Март\28\22 ПН

      Март в Чикаго — это не весна. Это затянувшаяся агония зимы, когда ледяной ветер с озера Мичиган пробирает до самых костей, а серое небо давит на плечи так сильно, что кажется, будто город вот-вот провалится под землю. Эта неделя тянулась бесконечно долго, превратившись в один сплошной серый туман из запахов антисептика, бессонных ночей и тихого писка больничных мониторов.       Я почти поселилась в больнице. Стены палаты стали мне роднее, чем собственная квартира. Чтобы быть рядом с отцом, мне пришлось пойти на крайние меры — использовать свой летний отпуск прямо сейчас. На следующее же утро после аварии и операции я поехала на работу. Мне повезло, что наше «великое» начальство было на месте. Объяснив ситуацию и, кажется, впервые в жизни почти умоляя, я кое-как выпросила этот отпуск. Конечно, без осуждающего взгляда Хлои не обошлось — она смотрела на меня так, будто я лично сорвала ей многомиллионный выигрыш. Но мне было искренне плевать на её недовольство. Весь этот ресторанный мир с его чеками и недовольными клиентами сейчас казался чем-то бесконечно далёким и неважным.       В тот же день в больницу приехала полиция. Им нужно было разобраться в причинах аварии, составить протоколы и уладить прочую бюрократическую ерунду. Всё это время я сидела в углу, стараясь быть невидимой, и жадно ловила каждое их слово. Несмотря на то, что внутри меня до сих пор бушевал дикий страх при виде формы или любых государственных органов, а в глубине души жила глухая ненависть к системе, в этот раз нам с отцом повезло.       Полицейские быстро во всём разобрались. Вины отца в произошедшем не было — это доказали записи и экспертиза, хотя легче от этого не становилось. Тот мужчина, который подрезал его машину, заставив отца рисковать жизнью, чтобы избежать столкновения, фактически отправил его в фонарный столб. Машина влетела в него на скорости, снеся попутно гидрант. Том — отец Стива — который был в тот момент рядом, тоже пострадал, но ему повезло гораздо больше: он отделался лишь лёгким сотрясением и несколькими ушибами.       Мой же отец… Врачи сказали, что Ричарду очень повезло выжить. Но цена этого везения была высока. Удар буквально раскрошил его ключицу вдребезги, и теперь там стоит стальная пластина. Кроме того, он получил сильный удар по ноге. Теперь он хромает на левую сторону. Врачи обнадёживали, говорили, что со временем это пройдет, но видеть его таким — немощным, бледным на больничных простынях — было выше моих сил.       Страховая компания выплатила компенсацию за разбитый в хлам автомобиль, а медицинская страховка покрыла 60% расходов на лечение. Но остальные 40% легли на наши плечи тяжёлым грузом в три тысячи долларов. Огромная сумма для меня, но не для отца.       Лишь через сутки я нашла в себе силы, чтобы сообщить ребятам о случившемся. Я не стала звонить — внутри было слишком пусто и выжжено, я была далеко от того состояния, чтобы проговаривать это вслух. Мне кажется, всю эту неделю я почти не разговаривала и буквально забыла, как строить сложные предложения. Тишина, ставшая моим привычным фоном за последнее время, теперь превратилась в глухую стену.       Пока отец спал после очередной капельницы, я сидела рядом с ним и строчила сообщение в наш общий чат с Харлеем, Зиком и Чарли. Пальцы подрагивали, я то и дело удаляла целые слова, пытаясь подобрать нужные. Пыталась быть краткой, но эмоции, которые я и так долго топила в себе, наконец взяли верх. Я выкатила им длинный текст: об аварии, об операции на ключице, о полиции, о том, как его лечат и что будет дальше.       Несомненно, моя банда хотела тут же примчаться ко мне. Я прямо видела, как Чарли уже хватает ключи от своей «Хонды», а Харлей накидывает куртку, готовый сорваться с места. Но я попросила их не делать этого. У меня совершенно не было сил на сочувствующие взгляды и разговоры, даже с ними.       