Апрель\01\22 ПТ

      Я открываю глаза и несколько секунд тупо смотрю в потолок, не понимая, почему он такой белый и почему воздух пахнет не травой и моим привычным парфюмом, а бумагами и хлоркой.       Монро-стрит. Дом отца.       Меня накрывает странное дежавю. Я словно проваливаюсь во временную петлю, возвращаясь в свои пятнадцать. Тогда мой мир тоже разлетелся в щепки, когда Анжи после моей передозировки и дежурного круга в реабилитационном центре просто… отказалась от меня. Подписала бумаги, вычеркнула меня из своей жизни, как неудачную строчку в черновике.       Именно тогда папа забрал меня к себе, и мы здесь, в этих стенах, по крупицам собирали мою жизнь заново. И вот, спустя годы, я снова здесь, только теперь роли поменялись — теперь я пытаюсь удержать его на плаву.       Сэмми, чувствуя, что я проснулась, облизнул мою ладонь, свисающую с кровати. Переезд сюда с собакой стал моим главным компромисом. Я не смогла сказать «нет», когда увидела его — бледного, беспомощного, с этой непривычной робостью в голосе. «Будем вместе с ним выздоравливать», — сказал папа, и я сдалась. Папа — единственный человек, который по-настоящему мой. И если цена его спокойствия — мой комфорт, я заплачу её не глядя.       Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я выбираюсь из-под одеяла. Тело отзывается привычной тяжестью. Прошло пять дней с его выписки и десять — с той аварии.       Моя рутина сейчас — это механический танец выживания. Разминка до хруста, короткая пробежка с Сэмми… Но если в моем районе бег был свободой, то на тут это борьба. Я влетаю в поток высоток, лавирую между толпами людей, которые куда-то вечно спешат, и захлебываюсь этим городским шумом. Вернуться сюда оказалось физически больно. Здесь нет безопасности, только вечный драйв и гул, который не дает мне услышать собственные мысли.       Возвращаюсь, наполняю миску Сэмми, иду в ледяной душ. Это единственный способ проснуться, когда в запасе всего три часа сна. Завариваю кружку чёрного кофе. Пью его обжигающе горячим, чувствуя, как горечь оседает на языке.       Вся бытовая инвалидность отца теперь на моих плечах. Завтрак, обед, ужин. Контроль таблеток, перевязки, помощь с документами — работы у него сейчас немного, но даже те крохи, что присылает Том, требуют участия. А ещё моя собственная работа в таверне три раза в неделю. Это моя реальность. Настоящая. Тяжелая. Я стою на этой натянутой нити, балансируя между ролью идеальной дочери, которая медленно ломается под весом собственных тайн.       Допиваю кофе и иду в спальню отца. Пора помогать ему подниматься.       — Доброе утро, герой, — заставляю себя улыбнуться, толкая дверь.       Внутри меня всё кричит о желании просто закрыться в ванной и разрыдаться от бессилия, но я лишь привычным жестом проверяю, как лежит его нога. Любовь — это когда ты остаешься, даже если твой собственный мир в этот момент летит в пропасть.       Утро проходит в вязкой, тягучей тишине, нарушаемой только звяканьем посуды и мерным тиканьем настенных часов. Я готовлю завтрак — простые тосты с авокадо и яйцо пашот, именно так, как он любит. Приношу поднос в спальню и ставлю на прикроватную тумбу. Мы завтракаем вместе, устроившись на краю его огромной кровати, которая теперь кажется слишком большой для него одного.       — Через два часа нам нужно быть в офисе, Ари, — негромко говорит отец, аккуратно разрезая тост. Голос у него всё еще слабый, но в нем проскальзывают прежние волевые нотки. — Приедет новый клиент. Мы обязаны подписать этот контракт, это даст нам воздух.       Я замираю с чашкой в руках. Офис. Снова этот стерильный мир цифр, Стива и фальшивых улыбок.       — Хорошо, пап. — киваю я, понимая, что выбора нет. — Но после встречи мне нужно будет сразу уехать. В таверне сегодня ежемесячное собрание, прогулять не получится — Хлоя и так точит на меня зуб.       Ричард кивает, принимая это как данность. Между нами виснет та самая тихая грусть, которую невозможно разогнать солнечным светом. Мы оба знаем, что всё изменилось, но отчаянно делаем вид, что всё под контролем.       Я сажусь на край кровати напротив него, и наши колени соприкасаются. Беру его левую руку в свои ладони — она кажется непривычно тяжелой и холодной, словно чужая. После аварии нервные окончания будто объявили забастовку, и рука теперь слушается его неохотно, с огромной задержкой.       — Давай, пап. Ещё раз. Попробуй сжать пальцы.       Я внимательно смотрю на его кисть, зажатую в моих руках. Мои тонкие пальцы, украшенные татуировками — символами моей бунтарской свободы и боли, которую я когда-то пыталась заглушить, — резко контрастируют с его бледной, почти прозрачной кожей. Мои руки выглядят живыми и сильными, его — хрупкими, как фарфор, который вот-вот даст трещину.       Я начинаю привычный цикл. Мои действия доведены до автоматизма, они механичны и точны: сгибаю каждый палец по отдельности, чувствуя легкое сопротивление суставов, затем разгибаю, осторожно массирую подушечки, разгоняя застоявшуюся кровь. В комнате слышно только наше дыхание и шуршание ткани пижамы.       — Ари, я стараюсь… — выдыхает он, и по его лбу пробегает складка от напряжения.       