.       — Что-то случилось? — взволнованно спрашиваю я.       — Нет, просто Чарли решил поиграть в моего отца, — бросает он раздражённо.       — Он просто волнуется за тебя, — тихо говорю я, хотя внутри всё сжимается от мысли, что Чарли ищет меня тоже.       — Да, я знаю, но не бить же тревогу каждый раз, — шикнул Харли, вставая. — Неужели я не могу делать, что хочу?       — Ты и так делаешь, что хочешь, — фыркаю я, чувствуя, как его раздражение передаётся и мне.       — И ты туда же?       — Нет, просто…       — Просто что? — он замирает, глядя на меня серьёзно и напряжённо.       — Харлей…       — Что, Ария?       — Успокойся, — цыкаю я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.       — Я спокоен.       — Я вижу, — я скептически вскидываю бровь.       — Ладно, ладно, — он тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу, и направляется в прихожую.       — Ты куда? — у меня внутри всё обрывается. Неужели он уйдёт прямо сейчас?       — Да никуда, — он возвращается с рюкзаком, который лежал в коридоре. Запускает в него руку и достаёт небольшой пакетик. — Покурим?       Я облегченно киваю и подпрыгиваю с дивана. Мы идём на кухню. Харлей деловито раскладывает на столе гриндер, бонг, сверток травы и зажигалку. В его движениях есть какая-то странная, успокаивающая сосредоточенность. Он готовит наш общий побег из этой реальности, и я благодарна ему за это больше, чем могу выразить словами.       Харлей ловко забивает чашу, и через пару минут густой, сладковатый дым наполняет кухню. Мы делаем по несколько глубоких затяжек, и я чувствую, как железный обруч, сжимавший мою голову с самого пробуждения, наконец лопается. Краски становятся мягче, звуки — объёмнее, а страх… страх просто превращается в пыль.       Завернувшись в один огромный, колючий шерстяной плед на двоих, мы неуклюже вылезаем через кухонное окно на пожарную лестницу. Металл под ногами ледяной, но нам тепло. Мы усаживаемся на узкие ступени, плечом к плечу, и Харлей достаёт пачку сигарет.       — Смотри, — Харли тычет пальцем в сторону соседского кота, который замер на заборе. — Он выглядит так, будто познал смысл бытия и теперь в шоке от того, насколько он прост. Смысл в том, чтобы просто лизать лапы, Ари.       Я прыскаю со смеху, и этот смех кажется мне самым правильным звуком во вселенной.        — А если смысл в том, чтобы смотреть, как мы смотрим на него? — хихикаю я, выпуская облачко дыма. — Рекурсия, Харли. Кот-философ.       Мы какое-то время просто сидим, содрогаясь от беззвучного смеха, понятного только нам двоим. В голове — приятный туман, который бережно укутывает все острые углы моей реальности. Никаких мёртвых подруг, никаких титанов, никакого диплома. Только холодный воздух и тепло его плеча.       — Тебе не кажется всё это странным? — спрашиваю я, внезапно затихая и глядя в серое чикагское небо.       — Что? — Харли всё еще посмеивается, его глаза блестят в свете солнца.       — Что мы с тобой… ну, зависли тут. Вдвоём. Прячемся ото всех.       — Я тебе надоел? — он комично вскидывает брови, картинно прижимая руку к груди.       — Что? — я удивлённо смотрю ему в глаза, застигнутая врасплох. — Нет, совсем нет… я не про это.       — Тогда не понимаю, — усмехается он, глубоко затягиваясь сигаретой.       — Наша «тайна», — я делаю пальцами кавычки в воздухе, и это движение кажется мне ужасно забавным, — она будто бы отдаляет нас от ребят. Мы врём им, Харли. Мы сидим тут, пока они там… это как будто мы в другом измерении.       — Не думаю, — лениво отзывается он.       — Да? А мне так кажется… — я вздыхаю, чувствуя, как мысли начинают медленно ворочаться в голове. — Ладно. Я просто накурена, и лезет всякая чушь.       