Но всё же встреча с друзьями была неизбежной. На третий день я поняла, что не смогу постоянно мотаться домой, а бедного Сэмми нельзя оставлять одного. Ребята приехали к больнице, чтобы я передала им ключи. Видеть их лица в сером свете чикагского марта было одновременно и облегчением, и новой порцией боли. Я рассказала им, как следить за собакой, как кормить, где гулять.       С того момента мой телефон не умолкал. Они каждый день — утром, днём и вечером — присылали мне фото и видео в наш чат. Где Сэмми виляет хвостом на прогулке, где он уткнулся носом в миску, где спит на ковре. Они дежурили с ним почти посменно. Чаще всего на кадрах мелькал Чарли — мой «13-й», моя каменная стена. Видеть его, заботящегося о моём псе, пока я разрывалась между больничными коридорами, было невыносимо. Это безумно разрывало моё сердце.       Я смотрела на экран телефона, и в горле вставал комок. Я понимала — или, по крайней мере, чувствовала кожей, — что Чарли делает всё это не просто по дружбе. Его забота была слишком тихой, слишком самоотверженной. Я не знала наверняка, влюблён ли он в меня по-настоящему или это та глубокая симпатия, которая иногда прорастает между мужчиной и женщиной из многолетней преданности. Но от этой неопределенности легче не становилось. Напротив, она жгла меня изнутри.       Чарли — хороший парень. Да, со своими дьяволами в голове, с тяжёлым прошлым, которое оставило на нём не меньше шрамов, чем авария на моём отце. Но он всё ещё мой друг. Близкий. Тот, кому я раньше доверяла все свои секреты, не боясь осуждения. Он из тех, кто понимает всё без слов, когда дела идут совсем плохо. Он доверил мне своё самое сокровенное, свою уязвимость, и я знала, что подсознательно он ждёт от меня того же. Честности. Чистоты.       А я? Я чувствовала себя так, словно стою на тончайшей, натянутой до предела нити прямо над пропастью. Один неверный шаг, одно лишнее слово — и эта нить лопнет, обрывая все мосты, все якоря, которые ещё удерживали меня на плаву. Если они узнают о нас с Харлеем, если эта тайна вырвется наружу, я не просто упаду. Я пробью двойное дно. К чему приведут мои «тусовки» с Харлеем? Я не знаю. Но смотря на то, как Чарли присылает мне видео с моим псом, я дала себе клятву. Я сделаю всё, чтобы унести этот секрет в могилу. Я буду лгать, буду изворачиваться, буду молчать — лишь бы не видеть, как в глазах Чарли гаснет тот свет, которым он на меня смотрит. Если правда — это цена за его дружбу, то я не готова её платить. Не сейчас, когда весь мой мир и так рассыпается в пыль.       На самом деле, если бы не ребята, если бы не эта их тихая, надёжная поддержка без лишних вопросов, я бы, наверное, окончательно сошла с ума в этом стерильном аду. Но принимая их помощь, я с каждым днём всё глубже загоняла себя в ловушку собственной лжи.              Все остальные дни я выходила из больницы лишь для того, чтобы сходить в магазин или ближайшую забегаловку за нормальной едой. Лишь один раз я съездила домой переодеться, вдыхая знакомый запах своей «пещеры», который теперь казался чужим.              А ещё, Зик заезжал ко мне в пятницу. Это был пятый день пребывания отца в больнице. Сказал, что был неподалеку и решил проведать, но, конечно же, это была неправда — Зик никогда не оказывается где-то «просто так». Он привёз мне мою любимую кофту, в которой я чувствовала себя хоть немного защищённой, и ещё горячего кофе из Старбакса.       Пока отца забрали на очередную процедуру, я вышла к Зику на улицу. Мы уселись на обшарпанной лавочке в небольшом сквере при больнице. Ветер всё ещё был колючим, но солнце пыталось пробиться сквозь плотные облака Чикаго.       — Как ты? — спросил он, протягивая мне зажигалку. Его светлые волосы растрепал ветер, а за стёклами солнцезащитных очков не было видно глаз, но я чувствовала его спокойную заботу.       — Нормально, — односложно ответила я, затягиваясь.       — А Ричард?       — Уже лучше. Врачи говорят, динамика хорошая.       Зик кивнул, глядя куда-то вдаль, на серые коробки зданий.       — Всё будет хорошо, Ри-Ри.       — Да, я знаю. Просто… — я замолчала, рассматривая тающий дым. — Всё изменилось, Зик.       — О чём ты? — он повернулся ко мне, чуть сдвинув очки на переносицу.       Я хотела закричать. Рассказать про ту ночь, про Харлея, про тот странный поцелуй на глазах у Стива, про тяжесть секрета, который теперь давил мне на грудь не хуже стальной пластины в ключице отца. Слова уже были на кончике языка, я почти коснулась правды, но в последний момент зубы сомкнулись. Я не могла. Не сейчас.       — Зик, я… я думаю, что всё изменилось. Мы больше не та компания, что была раньше. Всё стало слишком сложным.       Зик мягко усмехнулся и качнул головой.       — Ари, ты просто сейчас устала. Ты вымотана, вся в переживаниях из-за отца. Мы тоже скучаем по тебе, правда. Харли без тебя — не Харли.        — Я тоже скучаю по вам, — я слабо улыбнулась и опёрлась о его крепкое плечо.              В этом атлетичном парне всегда было столько жизни, что она невольно передавалась и мне. За эти пять лет мы притёрлись друг к другу так плотно, что понимали каждое движение бровей. Зик был «мозгом», он чувствовал людей на каком-то подсознательном уровне. Я видела, как он внимательно наблюдает за мной, считывая малейшее изменение в моей ауре. Он понял, что дело не только в аварии. Он почувствовал, что в моих «сердечных делах» творится хаос, но он не был из тех, кто лезет в душу без приглашения. Он давал мне право выбора: довериться или умолчать.       — Ты же знаешь, ты мне как брат, — тихо добавила я.       — Конечно, куда же мы денемся от тебя, глупышка, — он приобнял меня за плечо.       — Я знаю, что так будет… — я замялась на минуту, глядя на свои подрагивающие пальцы. — Рано или поздно всё разрушится. Ничто не вечно, Зик.       — Ари, ты пугаешь меня. Что-то произошло? Кроме аварии?       Я почувствовала, как к горлу подкатил ком. В этой ситуации, когда я чуть не потеряла отца, когда у меня было слишком много времени, чтобы просто сидеть в тишине и думать, я осознала — я не знаю, что будет завтра. Но я отчаянно хотела спасти то, что у меня ещё осталось. Нас.       — Я не могу сказать тебе всего, что творится у меня в голове… но я не хочу терять вас.       — Не потеряешь, — уверенно усмехнулся он.       — Обещаешь?       — Конечно, — кивнул он без тени сомнения.       — Мэтт говорил так же… — тихо прошептала я, и в воздухе на мгновение повисла тяжёлая тень прошлого.              Зик заметно напрягся. Его пальцы на моём плече на секунду замерли, а челюсть сжалась. Имя Мэтта всегда действовало на нас как оголённый провод.       — Ария, — его голос стал непривычно серьёзным, почти сухим. — Он бы никогда не оставил тебя по своей собственной воле, поверь. Он не предавал тебя, просто…       Я резко посмотрела на Зика, прямо в его глаза за стёклами очков. Мои губы дрогнули.        — Что?       Я либо сошла с ума, либо правда сошла с ума. В его словах я уловила что-то не то. Какой-то странный подтекст, который не вписывался в официальную версию нашей трагедии. Он никогда не говорил о Мэтте что-то подобное. Не в таком ключе. В его тоне было слишком много уверенности, слишком много… знания?       — С Мэтти всё было иначе, — Зик быстро отвёл взгляд, словно почуял, что сказал лишнее.       Он был человеком слова, и если он что-то хранил в себе, то вытянуть это было невозможно.       — Наверное, — я мотнула головой, убеждая себя, что мой измотанный мозг сам решил уловить то, чего нет. Больничные стены и не такие галлюцинации могут вызвать. — Мне его не хватает…       — Я знаю, Ари, — Зик снова смягчился и по-дружески приобнял меня, возвращая в реальность.       После недолгих разговоров и игры в молчанку, Зик проводил меня до дверей отделения, и я вернулась в стерильную тишину палаты.       