Я вижу, как на его шее вздувается вена. Он вкладывает все силы в то, чтобы просто пошевелить мизинцем. В этот момент я чувствую себя почти преступницей. Я смотрю на его руку и вижу не только последствия аварии, но и всё то давление, которое на него свалилось из-за меня, из-за фирмы. Стараюсь не допускать лишних мыслей. Блокирую их, возводя стену. Сейчас я не Ария, которая запуталась в двух мужчинах и собственных тайнах. Сейчас я просто механизм для реабилитации. Тренажер. Сиделка. Только фоновое беспокойство пульсирует в висках в такт его судорожным попыткам сжать ладонь.       Каждый раз, когда его пальцы хотя бы на миллиметр приближаются к моей ладони, у меня перехватывает дыхание. Это маленькая победа в нашей личной войне с последствиями того дня.       — Ещё немного, — шепчу я, не поднимая глаз. — Еще чуть-чуть, пап. Ты справишься.       Я массирую его запястье, чувствуя под пальцами его пульс — ровный, спокойный, такой родной. Это единственный звук, который сейчас имеет значение.       Затем — самая сложная часть. Одевание. Я достаю из шкафа его любимую белую рубашку, помогаю продеть руки в рукава. Мои пальцы быстро бегают по пуговицам, застегивая их одну за другой. Я подхожу ближе, чтобы завязать ему галстук. Пальцы привычно перебрасывают шелковую ткань — петля, ещё одна, аккуратный узел. Ричард слегка приподнимает подбородок, облегчая мне задачу, и вдруг тихо усмехается.       — Кто бы мог подумать, Ари, — качает он головой, и в уголках его глаз собираются морщинки. — Твой старик докатился до того, что не может справиться с куском ткани. Смешно, правда? Ещё пару недель назад я думал, что контролирую всё в этом мире, а сегодня… сегодня я не могу победить собственный воротник.       Я выдавливаю короткий смешок, стараясь, чтобы он прозвучал искренне.       — А для чего я, по-твоему, здесь нужна? — подмигиваю я ему, затягивая узел. — Кто-то же должен следить, чтобы великий Ричард Лэвис не явился на подписание контракта в расхристанном виде. Считай это моей новой должностью: главный стилист и по совместительству личный водитель.       Он улыбается в ответ, но улыбка быстро гаснет. Папа перехватывает мою руку, когда я уже собираюсь отстраниться. Его ладонь всё еще немного дрожит, но хватка на удивление сухая и крепкая.       — Мы с тобой почти не разговариваем, Ари, — произносит он негромко, и в комнате сразу становится слишком тесно от этой честности. — Я имею в виду — по-настоящему. Ты молчишь. Ты приходишь, готовишь, помогаешь мне с упражнениями, но ты… ты перестала рассказывать мне о своем дне. О том, что тебя радует или злит. О своей жизни там, за пределами этой квартиры.       Я замираю, глядя на его идеально выглаженную рубашку. Мое сердце делает болезненный кульбит. Слишком много яда, который нельзя выплескивать на человека с поломанными костями.       — Ты больше не доверяешь мне? — спрашивает он совсем тихо.       В этом вопросе нет упрека, только бесконечное отцовское беспокойство. Я медленно вдыхаю, чувствуя, как внутри возводится знакомая глухая стена. Я не хочу быть злодейкой, не хочу лгать, но какой смысл вешать на него груз моих проблем, когда он сам едва стоит на ногах?       — Пап, ну о чем рассказывать? — я мягко высвобождаю руку и принимаюсь поправлять лацканы его пиджака, лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Моя жизнь сейчас похожа на день сурка: таверна, дорога, плита, сон. Хлоя в своем репертуаре — штрафует за каждый вдох, клиенты требуют бургеров и зрелищ. Никакой высокой драмы, честное слово. Просто бытовуха.       — Ария, — он ловит мой подбородок, заставляя поднять голову. — Ты выглядишь… потухшей. Словно в тебе выключили свет. Что происходит? Опять те кошмары из прошлого? Или дело в чем-то другом? Ты же знаешь, ты всегда можешь прийти ко мне. С любой правдой.       Его глаза — отражение моих, и в них сейчас так много тревоги, что мне становится физически больно.       — Всё в порядке, папуль, правда, — я улыбаюсь своей самой «безопасной» улыбкой, той, которой научилась ещё в пятнадцать, чтобы не пугать его своими срывами. — Просто весна всегда меня выматывает. Этот серый кисель вместо неба, вечный ветер… Плюс этот недосып, сам понимаешь. Я просто чертовски устала. Дай мне выспаться часов двенадцать, и я снова буду твоей невыносимой Ари. Я шутливо хлопаю его по плечу, переводя тему, прежде чем он успеет заметить, как дрожат мои ресницы.       — Так, — я отхожу на шаг, оценивая результат, — галстук идеален, рубашка хрустит, вид — на миллион долларов. Пойдем, герой. Я подаю ему трость, проверяя, надежно ли он на неё опирается. — Машина уже внизу, а контракт сам себя не подпишет. Нам нельзя заставлять твоих акул бизнеса ждать.       Ричард тяжело вздыхает, явно понимая, что я снова ускользнула от ответа, но не давит. Он знает: если я выстроила стену, пробить её с первого раза не получится. Мы выходим из комнаты — медленно, в ритме его хромоты, — оставляя недосказанность висеть в воздухе тяжелым туманом.              Дорога до Мичиган-авеню на такси заняла целую вечность. Город задыхался в полуденных пробках, и я кожей чувствовала каждое резкое торможение желтого «Форда». Я сидела на заднем сиденье рядом с отцом, стараясь не смотреть на счетчик, который неумолимо отсчитывал центы, и на бледный профиль папы. Он прислонил голову к прохладному стеклу, прикрыв глаза, и я видела, как тяжело ему дается эта поездка.       Когда машина наконец затормозила у входа, небоскребы из стекла и бетона буквально обрушились на нас своим величием. Два этажа офиса в самом сердце Чикаго — это был красивый мир. Дорогой мир. Мир, где люди носили костюмы стоимостью в мой годовой заработок и трудились из последних сил, сжигая себя ради призрачного успеха.       