Харлей молчит несколько секунд, а потом находит мою ладонь под пледом и крепко сжимает её. Его пальцы будто обжигают мою кожу.       — Договори, — мягко произносит он. — Переживаешь?       — Типа того, — я непроизвольно улыбаюсь, глядя на наши сцепленные руки. — Я не хочу терять вас. Вы — моя семья, и я не представляю жизни без вас… правда. Зик, Чарли, ты… Но то, что между нами… это как будто портит общую картинку.       — Мы просто веселимся вместе, Ри-Ри. Не более, — он произносит это легко, но я чувствую, как его большой палец медленно поглаживает мою кожу.       — Да, я знаю…       — Пока ты сама не захочешь большего, мы остаёмся друзьями, — он подмигивает мне, и в этой его наглой уверенности есть что-то, что заставляет моё сердце биться чуть быстрее. — Друзьями, которые иногда воруют друг друга у всего мира. Это же круто, разве нет?       — Да, — соглашаюсь я, чувствуя, как тревога окончательно растворяется в дыму. — Может, ты и прав.       Я откидываю голову на металлическую решетку и закрываю глаза. Сейчас мне хорошо. Тяжесть того кошмара, колючие мысли об отце и учёбе — всё улетучилось. Словно только в такие моменты, под кайфом или с алкоголем в крови, я наконец-то могу сделать полноценный вдох. Жизнь снова кажется «нормальной», когда она слегка размыта по краям. Здесь, на этой лестнице, завернутая в плед с Харлеем, я могу просто дышать, не ожидая, что земля под ногами снова начнёт трястись от чьих-то гигантских шагов.       — Эй, — шепчет Харли прямо мне в ухо, — если тот кот заговорит, чур, я первый прошу у него автограф.       Я снова начинаю смеяться, и на этот раз в моём смехе нет ни грамма боли. Только искусственный, химический покой, за который я готова цепляться до наступления следующего дня.       Весь день пролетел как в ускоренной съёмке, залитый мягким солнечным светом и окутанный каким-то неоновым спокойствием. Время потеряло свою линейность, превратившись в бесконечное «сейчас», где не существовало никаких проблем.       Сначала мы просто сидели на лестнице, пока холод не стал пробираться под плед, а потом решили, что Сэмми жизненно необходима прогулка. Вылазка на улицу под травой превратилась в целую экспедицию. Мы долго не могли попасть ногами в обувь, хихикая над тем, какими сложными кажутся обычные шнурки. На улице мир выглядел иначе: деревья казались чересчур зелёными для марта, а звуки города складывались в какую-то странную, ритмичную музыку. Мы шли, едва переставляя ноги, и Харлей всё время подшучивал над Сэмми, утверждая, что пёс — наш единственный трезвый проводник в этом лабиринте дворов.       Потом наступил приступ дикого голода. Мы завалились в маленький круглосуточный магазинчик неподалёку от моего дома. Это было испытание. Нам казалось, что все вокруг знают, что мы «не здесь», и от этого становилось ещё смешнее. Мы застряли в отделе со снеками минут на пятнадцать, споря о том, какие чипсы лучше отражают наше текущее состояние.       — Ари, смотри, эти начос выглядят так, будто они из другого измерения, — шептал Харли, удерживая пачку так бережно, словно это был музейный экспонат.       Я задыхалась от смеха, прикрывая рот ладонью, и в итоге мы набрали целую гору еды: мармеладных червячков, какие-то сомнительные сэндвичи, три литра лимонада и шоколадные батончики, которые в тот момент казались нам пищей богов. На кассе Харлей пытался расплатиться с таким серьёзным видом, что я была вынуждена отвернуться к витрине, чтобы не закричать от хохота в голос.       