Что касается Харлея… за всю эту неделю мы виделись лишь раз, когда они втроём приезжали за ключами. Мы почти не контактировали. Несмотря на то, что произошло между нами, и тот его собственнический жест перед Стивом, мы общались только в общем чате. Ни личных сообщений, ни звонков. Ничего.       Отчасти мне это было на руку. Тишина давала возможность подумать. Наша тайна теперь казалась якорем, который тянул меня вниз, на самое дно, но с другой стороны — она была единственным, что отвлекало меня от мыслей о боли. Я отчётливо понимала: я не испытываю к Харлею ничего серьёзного, кроме физического влечения. Он мой друг. Был им и остаётся. Но его резкое исчезновение из моей «личной» зоны, этот внезапный холод после вспышки страсти, словно дали сбой в моём внутреннем механизме. Словно в сердце образовалась дыра, которую нечем было заполнить. И я отчаянно гнала от себя мысли о том, почему его отсутствие задевает меня гораздо сильнее, чем должно было.       В ту же пятницу вечером мне пришлось пойти на крайние меры и оставить отца одного на несколько часов. В водовороте этого ужаса я совершенно выкинула из головы, что мои экзамены никуда не делись. И как назло, именно в тот день стоял один из самых сложных — предмет принимала Кингсли.       Противная, мерзкая грымза. У нас с ней была давняя взаимная ненависть, искрившая при каждой встрече. Разумеется, я была не готова. До аварии моя жизнь состояла из бесконечных смен в таверне, поездок к ребятам или времени, проведённого с Харлеем. Учебники пылились в углу, и мне было абсолютно не до них.       Я влетела в здание вуза буквально за десять минут до начала. Решила идти первой — терять всё равно было нечего, а сидеть в коридоре и дрожать от неизвестности не было сил. Как и ожидалось, я завалила его с максимальным позором. Мало того, что мои знания оставляли желать лучшего, старая карга нашла, к чему докопаться. Её не интересовал предмет, её интересовал мой вид. Она цеплялась к моей речи, к моей одежде, к моим уставшим глазам. В тот момент мне до боли в пальцах хотелось ударить её чем-то тяжёлым и закопать в ближайшем лесу, но, к сожалению, это карается законом. Поэтому, стиснув зубы, я просто вышла из кабинета и покинула вуз, не проронив ни слова. Ещё одна трещина в моей и без того разрушающейся жизни.       Провал у Кингсли стал сильным ударом по моей «нормальности». Я всегда создавала видимость, что справляюсь, что я взрослая и ответственная, но этот «неуд» кричал об обратном. Это было моё обязательство перед отцом, мой единственный способ показать ему, что его старания не напрасны. Единственным слабым утешением было то, что шанс на пересдачу ещё оставался, а значит, оставался и шанс получить одобрение на защиту диплома.       Пожалуй, только сейчас я начала понимать Стива по-настоящему. Раньше я с иронией наблюдала за тем, как он вгрызался в учебники, получая своё второе высшее, как он буквально изводил себя, лишь бы угодить своему отцу. Тогда я и подумать не могла, что это — не просто амбиции. Это то самое жгучее, липкое чувство страха разочаровать родителя. Страх увидеть в глазах единственного близкого человека не гордость, а усталое сожаление.       Теперь мы со Стивом были в одной лодке, хотя он об этом даже не догадывался. Я шла по весеннему, но всё ещё ледяному Чикаго, и тяжесть этого провала давила на меня не меньше, чем мысли об аварии. Я подводила отца в самый неподходящий момент, и от этого нить, на которой держалась моя жизнь, натянулась до звенящего предела.              Всю неделю отца мотали по процедурам. После того как в ключицу установили стальную пластину, врачи внимательно следили, чтобы не началось отторжение или воспаление. Ему постоянно меняли дренаж, делали перевязки и вводили ударные дозы антибиотиков через капельницы. Из-за травмы ноги его возили на МРТ и рентген, проверяя, нет ли скрытых повреждений связок.       