Мы поднялись на лифте, и я заставила себя расправить плечи. В конференц-зале нас уже ждали. Том — отец Стива — выглядел как всегда безупречно и властно, словно он сам был частью этого стального ландшафта. Сам Стив сидел по правую руку от него, воплощение ледяного спокойствия и профессионализма. Когда мы вошли, он едва заметно кивнул мне, и в этом коротком жесте я прочитала всё: от оценки моего внешнего вида до немого вопроса о том, долго ли я ещё продержусь.              Встреча с клиентами тянулась бесконечно. Я сидела рядом с отцом, расправив плечи и стараясь придать лицу выражение глубокой заинтересованности. Я играла роль. Роль «знающего» человека, надёжного делового партнера, достойной наследницы империи Ричарда Лэвиса. Я вовремя кивала, перелистывала страницы презентации и даже пару раз вставила дежурные фразы о «стратегическом развитии», которые подслушала у Тома. На деле же я не понимала почти ничего из их профессионального жаргона. Цифры, графики, пункты контракта — всё это пролетало мимо меня, не оставляя следа. Внутри я чувствовала себя самозванкой в этом стерильном раю.       Я смотрела на клиентов — двух мужчин в строгих очках, которые с жадностью вцепились в предложенные условия, — и понимала, что никогда не смогу здесь работать. Эта сфера была для меня чужой, мёртвой. Офис был крут, вид из окна на город захватывал дух, но для меня это была позолоченная клетка. Я не видела в этом смысла. В таверне всё было честнее: там люди приходили за едой и общением, там была жизнь — шумная, грязная, но настоящая. А здесь… здесь была только борьба за власть, прикрытая вежливыми улыбками и запахом дорогого кофе.       В какой-то момент Стив начал объяснять техническую часть контракта. Его голос звучал уверенно, он буквально владел вниманием всех присутствующих. Я поймала его взгляд — острый, изучающий. Он знал, что я просто играю спектакль. Он видел мою фальшь, и эта безмолвная насмешка в его глазах жгла меня сильнее любого огня.       Когда контракт был наконец подписан и руки пожаты, я почувствовала лишь опустошение. Папа выглядел довольным, но измотанным. Он получил то, что хотел. Фирма получила воздух. А я… я просто в очередной раз убедилась, что мой мир разрушился и построился заново не здесь, среди стеклянных зданий, а где-то там, на грязных улицах, с людьми, которые не носят галстуков, но знают цену верности.       Встреча наконец закончена. Я чувствую, как плечи сводит от долгого напряжения, но не позволяю себе расслабиться ни на секунду. Пока отец обменивается последними репликами с клиентами, я быстро и аккуратно собираю разбросанные по столу документы в его тяжелую кожаную папку, проверяю, чтобы ничего не вылетело, и упаковываю всё в его чемоданчик.       Они с Томом ещё минут десять обсуждают детали подписанного контракта, стоя у окна. Я не вслушиваюсь. Я просто выхожу в коридор и жду, прислонившись к холодной стене. Мой мозг сейчас — как перегретый процессор, он просто хочет тишины.       Наконец Ричард выходит ко мне, тяжело опираясь на трость, но с победным блеском в глазах. Я коротким взглядом указываю ему на лифт — такси уже ждёт внизу, водитель прислал уведомление. Папа прощается с Томом коротким рукопожатием, и мы направляемся к выходу.       На улице шум бьёт по ушам. Я помогаю отцу спуститься с тротуара и сесть в машину, придерживая его за локоть. Просовываю голову в салон и обращаюсь к водителю:       — Пожалуйста, помогите ему выбраться, когда приедете. У него травма ноги, он не справится сам.       — Не переживайте, мисс, всё сделаю, — кивает парень за рулем.        Я наклоняюсь и целую папу в щеку. От него пахнет победой и усталостью.        — До вечера, пап. Не напрягайся дома сильно, просто лежи и смотри свои дурацкие новости. Я скоро буду.       Дверь хлопает, и жёлтый седан вливается в поток. Я стою на тротуаре, глядя ему вслед, и чувствую, как на меня наваливается пустота. И в эту самую секунду, словно из ниоткуда, сбоку появляется он.       Стив.       Он словно привидение, которое возникает по щелчку пальцев, когда я меньше всего к этому готова. Его появление пугает меня до дрожи в коленях, потому что это чёртова закономерность: каждый раз, когда мой мир рушится или летит к чертям, Стив снова входит в мою жизнь как ни в чем не бывало. Словно не было тех двух лет тишины. Словно он — единственная константа в моем хаосе.       — На перекур? — негромко спрашивает он. В его голосе нет вопроса, скорее констатация факта. И я, вопреки здравому смыслу, без сомнений соглашаюсь. Мне нужно что-то, что перебьет вкус этого дня.       Мы молча переходим дорогу от здания офиса, лавируя между машинами. Стив идет чуть впереди, уверенно прокладывая путь сквозь толпу, и я невольно смотрю на его прямую спину. Заворачиваем в ближайшую парковую зону, подальше от гула проспекта, туда, где деревья хоть немного приглушают шум города.       Здесь, в тени голых апрельских ветвей, воздух кажется чище, но напряжение между нами становится почти осязаемым. Я достаю сигарету, и Стив тут же протягивает зажигалку. Пламя дрожит на ветру, и на секунду наши пальцы соприкасаются. Этот холодный, выверенный контакт обжигает меня сильнее, чем огонь.       Я затягиваюсь, глядя на проезжающие вдали машины, и жду, когда он начнет свою игру. Потому что Стив никогда не зовет «просто покурить». У него всегда есть сценарий.       — Как ты? — спрашивает Стив, наконец разрушая тишину.       — Нормально, — коротко отвечаю я, глядя куда-то перед собой.       Он смотрит на меня слишком внимательно, изучающе. Я вижу, как он открывает рот, собираясь что-то сказать, и тут же перебиваю его, не давая вставить ни слова:       — Что? Тоже скажешь, что я какая-то не такая? Потухшая? Грустная? Что ещё? Какое ещё прилагательное будет относиться ко мне сегодня?       Я жду упрека, жду лекции, но Стив лишь негромко усмехается.       — Нет… и не собирался вроде. Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, Ария. Мне не нужны дополнительные вопросы, чтобы понять, что с тобой.       — Вот спасибо, — выдаю я, но чувствую, как внутри закипает злость. Его проницательность всегда была моим личным триггером.       — Как проходит восстановление? — он переводит тему на отца.       — С переменным успехом. Рука всё еще плоха, но нога явно лучше. Таблетки помогают, — выдыхаю я, и плечи непроизвольно опускаются.       — Всё наладится, — спокойно произносит он.        — Я знаю, — фыркаю я, хотя эта уверенность сейчас кажется мне роскошью.       Мы медленно идем по тропинке парка. Мимо проносятся деловые люди, воткнувшиеся в свои айфоны или громко решающие вопросы по гарнитуре. Мир вокруг кипит, а мы здесь — словно застряли во временной петле.       — Стив, — обращаюсь я к нему.       — Мм? — он улыбается, переводя на меня свой мягкий, обволакивающий взгляд.       Мне хочется спросить у него что-то… узнать о его новой жизни, о том, где он был всё это время, но в моменте я понимаю, что совершаю ошибку. Я сама тянусь к тому, от чего бегу.       — Да нет… ничего, — затихаю я.       — Ария, не делай из меня своего врага, — он останавливается и смотрит на меня сверху вниз. — Я никогда им не был для тебя и никогда не хотел им стать. Но сейчас ты ведешь себя глупо.       — Глупо? — я вскидываю брови от возмущения.       — Да. Пожалуй, как ребенок, который обиделся просто потому, что захотел обидеться.        — Что ж… думай как хочешь! — язвительно бросаю я и ускоряю шаг.       — И вот опять, — он нагоняет меня с легкой улыбкой. — Ты вновь решила сожрать свой интерес и перевести его в негативные чувства. Ты же знаешь, они только сжигают тебя изнутри. Зачем ты это делаешь?       — Прекрати! — я резко останавливаюсь, разворачиваясь к нему.       — Прекратить что? — он продолжает идти, даже не замедлившись, и мне приходится снова догонять его. — Говорить тебе правду? Но если не я, то кто? Твой дружок? — в его голосе проскальзывает намек на Харлея, тонкий, как лезвие.       — Я не понимаю тебя, — отвечаю я, и почему-то продолжаю идти за ним, буквально ведясь у него на поводу. Моя ярость куда-то испаряется, оставляя после себя странную покорность.       — Ты прекрасно меня знаешь и понимаешь, но отказываешься согласиться с этим.       Стив резко тормозит и поворачивается ко мне. Я не успеваю среагировать и почти врезаюсь в него, замирая в опасной близости. Он смотрит на меня сверху вниз, и я чувствую его запах — тот самый притягательный, знакомый аромат дорогого парфюма и дерева, который всегда ассоциировался у меня с безопасностью и… опасностью одновременно.       — Или ты просто пытаешься найти оправдание тому, что придумала сама, — договаривает он.       — Я ничего не придумывала, Стив. — Хочешь сказать, тебе неприятно мое общество?       — Нет, — я качаю головой, прежде чем успеваю подумать. Лгать ему в лицо сейчас кажется выше моих сил.       — Вот именно. Иначе ты бы не пошла сюда. Со мной.       Он вновь отворачивается и продолжает путь, а я плетусь за ним, как привязанная. Вся моя броня рассыпается под его спокойным напором. Он знает меня как облупленную, видит насквозь все мои защиты, и это пугает больше всего.        — Я не хочу быть врагами с тобой, — всё-таки начинаю говорить я, признавая поражение. — Просто мне трудно. Трудно видеть тебя, трудно говорить с тобой.       — И почему же? — вновь хихикает он, и в этом звуке нет злобы, только снисходительность взрослого к подростку. — Потому что ты сама так хочешь?       — Не знаю… — лгу я, опуская глаза. На самом деле мне тяжело, потому что я боюсь снова попасть в эту ловушку. В ловушку своего комфорта рядом с ним, который однажды уже разрушил меня.       — Как твоя учеба? — вдруг спрашивает он, полностью меняя тон.       — Ха? — я выдаю какой-то нелепый звук от удивления. Профессиональная смена темы — классический Стив. — Скоро диплом, — наконец даю внятный ответ.        — Тяжело?        — Не особо. Учитывая, что ничего не готово, — я невольно улыбаюсь.       — Удивительно, что ты пошла в колледж.       — Отец заставил… ты же знаешь, как он хотел этого.       — Да, но я не думал, что твой выбор падет на это.       — Что? А что не так с моим выбором? — я уже готова защищаться.       — Ресторанное дело… Нет, правда? — он негромко смеется, и этот смех звучит так по-доброму, что я сама начинаю смеяться в ответ.       — Там нужно было учиться всего два года, Стив! Ты думаешь, я бы согласилась на это, если бы обучение длилось дольше?       — Конечно, нет, — соглашается он, и между нами вдруг исчезает всё напряжение.       — Выбора особо не было, — легко отвечаю я.       И только через минуту я осознаю, что иду рядом с ним, болтая о какой-то ерунде, как будто не было этих лет, не было боли и не было тех людей, которые ждут меня в «другой» жизни. Стив мастерски перестроил пространство вокруг нас, и я, сама того не замечая, снова стала той Арией, которая просто доверяет ему. Я сама вставляю себе палки в колеса, накручивая драму, а он… он просто знает, на какие кнопки нажимать, чтобы я забыла обо всём, кроме него.       