Когда мы наконец вернулись домой, сил на сериал или разговоры за столом уже не осталось. Мы просто рухнули на ковёр в гостиной, прямо в куртках, разбросав пакеты с едой вокруг себя. Сэмми, воодушевленный такой переменой в хозяевах, носился между нами, пытаясь лизнуть каждого в нос. Мы валялись на полу, катаясь от смеха, и играли с ним, закидывая друг друга мягкими игрушками.       Харлей растянулся на ковре, положив голову мне на живот, и мы ели эти дурацкие сладости, обсуждая какую-то полную бессмыслицу. В те часы я чувствовала себя абсолютно живой. Никакого страха, никакого осадка от утреннего кошмара. Только тепло ковра, тяжесть головы Харлея на моём теле и бесконечный, искренний смех, который заполнил всю квартиру до самых потолков. Жизнь до шести вечера была идеальной — безболезненной и лёгкой, как сахарная вата.       День шёл идеально, пока мой телефон не начал разрываться от звонка. Я лениво потянулась к подоконнику, всё ещё ощущая приятную лёгкость в голове. На экране высветился неизвестный номер, но определитель высветил подпись: «Northwestern Memorial». Сердце кольнуло дурным предчувствием, словно остатки кайфа мгновенно выветрились из крови.       — Да? — я подняла трубку, до последнего надеясь, что это какая-то ошибка или спам.       — Добрый вечер! Ария Лэвис? — заговорил вежливый, профессионально-сочувствующий женский голос.       — Да… — я почувствовала, как по спине поползла холодная волна беспокойства. — Что-то случилось?       — Ваш отец, Ричард Лэвис…       — Да, это он, — оборвала я, не в силах слушать это медленное вступление.       — Ричард попал в аварию и сейчас находится в экстренной реанимации. Просим вас приехать по адресу: 251 Ист-Гурон-стрит.       — Скоро буду, — я сбросила звонок раньше, чем она успела добавить что-то ещё.       Я замерла на месте, глядя в пустоту. Реальность вокруг меня пошла трещинами. Это было похоже на дежавю, на тот самый гиперреалистичный сон, из которого я только что выбралась. Ледяная рука страха снова сжала моё горло.       — Что случилось? — голос Харлея донёсся как будто из-под воды. Он внимательно смотрел на меня.       — Там… мой папа… — я запнулась, чувствуя, как немеют губы. — Мне сказали, что… что…       — Что произошло? — Харлей мгновенно понял, что дело дрянь, и подскочил ко мне, хватая за плечи. Его встряска немного привела меня в чувство.       — Он попал в аварию… — наконец выговорила я.              Мы сорвались с места в ту же секунду. Харлей не раздумывал ни мгновения:       — Едем на байке, так быстрее.       Я лишь кивнула, натягивая куртку дрожащими руками. Он вылетел на улицу первым, чтобы выкатить байк со двора. Ещё недавно мы вместе возились с ним, перекрашивали раму, устанавливали новые детали и смеялись во время тест-драйва, празднуя завершение работы. Сейчас этот блестящий металл был для нас единственной нитью, связывающей с жизнью отца.       Дорога от Делевэр-плейс заняла считанные минуты. Ветер бил в лицо, выбивая последние крохи накуренного расслабления, но мне было плевать. Как только колеса заскрипели по асфальту у входа в госпиталь, я спрыгнула с байка, оставив парковку на Харли.       Я влетела в стерильную белизну холла и буквально подлетела к ресепшену.       — Ричард Лэвис! — выдохнула я, вцепившись пальцами в стойку так сильно, что костяшки побелели. — Где он? Что с ним?       Медсестра за компьютером подняла на меня усталый взгляд. Она видела таких, как я, десятки раз за смену.       — Секунду, — она начала щёлкать по клавишам. — Ричард Лэвис… Да, поступил тридцать минут назад. Сейчас он в операционной. Состояние тяжёлое.       — Насколько тяжёлое? К нему можно? — я начала засыпать её вопросами, голос срывался на какой-то неестественный шепот.       — Девушка, успокойтесь. Идёт операция. Вам нужно подождать в холле. Врач выйдет к вам, когда закончит.       Я отшатнулась от стойки. Ждать. Опять это проклятое ожидание.       Следующий час превратился в бесконечное хождение по кругу. Я мерила шагами пространство холла, отсчитывая плитки на полу. Харлей был рядом, как тень. Несколько раз он мягко брал меня под локоть и усаживал в неудобное пластиковое кресло. Он что-то говорил, прижимал мою голову к своему плечу, убеждал, что папа крепкий, что он выкарабкается.       А я… я не плакала. Внутри меня не было ни слёз, ни страха, ни гнева. Словно все чувства перегорели в тот момент, когда я услышала название больницы. Было лишь странное, пугающее оцепенение. Я смотрела на автоматические двери, через которые завозили каталки, и думала о нашей последней ссоре. Последний разговор — и тот был криком. В памяти всплывали слова Ви из сна: «тебе нужно спасаться». Может быть, она говорила не про титанов?       — Ария, посмотри на меня, — Харлей взял моё лицо в свои ладони, заставляя сфокусироваться. — Дыши. Просто дыши.       Я сделала вдох, но он застрял где-то в груди, наткнувшись на холодную пустоту. В этом стерильном мире больницы, среди запаха хлорки и тревожного ожидания, я снова чувствовала себя той маленькой девочкой, которая не может контролировать абсолютно ничего.       Я снова подхожу к ресепшену. Внутри всё клокочет от ярости и бессилия. Я велела Харли сидеть на месте, бросив короткое: «Я сама справлюсь». Он послушался, и сейчас я чувствую его взгляд спиной, пока почти вплотную нависаю над стойкой.       — Прошу вас, успокойтесь, операция ещё не закончена, — в сотый раз убеждает меня женщина, и её спокойствие кажется мне издевательством. — Как только станет что-то известно, уверяю вас, вы узнаете первой.       — Вы не можете просто сходить туда?! — мой голос срывается на хрип. — Не можете спросить, долго ли ещё? Всё ли идет нормально? Просто скажите, что он жив!       Я закипаю. Это непонимание, эта стерильная тишина вокруг сводят меня с ума.       — Ария? — вдруг окликает меня кто-то сзади.       Голос звучит так знакомо, что я на секунду замираю. Поворачиваюсь и вижу Стива. Стива? Кого угодно я ожидала увидеть здесь, в этом аду, но только не его.       — Ты тоже тут? — он подходит к стойке, выглядя бледным и встревоженным.       — Что? — я смотрю на него во все глаза, не в силах сообразить. — Ты… почему ты тут?       Я начинаю заикаться, слова путаются. Стив игнорирует мой вопрос и обращается к женщине за стойкой:        — Простите, Том Бернард. Мне сказали, он тут.       Я уставилась на него, в голове полная неразбериха.       — Твой отец… — мямлю я.       — Мне позвонили, сказали, что он попал в аварию, и я приехал, как только смог, — он наконец поворачивается ко мне, его взгляд тяжелеет. — Но что ты тут делаешь?       — Папа… он… он… — я чувствую, как в глазах предательски щиплет. Ледяная броня оцепенения треснула. — Ему делают операцию… Я думала, он ещё в командировке вместе с твоим отцом.       — Они вылетели сегодня днём, — подтверждает Стив.       — Он не говорил мне… — я опускаю взгляд, пытаясь сдержать слёзы, которые уже готовы покатиться по щекам.       Удивительно, но рядом со Стивом всё то, что я пыталась заглушить травой и равнодушием, вырвалось наружу. Эмоции и чувства наконец-то прояснились: меня душит дикая тревога и эта невыносимая, ядовитая вина за наш последний скандал.       — Ари… — тихо говорит он, делая шаг ко мне. — Всё будет хорошо, правда.       — Я не знаю… не знаю… не знаю, — затараторила я, качая по сторонам головой. — Мне ничего не говорят толком…       Стивен осторожно приобнимает меня за плечи.       — Ну же, тише, тише… — он говорит спокойно, и его тепло окутывает меня, заставляя на мгновение забыть о холодном кафеле больницы. — Всё будет хорошо.       Наконец возвращается медработница.       — Мистер Бернард сейчас в палате. Мы не советуем его беспокоить, ему нужен полный покой.       — Что с ним произошло? — Стив тут же отлипает от меня, переключая всё внимание на женщину.       — У него сотрясение мозга. Врачи провели анализы, чтобы исключить внутренние кровотечения. Состояние стабильное.       — Понятно… — Стив выдыхает с явным облегчением. — Через сколько к нему можно?       — Через пару часов. А вы, — она переключает строгий взгляд на меня, — вам всё же следует присесть в зоне ожидания.       — Я слышала это уже тысячу раз! — снова срываюсь я. — Я не могу просто так сидеть!       — Ари, — перебивает Стив, решительно беря меня под руку. — Пойдём. Тебе нужно выдохнуть.       Я поднимаю голову, собираясь возразить, но мой взгляд падает вдаль, в конец коридора. Там, у окна, стоит та самая девушка. Та, с которой Стив был на дне рождения Остина. Красивая, безупречная, чужая.       Я резко вырываю руку из его хватки, словно его прикосновение внезапно обожгло меня.       — Да… я… я пойду присяду.       — Может быть, на свежий воздух? — предлагает он, не замечая или делая вид, что не заметил моей реакции. — Тут дышать нечем.       Я молча киваю. Перед глазами туман, я едва различаю дорогу к выходу. Стив идёт следом, а я кожей чувствую, как в глубине холла Харлей поднимается со своего кресла, провожая нас взглядом.              Вечерний мартовский воздух был колючим и сырым, он мгновенно пробрался под тонкую куртку, заставляя меня вздрогнуть. Я тяжело облокотилась на ледяные перила перед входом в госпиталь, пытаясь сделать несколько глубоких вдохов. Лёгкие обжигало холодом, но это помогало хоть немного вытеснить из мыслей запах спирта и вид больничных ламп.       Стивен вышел следом. Он встал рядом, и я кожей почувствовала исходящее от него напряжение — плотное, почти осязаемое. Между нами словно было это странное поле: неловкость, смешанная с чем-то, что я усердно пыталась похоронить глубоко внутри. Я любила его. Любила так долго и отчаянно, что в какой-то момент просто научилась блокировать это чувство, возводить стены, лишь бы не сойти с ума. И сейчас, стоя в шаге от него, я всеми силами старалась не смотреть ему в глаза.       — Поделишься сигаретой? — монотонно произнесла я. — Впопыхах забыла свои дома.       — Конечно.       Он молча достал пачку, протянул мне одну и поднёс зажигалку. Его пальцы на мгновение оказались слишком близко к моим, и этот мимолётный контакт отозвался во мне болезненным разрядом.       — Ты знаешь, что случилось? — спросила я, глядя на тлеющий огонек сигареты.       — Толком нет, — ответил он, выпуская дым. — Не думаю, что трафик на дороге был плотный, да и Ричард аккуратный водитель, насколько я знаю. Всё это… странно.       — Я не могу поверить, что это случилось, — прошептала я. Предательские слезы вновь хлынули из глаз, обжигая щёки. Я резко отвернулась, пытаясь скрыть свою слабость, ненавидя себя за то, что разваливаюсь на части именно перед ним.       — Ари, — его голос прозвучал слишком мягко. Он осторожно коснулся моего лица, вынуждая повернуться к нему. Его ладонь была тёплой, а взгляд — таким глубоким, что у меня перехватило дыхание. — Ты можешь не скрывать слёз. Я понимаю, что ты чувствуешь. Не запрещай себе плакать, — тихо произнёс он.       — Не надо, — я перехватила его ладонь, собираясь оттолкнуть её от своего лица, но… замерла. Мои пальцы вокруг его запястья, и я просто не смогла разжать хватку.       