Чтобы облегчить восстановление, физиотерапевт начал приходить к нему уже на второй день. Ричарда заставляли делать пассивную гимнастику для руки, чтобы мышцы не атрофировались, и помогали садиться, хотя каждое движение давалось ему через нечеловеческую боль. Ему кололи сильные обезболивающие, от которых он часто впадал в полузабытье, и в эти моменты он выглядел таким хрупким, что у меня перехватывало дыхание. Врачи боролись за то, чтобы он не просто встал на ноги, но и сохранил подвижность плеча.       Так и прошла моя неделя. Между запахом дешёвого кофе, упрёками Кингсли, перевязками отца и гробовой тишиной в сообщениях от Харлея. Чикаго за окном продолжал жить своей жизнью, пока моя замерла в ожидании чего-то, что либо спасёт нас, либо окончательно добьёт.       Сегодня понедельник, и это день, когда я наконец-то оставлю эту больницу позади. Отца выписывают. С самого утра палата напоминала проходной двор: врачи заходили один за другим, чтобы сделать окончательные заключения. Сначала был хирург — он долго осматривал шов на ключице, проверял чувствительность пальцев и ещё раз напомнил, что стальная пластина теперь часть его тела. Затем медсёстры взяли последние анализы крови, а дежурный терапевт заполнил целую гору бумаг, диктуя мне список лекарств и график реабилитации. Весь этот процесс — бюрократический и медицинский — казался бесконечным, но в то же время давал странное чувство завершённости.       В десять утра мы с отцом наконец вышли из больницы. Холодный мартовский воздух ударил в лицо, заставляя поёжиться. Отец тяжело опирался на мою руку, его левая нога всё еще плохо слушалась, и каждое движение давалось ему с трудом. Мы стояли у входа, дожидаясь такси. Теперь наш график жизни изменится: периодические поездки на обследования, контроль за срастанием кости и моя постоянная поддержка.              Прямо к ступеням, плавно затормозив, подъезжает угольно-чёрная «Audi A7 Sportback» с наглухо тонированными стёклами.       — Ничего себе, как сейчас такси уровень повысили, — удивляюсь я, крепче сжимая локоть отца.       Папа в ответ просто загадочно улыбается, глядя на меня. Из машины выходит Стивен. Его вид, такой привычный и одновременно чужой в этом больничном антураже, заставляет моё сердце пропустить удар.       — Пап… — я поворачиваюсь к отцу, недоуменно вскидывая брови, — что он тут делает?       — Том попросил, — усмехается он, довольный произведенным эффектом.              Стивен подходит к нам уверенным шагом. В его движениях нет той суеты, что была у Харлея, только спокойная сила. Он забирает у меня рюкзак с вещами отца и моими пожитками.       — Привет, Ари, — он улыбается, и в его глазах нет той тени, что преследовала нас в последнюю встречу. — Доброе утро, мистер Ричард.       — Привет, привет, Стивен, — отец жмёт ему руку, в его голосе слышится искренняя теплота. — Рад видеть.       — Взаимно, — Стив открывает заднюю дверь. — Забирайтесь.              Я усаживаюсь сзади рядом с отцом. В салоне пахнет дорогим парфюмом Стива и кожей — запах, который никак не вяжется с больничным спиртом, к которому я привыкла за неделю. Я, уставившись в спинку переднего сиденья, стараюсь не смотреть на Стива прямо. Почти всю дорогу я молчу, слушая их разговор, который течёт легко и непринуждённо.       — Как вы, Ричард? — спрашивает Стив, профессионально лавируя в потоке машин.       — Уже лучше, спасибо. Как там Томми?       — Да всё в порядке, уже, конечно, лучше, — отвечает он, не отвлекаясь от дороги.       — Хорошо хоть он не пострадал сильно, — вздыхает отец.       — За это вам спасибо. Вы как герой, пожертвовали собой, чтобы увести удар.       Отец коротко смеётся, отмахиваясь свободной рукой:       — Да ерунда…       — Не ерунда, пап, — фыркаю я, не выдерживая. Моё напряжение всё же прорывается наружу. — Ты мог погибнуть.        — Дочка, перестань, — он мягко хлопает меня по руке, успокаивая. — Я живой, всё хорошо.       Стив бросает мимолётный взгляд в зеркало заднего вида.       — А что врачи говорят? — спрашивает он.       — Динамика положительная, всё хорошо. Организм справляется, — бодро рапортует отец. — Ну и отлично.       