Мы доходим до конца парковой аллеи, где дорожка упирается в чугунную ограду. Весенний ветер здесь чувствуется острее, но я его почти не замечаю — я слишком увлечена этим странным, внезапно возникшим комфортом.       — Стив… — снова обращаюсь я к нему, уже без прежнего вызова в голосе.       — Я тебя слушаю, — отвечает он, на ходу доставая вторую сигарету.       Я молча протягиваю руку, и он, уже не спрашивая, достает вторую и для меня. Щелчок зажигалки, короткая вспышка, и мы снова окутаны сизым дымом. Мое любопытство, которое я так старательно заталкивала поглубже, всё же берет верх.       — Как там Вашингтон? — узнаю у него я.       Стив выпускает густое облако дыма и чуть прищуривается, словно переносясь на пару тысяч миль отсюда. Он начинает рассказывать о том, как жил там почти все эти два года. О том, как город давил на него своей официальностью, о бессонных ночах в съемных кабинетах и о том, как он приезжал в Чикаго лишь изредка — на праздники к семье или по экстренным рабочим вопросам.       — Открывать там филиал было той еще затеей, — усмехается он, и я вижу в его глазах отблеск того азарта, который всегда его вел. — Безумно дорого, куча бюрократии и люди, которые готовы перегрызть тебе глотку за лишний цент. Но мы это сделали.       Я слушаю его голос — этот глубокий, уверенный баритон — и ловлю себя на том, что смотрю на его губы. Мы идем плечом к плечу, почти соприкасаясь куртками, и этот физический трепет, этот невидимый ток между нами никуда не делся. Он всё так же заполняет пространство, стоит нам оказаться рядом.       — А что стало с твоей Импалой? — наконец спрашиваю я. Этот вопрос терзал меня с того самого дня, как он забрал нас с отцом из больницы на другом, чужом автомобиле.       — Пришлось продать, — легко, без тени сожаления отвечает он.       — Но ты же так любил эту тачку! — восклицаю я, останавливаясь. В моей памяти он всё еще тот парень за рулем черного глянцевого зверя, хозяин дорог. Стив тоже останавливается.              Он смотрит на меня — долго, пронзительно, и в его взгляде на мгновение проскальзывает что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.       — Да, любил, — тихо подтверждает он. — Но иногда что-то приходится отпускать, Ария. Даже если ты это очень сильно любишь.       В сердце что-то болезненно колет. Я знаю, что он говорит не только о машине. Эти слова бьют в самую цель, напоминая о том, как я сама пыталась убедить себя в этой истине, когда осталась одна. Мы стоим друг напротив друга, и в эту секунду кажется, что времени не существует. Есть только этот парк, запах табака и осознание того, что, сколько бы мы ни бежали, мы всё равно возвращаемся в одну и ту же точку.       — Пожалуй… — едва слышно шепчу я, опуская взгляд на свои кеды.       Мы разворачиваемся и медленно направляемся обратно, к выходу из парка. Настроение окончательно сменилось на легкое, почти дружеское, но с тем самым «но», которое всегда будет стоять между нами. Мы — два бывших, которые знают друг о друге слишком много грязных секретов и слишком много нежных истин.       Мы снова переходим дорогу, возвращаясь к громаде офисного здания. Стеклянные стены отражают суету Мичиган-авеню, но здесь, рядом со Стивом, этот шум кажется приглушенным. Мы возвращаемся туда, откуда начали, но внутри меня что-то неуловимо сдвинулось. Я снова впустила его под кожу, и, самое страшное, я совсем не хочу его оттуда выгонять.       — Спасибо за прогулку, — говорю я, когда мы останавливаемся у входа.       — Обращайся, Ария, — он подмигивает мне, и в этом жесте столько старого, доброго Стива, что я невольно улыбаюсь в ответ. На мгновение мне кажется, что мы снова те двое подростков, у которых впереди целая вечность и ни одной проблемы серьезнее пустого бака.       Но идиллия рушится в ту же секунду, когда к тротуару с визгом тормозов причаливает знакомая машина. Окно медленно ползет вниз, и я вижу Чарли. Он вцепился в руль, и его взгляд, тяжелый и колючий, упирается прямо в Стива.       Стив меняется в лице мгновенно. Расслабленная поза исчезает, плечи каменеют. Он провожает взглядом машину и выдает едкую, пропитанную ядом шутку:       — Твой пёсик за тобой приехал.       Я замираю, не веря своим ушам. Стив усмехается, и в этой усмешке я вижу вспышку чистой, неразбавленной ревности.       — Только уже другой, — добавляет он тише.       — Что? — удивляюсь я, оборачиваясь к нему.       — Не много ли пёсиков ты приручила, Ари? — язвит Стив, и его голос так разит холодом, что я почти физически чувствую, как между нами натягивается та самая строгая, звенящая нить.       — Зато они верные, — так же язвительно отчеканиваю я.       Разворачиваюсь и иду к машине, не прощаясь. Ну вот опять. Вся легкость и безопасность, которую мы так бережно выстраивали последние полчаса, испарилась за секунду.       Я сажусь в машину, и хлопок двери кажется мне выстрелом, и тут же натыкаюсь на осуждающий взгляд Чарли. Он молчит, но его челюсти сжаты так сильно, что жилки ходят ходуном. В салоне душно, пахнет новыми пахучками для машин, но мне нечем дышать. Злость на Стива закипает в груди, как чёрная смола. Как он это делает? Десять минут назад я смеялась, я чувствовала себя живой, почти счастливой, а одной фразой про «песика» он превратил всё это в гниль. Он просто взял и вылил ведро помоев на мой единственный спокойный момент за неделю.       — И долго ты собираешься с ним любезничать? — голос Чарли звучит глухо, в нем сквозит неприкрытая обида.       Он не трогается с места, выжидающе глядя на меня. И это становится последней каплей. Я чувствую, как мои предохранители сгорают один за другим. Чарли тоже решил устроить сцену? Серьезно? Сейчас?       — Поехали уже! — рявкаю я так сильно, что он вздрагивает. — Хватит на меня смотреть так, будто я совершила преступление. Ты мне не отец и не надзиратель, Чарли! Избавь меня от своих ревнивых физиономий!       Я вижу, как он меняется в лице — он не заслужил этого крика, я знаю. Он просто приехал забрать меня, он просто печется обо мне, как всегда. Но сейчас он попал под мой «кипяток», и мне почти всё равно. В голове пульсирует образ Стива, его язвительная ухмылка. Стив знает, как меня задеть, а Чарли… Чарли просто оказывается рядом, когда я готова взорваться.       Чарли молча жмет на газ. Машина плавно вливается в поток. Я отворачиваюсь к окну, кусая губы. Внутри всё дрожит. Чарли не знает и половины правды. Он ревнует к Стиву, который маячит на горизонте, но он даже не догадывается о Харлее. О том, как я сходила с ним в чужом клубе, в чужом доме. Харлей пропал с радаров почти на две недели, не звонил, не писал, словно его и не было. И эта тишина от него давила на меня не меньше, чем присутствие Стива.       Я чувствую на себе быстрый взгляд Чарли. Он видит, как я вцепилась в край сиденья, как тяжело вздымается моя грудь. К его чести, он отходчивый. Слишком добрый для этого города и слишком понимающий для такой, как я.       Чарли долго молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, но я знаю, что он не выдержит.       — Снова он? — наконец спрашивает он, и в его голосе столько горечи, что мне становится тошно. — Ария, сколько можно? Тебе мало было того раза?       — Мы просто говорили, Чарли. О делах отца, об офисе. Прекрати этот допрос.       — О делах? — он горько усмехается. — Ты светишься рядом с ним, даже когда пытаешься казаться мертвой. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Он же уничтожит тебя. Снова.       — Я его не люблю! — резко выкрикиваю я, вцепляясь пальцами в колено. — Он противный, он невыносимый, и я вообще не хочу его видеть. Он просто возник из ниоткуда, ясно тебе?       — Ладно-ладно, остынь, — вдруг тихо говорит он, и я слышу в его голосе тень прежней теплоты. — Вижу, у Ричарда на собрании раздавали не печенье, а как минимум ядовитых змей.       Я бросаю на него короткий взгляд. Его челюсть больше не сжата, он пытается перевести всё в шутку, давая мне пространство, в котором я так нуждаюсь.       — Хуже, — бурчу я, немного расслабляя плечи.       — Заметил, — Чарли усмехается, крутя руль. — Парень выглядит так, будто скупил половину Чикаго и теперь присматривается ко второй. Но ты же знаешь, Ари, дорогие костюмы не делают людей лучше. Обычно наоборот — чем дороже пиджак, тем меньше под ним сердца.       Я молчу. Его слова должны были меня успокоить, но они только усиливают горечь. Потому что Стив — это не просто костюм. Это часть меня, которую я никак не могу вырезать, как бы больно ни было.       — Слушай, — Чарли на секунду накрывает мою руку своей, — я не хочу ссориться. Просто… не давай ему снова залезть тебе в голову. Ты ведь только начала нормально дышать.       Я надеваю свою привычную маску — холодную, отрешенную. Лицо превращается в гипсовый слепок. «Всё нормально», «мне плевать», «я справлюсь». Чарли бросает на меня быстрый взгляд и качает головой. Он видит меня насквозь. Он понимает, что все мои крики — лишь попытка заглушить стук сердца, которое всё еще принадлежит тому человеку на тротуаре.       — Ари… — он смягчается, его голос становится тише, трепетнее. — Я же переживаю. Ты для меня… мы ведь…       Я чувствую, что он хочет начать этот разговор. О нас. О том, что между нами происходит, когда нет Стива, когда нет проблем отца. Но сейчас я не могу. Если я открою эту дверь, я окончательно рассыпаюсь на куски.       — Не надо, Чарли, — обрываю я его, глядя в окно на серые здания. — Не сейчас. У меня сегодня собрание, у отца контракт, у Сэмми кончился корм. Давай просто доедем до работы. О чувствах… поговорим потом.       Он вздыхает, убирает руку и прибавляет скорость. Он всё понимает. Понимает, что моё сердце всё ещё принадлежит человеку, который только что облил нас обоих грязью на тротуаре. И от этого понимания мне становится ещё паршивее. Я веду себя с ним как стерва, а он всё равно рядом. Чарли вздыхает и крепче сжимает руль. Он снова наталкивается на мою стену, и мне почти жаль его. Почти. Но сейчас мой единственный способ выжить — это не чувствовать ничего. Мы едем к таверне в тишине, и каждый из нас думает об одном и том же человеке, который остался далеко.       Мы подъезжаем к «Таверне», и Чарли, по своему обыкновению, паркуется прямо напротив главного входа, бесцеремонно занимая место. Я смотрю на знакомую вывеску, и внутри всё сжимается от предвкушения очередного рабочего допроса.       — Ты надолго? — спрашивает Чарли, глуша мотор.       — Нет… не знаю. Наверное, как обычно, полчаса, час максимум. Можешь не ждать в целом, — отвечаю я уже совершенно спокойно. Злость на Стива ушла в фон, оставив после себя лишь легкую усталость.       — Я думал пока съездить за ребятами, — бросает он, потирая переносицу.       — Мм? — я удивленно вскидываю брови. — А где они?        — Да как обычно, каждый по своим делам.       — Например? — моё любопытство на мгновение пересиливает нежелание выходить из машины.       — Зик вечно где-то пропадает, — Чарли усмехается. — То зал, то спит до обеда, то какие-то новые «дела», о которых он не распространяется.       — Может, познакомился с какой-то девушкой? — я невольно усмехаюсь, представляя атлетичного Зика в его неизменном оверсайзе, пытающегося быть романтичным.       — Не знаю, — смеется он в ответ. — Видимо, мы такие страшные, что он боится рассказывать нам о своей неведомой пассии.       — Вот не знаю, — я широко улыбаюсь — Будь у меня пассия, я бы вам её тоже не показывала! Уведете ещё.       — Да мы бы никогда! — Чарли смеется, и я чувствую, как остатки напряжения окончательно выветриваются из салона. Я бесконечно рада, что он такой отходчивый. Он — мой безопасный остров, на который не долетают брызги яда из мира Стива.       — Ага, конечно, — я перевожу взгляд ко входу и замечаю Мэгги. Она стоит на крыльце, скрестив руки на груди, и явно ждет меня. Вид у неё боевой. — Ладно, — переключаюсь я на Чарли, — мне уже пора в логово зверя.       — Давай, удачи, Ри-ри.       Он на секунду кладет свою теплую ладонь мне на колено. От этого жеста мне становится неловко — в нем слишком много невысказанного, слишком много того самого трепета, от которого я пытаюсь закрыться. Я быстро убираю ногу, делая вид, что просто поправляю сумку.        — И тебе, 13, — выдаю я, используя его прозвище.       Я уже почти выползла из машины, когда он бросает вслед:       — Мы за тобой заедем.       — Есть какие-то планы? — я останавливаюсь, заинтригованно глядя на него через открытую дверь.       — Посмотришь, — ухмыляется он, и в его глазах пляшут озорные искорки.       Я закрываю дверь, и Чарли, коротко бибикнув на прощание, срывается с места. Я провожаю машину взглядом, чувствуя, как маска «деловой Арии» снова прирастает к лицу. Пора возвращаться в реальность, где вместо прогулок в парке — чеки, графики и недовольное лицо Хлои.       Я глубоко вдыхаю тяжелый воздух Чикаго и направляюсь к Мэгги.        — Ну что, — бросает она вместо приветствия, — готова к экзекуции? Хлоя там уже копытом бьёт.       Мы с Мэгги заходим в «Таверну». На часах ровно шесть вечера — самый разгар, когда здесь должно быть шумно, пахнуть жареным беконом и разливным пивом, но внутри царит неестественная, почти зловещая тишина.       — Интересно, почему они закрыли заведение раньше? — шепчет мне Мэгги, озираясь по сторонам.       — Не знаю, — отвечаю ей так же тихо, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Более странно, что в зале вообще никого нет. Даже сонных постоянников у барной стойки.       — Блин… — цыкает она, поправляя сумку. — Подозрительно всё это.       — Согласна, — успеваю прошептать я.       В этот момент в таверну буквально влетает наш любимый Даг. Он возникает за спиной так внезапно, что я не успеваю среагировать.        — Бу! — кричит он, ощутимо щипая меня за бок.       — А-а-а! — вскрикиваю я, подпрыгивая на месте, а Мэгги начинает громко хохотать, глядя на моё перепуганное лицо. — Да всё! Прекрати! — сквозь смех отбиваюсь я от него.       — А чего это вы тут шептались, как заговорщики? — спрашивает Даг, всё ещё давясь смешком.       — Тебя обсуждали, — отшучивается Мэгги, вытирая выступившую слезу.       — Да, о том, какой ты несерьёзный!       — Да нет же! — театрально отрицает он, прикладывая руку к груди.       — Ладно, — я слегка толкаю его в плечо, возвращаясь к реальности. — Обсуждали, что никого нет.       — Да, это реально странно, — подтверждает Мэгги, оглядывая пустые столы.       — Так вы не в курсе? — спрашивает Даг, и его лицо на секунду становится серьезным.       — Что? — в один голос удивляемся мы.       — Так сегодня вроде дебош какой-то устроили, разнесли пару столов, и босс психанул — закрыл бар раньше.       — Вот оно что, — фыркаем мы.       — И как обычно, всё шоу не в нашу смену, — разочарованно цокает Мэгги.       — Мне и без такого хватает цирка, — отмечаю я, думая о том, что лишняя драма мне сегодня точно была не нужна.              Мы прошли в нашу маленькую каморку, чтобы скинуть куртки и сумки, и отправились в кабинет на ежемесячную каторгу — разбор полетов и ошибок.       Первые добротных двадцать минут наш босс только и делал, что размахивал руками и говорил о плохой выручке. Он вещал о том, как мы «скатились», как не популяризируем таверну и как нам нужно «гореть делом». Я слушала его вполуха, разглядывая трещину на потолке. Потом пошла техническая часть: со следующей недели начинался сезон веранды. Мужчины должны были вынести тяжелые столики и стулья, а нам, девушкам, вменялось в обязанность каждое утро выносить декор и вечером заносить его обратно.              Сезон веранд был одним из моих любимых периодов. Это означало, что можно было совершенно законно, под прикрытием «активной работы», проводить время на улице, греться на солнце и наблюдать за прохожими.       В общем-то, всё собрание мы с Мэгги и Дагом просидели на задних рядах. Пока босс распинался о корпоративной этике, мы то и дело переглядывались и хихикали между собой, обмениваясь колкими комментариями шепотом.       — Ну а теперь даю слово Хлое, — говорит босс и с облегчением опускается в своё глубокое кожаное кресло.       