Почему я это делаю? Почему держу его за руку и не нахожу в себе сил отпустить? В голове полный хаос, паника, замешательство. Я смотрела на него, и весь мир вокруг — больница, авария, Харлей, ждущий внутри — перестал существовать. Существовала только эта связь, которую я не могла ни объяснить, ни разорвать.       Стивен первым мягко освободил руку и убрал её в карман куртки, а другой сделал очередную затяжку. Момент разбился на тысячи осколков.       — Я рада, что с Томом всё куда лучше, — искренне сказала я, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. Ведь он был здесь по той же причине. Его отцу повезло больше, но это всё равно был страшный стресс, и я видела, как Стивен пытается держаться.       — Спасибо, — он невесело усмехнулся. — Наконец-то я увидел тебя, Ари.       — Что? — тихо переспросила я, не понимая, имеет ли он в виду нашу встречу сегодня или то, что я наконец-то «проявилась» из своего кокона.       Но нота разговора резко изменилась. Стивен отвёл взгляд в сторону, на огни вечернего Чикаго, и его лицо снова стало непроницаемой маской.       — Сомнительный выбор, — внезапно вкинул он, разрушая остатки той хрупкой близости, что возникла между нами секунду назад.       — О чём ты? — я нахмурилась, ещё не осознавая, что он уже видел Харлея.       — Тот парнишка, — Стивен снова усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что я невольно выпрямилась. — Слишком маленький для тебя.       — Харлей, — поправляю я, и мой голос звучит резче, чем я планировала. Слишком поспешно, слишком защищающее. Сама не понимаю, почему я оправдываюсь перед ним, почему мне так важно, что он подумает.       — Да, он, — Стив отвернулся, глядя на то тонущие в сумерках огни парковки. Он сделал затяжку, и я видела, как на мгновение напряглись его плечи. — Слишком маленький для тебя, Ари.       Пару секунд я пребываю в ступоре. В голове набатом бьёт один вопрос: что это сейчас было? Ревность? Или он просто видит меня насквозь?       — Ему двадцать два, — бросаю я, чувствуя, как краснею под его мимолётным взглядом.       — Возраст тут ни при чём, — он усмехается, но в этой усмешке нет радости. — Просто не ожидал от тебя такого выбора.       — А какой выбор ты от меня ожидал? — я разворачиваюсь к нему всем телом, чувствуя, как обида и усталость смешиваются в ядовитый коктейль. — Правильный? Удобный? Такой, который одобрил бы мой отец… или ты?       Стивен переводит взгляд на меня. В его глазах — смесь усталости и чего-то ещё, чего-то жгучего, что он подавляет годами. Он не лезет с советами, он не мой наставник, но это его «предупреждение» бьёт по нервам сильнее любого запрета. Я вижу, как его взгляд на долю секунды задерживается на моих губах, и у меня перехватывает дыхание.       — Мы с ним… друзья, — добавляю я тише, и эта ложь звучит жалко даже для моих ушей. Я убеждаю в этом его, убеждаю себя. С Харлеем — вседозволенность. С ним я не должна быть «взрослой Арией Лэвис». С ним я могу просто смеяться над начос в магазине и курить на пожарной лестнице. Это мой побег.       — Друзья, — повторяет Стив, словно пробуя это слово на вкус. — Друзья не смотрят так, как он смотрел на тебя в холле, Ария.       Он делает ещё один вдох, и я вижу, как он борется с желанием сказать что-то ещё. Стивен понимает, что это глупо — ревновать двадцатилетнюю девчонку к её сверстнику, стоя у дверей реанимации. Но он ревнует. Я чувствую это в его тяжёлом вздохе, в том, как он внезапно замолкает, словно наткнувшись на невидимую преграду.       — А сам-то… — единственное, что я нахожу силы сказать, кивая в сторону двери, где осталась та девица. Словно её и не существует для него — он даже не упоминает её имени, не объясняет, кто она. Это бесит ещё сильнее.       — Ты не понимаешь, — бросает он, и в его голосе проскальзывает та самая колкость, которая возникла между нами с момента первой встречи. — Это не игра, Ария. Твой «друг» — это энергия, которая сжигает всё на своем пути. А тебе нужно…       Он обрывает себя на полуслове. Не хочет лезть. Не хочет давать мне повод думать, что ему не всё равно. Но это его молчание красноречивее любых слов.       Я тушу сигарету о перила. Сердце колотится где-то в горле. Я безумно люблю его — той самой ментальной, болезненной любовью, от которой только и можно, что прятаться за спиной Харлея. Харлей — это жизнь, это драйв, это безопасность от моих собственных чувств. А Стив… Стив — это и есть те чувства, которые я запретила себе испытывать, чтобы просто продолжать существовать.       — Мне пора, — говорю я, чувствуя, что если останусь здесь ещё на минуту, то просто рухну в его руки.       Я ухожу, не оборачиваясь, но кожей чувствую его взгляд. Тяжёлый, ревнивый и бесконечно далёкий. С Харлеем всё просто и ясно. Со Стивом — всё сложно и безумно больно. И именно поэтому я бегу обратно, в стерильную тишину больницы, подальше от этого мартовского воздуха, который пахнет моим прошлым.       — Всё нормально? — спросил Харлей, как только я опустилась на сиденье рядом с ним.       Я лишь коротко кивнула, не в силах смотреть ему в глаза. В голове всё еще эхом отдавались слова Стива о «сомнительном выборе».       — Что он хотел? — в голосе Харли проскользнула едва заметная нотка подозрения.       — Ничего, — выдала я максимально спокойно, разглядывая свои руки. — Просто мне нужно было подышать свежим воздухом.       — Хорошо, — согласился он и, видя моё состояние, приобнял меня, подставляя своё плечо.       Я обессиленно облокотилась на него, вдыхая знакомый запах его куртки. Этот запах сейчас был моим единственным якорем.       — Харли… я не знаю, сколько часов тут просижу. Тебя ребята ждут, ты и так пропустил кучу времени.       — Ничего страшного, — улыбнулся он, и в этой улыбке было столько искреннего тепла, что мне стало почти больно.       Через полчаса томительного ожидания, когда каждое движение автоматических дверей заставляло моё сердце подпрыгивать, в холл наконец вышел мужчина в зелёном хирургическом костюме.       — Ария Лэвис?       Я подскочила к нему, едва не сбив стул.       — Да, это я! Как мой отец? Скажите, что с ним?       — Всё прошло хорошо, — утвердил врач, снимая маску. — Операция по установке титановой пластины завершена. Она длилась долго, так как кость была раздроблена, и нам пришлось аккуратно извлекать осколки.       — Боже… — у меня потемнело в глазах. Колени стали ватными, и я почувствовала, как почва уходит из-под ног. В ту же секунду чьи-то сильные руки подхватили меня, не давая упасть.       Стив. Он оказался рядом быстрее, чем я успела это осознать.       — Если лёгкие чистые то, он сможет самостоятельно дышать без боли, — продолжил врач, не обращая внимания на нашу внутреннюю драму, — ему необходимо будет пронаблюдаться в больнице ещё несколько дней. Мы сделаем анализы, рентген и пропишем специальный дренаж для поддержки спины и ключицы.       — Но с ним же всё будет хорошо? — голос мой дрожал.       — Конечно. Вы и ваш молодой человек сможете зайти к нему, как только Ричард отойдёт от наркоза.       — Хорошо, спасибо, — Стив ответил за меня, всё еще поддерживая меня за локоть.       Врач кивнул и ушел. Стив наклонился к моему лицу, его голос звучал тихо и заботливо:       — Ну, как ты? Держишься?       — Да, да… — я поспешно отстранилась от него, чувствуя, как неловкость затапливает грудь. — Всё нормально. Мне нужно присесть, просто… голова кружится.       Я вернулась к Харлею, который так и стоял у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд был направлен куда-то в сторону выхода, но я знала: он не пропустил ни секунды нашего разговора со Стивом. Я пересказала ему слова врача, чувствуя, как с плеч свалилась огромная глыба, но на её месте осталась звенящая пустота.       — Спасибо, что был тут со мной, — тихо сказала я, подходя почти вплотную. — Дальше я справлюсь сама. Врач сказал, он скоро отойдет от наркоза, и меня пустят. Тебе… тебе правда пора, тебя ребята ждут.       — Точно справишься? — Харлей склонил голову набок, и в его глазах промелькнула странная искра. Не ревность, нет — он был слишком крут для открытых сцен, — но что-то вроде азарта охотника, который заметил соперника на своей территории.       — Да, всё будет хорошо.       Харлей медленно запустил руку в карман джинсов и выудил связку ключей.       — Вот, держи, — он вложил их в мою ладонь, задержав свои пальцы на моих чуть дольше обычного. — Я оставил байк на парковке через дорогу, место сорок четыре. Если нужно будет сорваться куда-то или просто проветриться — звони, пиши.       — Спасибо, Харли, — я сжала ключи. — Ты… ты сейчас к ним? К Зику и Чарли?       — Ну да, они там уже, наверное, всё разнесли, разыскивая меня, — он усмехнулся.       — Харли, — я перехватила его за край куртки, понизив голос до шепота. — Пожалуйста… не говори им, что я здесь. Не говори про аварию. Пока не говори.       Харлей прищурился, и в его взгляде на мгновение проскользнула тень разочарования.       — Опять игры в прятки, Ри-Ри?       — Пожалуйста, — взмолилась я. — Я скажу им сама. Завтра. Просто… сделай вид, что ты не знаешь, где я. Что мы не были вместе.       Внутри меня всё сжалось. Ложь отцу была привычной, почти автоматической, но теперь я начинала врать Зику и Чарли — людям, которые были моей единственной опорой. Этот выбор тянул меня ко дну, наслаивая одну тайну на другую, превращая мою жизнь в лабиринт, из которого нет выхода.       — Ладно, — Харлей пожал плечами с такой лёгкостью, будто мы договаривались о покупке пиццы, а не о предательстве друзей. — Как скажешь. Ты же знаешь, я умею хранить секреты.       — Спасибо.       — Оставайся на связи.       — Угу.       Я потянулась, чтобы просто крепко обнять его на прощание, отблагодарить за поддержку. Но Харлей решил иначе. Он метнул взгляд в сторону, думая, что я не замечу, но я заметила, и в движениях появилась властная уверенность.       Он обхватил моё лицо ладонями и поцеловал. Не так, как он делал это дома — лениво и нежно. Это был показательный, собственнический поцелуй. Он буквально вжимал свои губы в мои, заявляя права, помечая территорию. Он знал, что Стив смотрит. Он хотел, чтобы тот видел каждую секунду этого момента. Я на мгновение замерла, ошеломлённая этой внезапной жгучей настойчивостью, но не оттолкнула его. В этом хаосе боли и страха за отца поцелуй Харлея был чем-то осязаемым, чем-то, что позволяло не чувствовать ледяной холод, исходящий от Стива.       — Пока, Ри-Ри, — прошептал он прямо в мои губы, когда наконец отстранился. На его лице играла едва заметная, торжествующая полуулыбка.       Он разворачивается и направляется к выходу своей привычной разболтанной походкой, ни разу не оглянувшись. А я остаюсь стоять там, посреди холла, чувствуя себя окончательно опустошённой. В одной руке — ключи от байка, в голове — сценарий новой лжи для друзей, а в сердце — невыносимая тяжесть от того, что Стивен видел всё. Каждое моё падение. Каждый мой неверный выбор.