Я вижу, как Стив улыбается в зеркале — едва заметно, уголками губ. Наши взгляды на мгновение пересекаются, и я тут же резко отворачиваюсь к окну, рассматривая пролетающие мимо серые улицы Чикаго. В груди снова шевелится то странное чувство вины и растерянности. Тайна, которую мы храним с Харлеем, на мгновение показалась мне ещё более тяжёлой здесь, в этой машине, под внимательным и, кажется, всё понимающим взглядом Стива.              Стив не остановился на том, чтобы просто подбросить нас до дома. Как только машина замерла у тротуара, он тут же оказался снаружи, помогая отцу выбраться из салона и удерживая его в равновесии. Я дернулась, чтобы подхватить папу под другую руку, но Стив мягко, но решительно преградил мне путь.       — Ари, осторожно, — он улыбнулся мне той самой спокойной улыбкой, от которой внутри всё сжималось. — Боюсь, ты сломаешься под его весом.       — Ничего подобного! — рявкнула я, вспыхнув от этого замечания. Я ненавидела чувствовать себя слабой, особенно сейчас.       — Милая, ты такая хрупкая, — вклинился отец, тяжело выдохнув. — Давай лучше Стивен поможет. Ему это явно даётся проще.              Я лишь недовольно цокнула в ответ, но спорить не стала — выбора действительно не было. Стив был куда сильнее, выше и устойчивее меня. Под его поддержкой папа передвигался гораздо увереннее и быстрее. Я просто подхватила рюкзак и пошла за ними, выполняя роль швейцара: открывала тяжёлую дверь подъезда, вызывала лифт и придерживала входную дверь квартиры.       Наблюдая за ними со спины, я чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Меня бесило, с какой естественностью Стив взял на себя роль «опоры». Он двигался так уверенно, будто и не было этих двух лет тишины. В голове невольно всплыли картинки из прошлого: наши общие поездки на закупки по выходным, когда багажник был забит продуктами на неделю вперёд. Стив тогда точно так же, не дожидаясь просьб, подхватывал самые тяжёлые пакеты, оставляя мне какую-нибудь мелочь вроде упаковки салфеток, и в шутку называл меня «своим маленьким помощником».       Он знал каждое движение отца, знал, на какое плечо ему удобнее опереться. Отец всегда любил Стива. Для него Стивен был тем самым надёжным парнем, на которого можно положиться в любой беде, — настоящим мужчиной, которого он всегда хотел видеть рядом со мной. И сейчас, глядя на то, как бережно Стив ведёт его до квартиры, я понимала: для папы ничего не изменилось. Стив не был для него «бывшим моей дочери» или просто парнем, который решил подвезти. Он всё еще был частью семьи. И эта его «идеальность», его пугающая надёжность давили на меня сильнее, чем все больничные счета вместе взятые. Он возвращал меня в то время, когда я чувствовала себя в безопасности, и от этого мне хотелось провалиться в недры земли.              Когда мы наконец оказались внутри, в воздухе повис запах застоявшегося за неделю дома.       — Стивен, оставайся на чашечку кофе, — предложил мой отец, присаживаясь на край тумбы в прихожей.       — Что вы, вам нужно отдыхать, — вежливо попытался отказаться Стив.       — Да брось, — рассмеялся Ричард. — Для меня хорошая беседа под кофе сейчас будет лучшим отдыхом.       — Раз настаиваете… — Стив улыбнулся и начал снимать свою куртку.              Я же, не дожидаясь продолжения диалога, сразу направилась в ванную. Мне нужно было занять руки: я закинула грязную одежду в стиральную машинку, разобрала пакеты с мелочами из больницы. Когда я вышла, отец попросил меня сделать кофе. Скрыться в своей комнате не получилось — пришлось идти на кухню.              Пока папа переодевался в своей комнате, мы со Стивом остались вдвоём в тесном пространстве кухни. Я возилась с кофемашиной: засыпала зёрна, которые с сухим треском проваливались в резервуар, наливала воду, слушала, как аппарат начинает шумно прогреваться и гудеть. Стив тем временем привычным жестом достал бокалы из шкафчика.       И на секунду я отключила свою «холодную голову». Нахлынули воспоминания — такие яркие, что защемило в груди. Я вспомнила, как раньше мы со Стиви часто приезжали в гости к папе. Точно так же я возилась у плиты или кофемашины, а Стив уверенно помогал накрывать на стол. Мы болтали о какой-то ерунде, смеялись втроём над папиными историями… Время тогда казалось абсолютно беззаботным, лёгким, как утренний туман над Мичиганом.       От этих мыслей в глазах внезапно скопились слезы. Я резко отвернулась к окну, делая вид, что очень занята изучением кофейных чашек, и неловко начала тереть глаза.       — Ты как? — негромко спросил Стив, подходя сзади. Его голос прозвучал так близко, что я почувствовала тепло.       — Всё нормально, нормально, — быстро и грубо ответила я, не оборачиваясь. — Просто соринка в глаз попала. Всё нормально.       — Как скажешь, — тихо отозвался он. Я не видела его лица, но чувствовала, что он мне не поверил.       Наконец отец вышел к нам, и мы переместились в гостиную. Мы уселись на диване — папе нужно было вытянуть больную ногу на подставку, чтобы расслабить мышцы и унять ноющую боль. В комнате повисла та самая домашняя атмосфера, которой мне так не хватало, но теперь в ней отчетливо ощущалась горечь всего, что мы потеряли за эти годы.       Стив и папа активно обсуждали работу. Папа расспрашивал о делах в фирме, а Стив рассказывал, как Том подготовил почву, нашёл новых клиентов и как сильно мой старик нужен команде. Они строили планы, обсуждали графики, и Том, судя по всему, действительно ждал возвращения Ричарда в строй. Я просто слушала. Слушала и периодически переводила взгляд с одного на другого, ощущая внутри настоящий коктейль из смешанных эмоций.       Было до жути странно видеть перед собой эту картину — точь-в-точь как несколько лет назад. Отец и Стив, мило общающиеся за чашкой кофе, обсуждающие дела. Стив сидел в своей привычной манере: небрежный пучок, чёрная рубашка с закатанными рукавами, обнажающая те самые татуировки, которые я когда-то так любила. Он улыбался, смеялся, и его почти чёрные глаза то и дело перемещались с лица отца на меня.       А я… я сидела и понимала, что всё и впрямь по-другому. Всё это — лишь абсурдное стечение обстоятельств, которое обдало меня кипятком воспоминаний. Я была совершенно не готова увидеть это вновь. В данную минуту я чувствовала себя другим человеком, лишним в этой идиллической картинке из прошлого.       — Ари! — голос отца выдернул меня из собственной пучины мыслей.       — А? Что? — я моргнула, фокусируя взгляд на нём.       — Спрашиваю, ты где зависла? — папа добродушно рассмеялся, но в его глазах промелькнуло беспокойство.       — Да я тут, вроде… просто задумалась.       — Вижу я, вижу, — он улыбнулся и переглянулся со Стивом.       — Так и что? О чем вы говорили? — уточнила я, стараясь вернуть себе самообладание.       — Я хочу, чтобы ты присутствовала на предстоящей встрече с нашими клиентами, — серьёзно произнёс отец.       Я так удивилась, что даже резко выпрямила спину, едва не пролив остатки кофе.       — Я? С чего вдруг?       — Да, — вступил в разговор Стив, подавшись немного вперёд. Его голос звучал профессионально и спокойно. — Пока Ричард не в полной физической норме, было бы хорошо, если бы ты была в курсе дел.       — Но зачем? — я всё еще не понимала, какую роль могу сыграть в их бизнесе.       — Если вдруг возникнет критическая ситуация, а Ричард, например, будет на процедурах в больнице или просто не сможет быстро приехать в офис, ты смогла бы прийти на помощь и заменить его. Как доверенное лицо, — пояснил Стив, глядя мне прямо в глаза.       — Но я ничего не смыслю в аналитике! — почти воскликнула я. — Мой максимум — это подсчет чаевых в баре и составление графиков смен.       — Именно поэтому тебе нужно побывать хотя бы на паре встреч, просто послушать и понять, в чём суть, — Стив не отступал. — Тебе не нужно делать расчёты, тебе нужно понимать контекст.       Я замялась, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление. Возвращение в орбиту Стива через работу отца казалось мне опасной затеей. Это значило видеть его чаще, сталкиваться в офисе, делать вид, что между нами нет той пропасти и тех тайн, что накопились за время разлуки.       — Ари, пожалуйста, — мягко попросил папа, накрыв мою ладонь своей здоровой рукой. — Мне так будет спокойнее. Я буду знать, что у меня есть ты, мой тыл.       Против его просьбы у меня не было оружия.       — Если это так нужно… — я тяжело вздохнула и кивнула. — Хорошо.       Стив удовлетворённо кивнул и сделал глоток кофе, а я почувствовала, как петля обстоятельств затягивается ещё туже. Работа, отец, Стив, Харлей… Мой мир, который я так старательно строила из осколков, снова начал превращаться в сложную головоломку, где каждая деталь грозила разрушить всю конструкцию.              Через час Стивен всё же уехал. Проводив его до двери и дождавшись, пока стихнет звук его шагов в коридоре, я закрыла замки и вернулась в гостиную.       — Пап, — произношу я максимально серьёзно, остановившись прямо перед ним и складывая руки на груди. — Только не говори мне, что всё это было твоим планом?       — Не скажу, — он усмехается, глядя мне прямо в глаза, и в этой его привычной лукавой искре я прочитала всё.       В этот момент до меня дошло. Я поняла, что все эти разговоры о работе, это внезапное предложение выпить кофе, это настойчивое приглашение Стива в дом — всё было не просто так. Хоть отец и не знает в деталях, как я живу последние два года, чем дышу и в какие бездны заглядываю, он всё же знает меня. Он знает мой характер лучше, чем я сама.       Ричард всегда был тонким стратегом. Он понимал: если он просто попросит меня помириться со Стивом или вернуться в их круг, я выстрою стену в десять футов высотой. Но прикрыться своей беспомощностью, ударить в самое больное — в мою преданность семье — это был беспроигрышный ход. Он знал, что я просто не смогу отказать ему сейчас, когда он хромает, когда в его плече металл, а в глазах — надежда на то, что всё вернется на круги своя. Он буквально затягивал меня обратно в ту жизнь, от которой я бежала, и делал это так мягко, что я даже не успела выставить колючки.       — Милая, — зовёт меня папа, прерывая мои внутренние метания.       — М?       — Ты останешься у меня на какой-то период? Пока мне не снимут швы и я не привыкну ходить без поддержки?       Я отвожу взгляд. Потолок в папиной квартире теперь кажется ниже, чем в моей. Здесь всё пропитано воспоминаниями, от которых я пытаюсь отмыться.       — Не знаю, пап… ты же знаешь, у меня собака. Я больше не могу оставлять Сэмми на других. Ребята и так дежурили с ним всю неделю.       — Так привози его сюда! — тут же воодушевляется он. — Будем вместе с ним выздоравливать.       — Я подумаю… правда, — отвечаю я, хотя внутри всё кричит «нет».              Мне до безумия не хочется переезжать сюда, даже если это всего на неделю или месяц. Моя квартира, моя «пещера», какой бы скромной она ни была, — это моя крепость. Моя территория свободы, где не пахло семейным уютом, который так больно терять. Я не хочу лишать себя последней свободной вещи, что осталась у меня в жизни — моего одиночества. Если я перееду, Стив станет появляться здесь ещё чаще, а папа будет смотреть на нас своими выжидающими глазами.       — Но сегодня я ночую у тебя, — добавляю я через минуту, видя, как он пытается поудобнее устроить больную ногу.       Я усаживаюсь рядом с ним на диване, чувствуя, как тяжесть этой недели наконец-то начинает накрывать меня по-настоящему.       — Куда я тебя теперь дену, горе-герой, — тихо бурчу я, прислоняясь головой к его здоровому плечу.       За окном чикагские сумерки медленно окрашивают небо в грязно-синий цвет, а я думаю о том, что завтра мне снова придётся встретиться с миром. И в этом мире теперь снова появился Стив, работа и тайна, которая с каждым часом сжигает мне сердце всё сильнее.