Хлои, сияющая от собственной значимости, подскакивает со стула и встает в центре кабинета, озирая нас взглядом заправского надзирателя.       — Хотелось бы начать с приятного! — почти пищит она, и этот звук режет мне уши. — В этом месяце как самый активный и преуспевающий награду работника месяца получает Айзек! Похлопаем ему!       Она начинает неистово хлопать, и остальные нехотя подхватывают. Даг, верный своему репертуару, выкрикивает: «Молодец, парень!» — и оглушительно свистит мне прямо в ухо.       — Ага, — шепчет Мэгги, едва шевеля губами и не сводя глаз с «героя». — Конечно, он работник месяца. Он буквально вылизывает ей всё, что можно, лишь бы стать лучшим.       Мы с Дагом давимся смехом, прикрывая рты ладонями.       — Точно, — выдыхает он.       — А также рада представить вам нашего нового повара! — продолжает Хлои, указывая на дверь.       В кабинет входит Фрэнк — тучный мужчина в годах, с густой бородой и взглядом человека, который повидал в этой жизни слишком много грязных кастрюль. Пока Хло рассыпается в комплиментах своим любимчикам — новеньким из другой смены, своей верной свите, я чувствую, как в комнате сгущается духота. Она хвалит своих шестерок так, будто они открыли лекарство от рака, а не просто вовремя вынесли подносы.       — Ну а теперь о грустном, — тон Хлои мгновенно меняется, становясь сухим и колючим. — В этом месяце было очень много недочетов в смене номер два.       — Ну конечно, — фыркаю я так тихо, что слышит только Мэгги.       — Итак, Мэгги Эванс! — Хло вонзает взгляд в мою подругу. — Пять опозданий и один невыход в свою смену.       Мэгги резко встает, её стул жалобно скрипит по полу.       — Прошу заметить, что я предупреждала о том, что не смогу выйти в этот день, за неделю! — чеканит она. — У моего сына был праздник в школе, я не могла не пойти.       — Да, да, — встревает босс, нехотя отрываясь от каких-то бумаг. — Хлоя, я вспомнил, так и было. Она говорила.       — Хорошо, — поджимает губы Хлоя и что-то яростно чиркает в своем блокноте. — Далее… Ария Лэвис.       Я медленно встаю, чувствуя, как внутри всё напрягается.       — Я.       — У тебя было четыре опоздания, а также я выяснила, что ты не один раз уходила со смены на час или полчаса раньше. Посчитав всё время, ты фактически прогуляла полторы смены, — она перечисляет это с каким-то зловещим удовольствием, смакуя каждую цифру. — К тому же, три смены подряд ты отсутствовала. У тебя есть какие-то оправдания?       Она вскидывает бровь, и я буквально вижу, как она жаждет моей мольбы. Хочет, чтобы я начала оправдываться, плакать или просить прощения.       — Я отсутствовала, так как брала отпускные дни, — спокойно и твердо отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — Мой отец попал в аварию, и мне нужно было быть с ним в больнице. Это было согласовано.       — Допустим, — она переминается с ноги на ногу, недовольная тем, что я не сломалась.       — Да, я опаздывала. И да, уходила раньше, когда в зале не было людей. Что дальше? — я чувствую, как закипаю. Весь день — сплошная борьба, и Хлои — лишь очередное препятствие.       — Я делаю тебе выговор и выписываю два предупреждения, — отрезает она, победно вскидывая подбородок. — Ещё одно предупреждение, Ария, и ты будешь на испытательном сроке. И уж поверь мне, долго он не продлится.       — Удачи, — кидаю я, демонстративно закатывая глаза, и с грохотом сажусь на место.       В кабинете повисает тяжелая тишина. Хлоя еще что-то говорит, но я уже не слушаю. Я смотрю на свои руки и думаю о том, что этот день официально претендует на звание худшего в году.       Собрание продлилось в общей сложности сорок минут. Хло, упиваясь своей маленькой властью, отчитала буквально всю мою смену. Каждый получил свою порцию яда, кроме Айзека, разумеется, который сидел с таким видом, будто его вот-вот канонизируют.       В конце нам выдали заветные белые конверты. Я вскрыла свой сразу же, и внутри всё неприятно ёкнуло. Моя зарплата в этот раз была максимально маленькой — всего 1800 долларов. Из них около 700 долларов составлял штраф. Цифра была взята абсолютно из головы, несправедливость этой суммы так и просилась наружу едким комментарием, но… честно? Мне настолько не хотелось вступать с ней в полемику и тратить остатки нервов, что я просто проглотила это. Молча спрятала конверт в карман, решив, что разборки с мерзкой девицей не стоят того, чтобы задерживаться в этом здании ещё хоть на минуту.       Попрощавшись с Мэгги и Дагом, которые пошли обсуждать козни руководства в сторону раздевалки, я толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу.       Вечерний Чикаго встретил меня прохладным ветром и шумом далеких сирен. Я встала прямо напротив входной двери, достала сигарету и чиркнула зажигалкой. Первая затяжка обожгла горло, принося долгожданное оцепенение. Я стояла на тротуаре, глядя на проносящиеся мимо огни машин, и выдыхала густой дым, стараясь выветрить из головы голос Хлои, запах лекарств, взгляд Стива и ту тревожную ревность Чарли. Я просто ждала ребят. Единственных людей, рядом с которыми мне не нужно было притворяться «правильной» или «хорошей».       — Ну же, ребята, где вы там… — пробормотала я под нос, всматриваясь в тротуар.              В этот момент знакомый рокот мотора заставляет меня поднять голову. Из-за поворота показывается та самая машина, и я вижу, как Чарли лихо паркуется у обочины, а с пассажирского сиденья в окно уже высовывается улыбающийся во все зубы Зик в своих неизменных солнцезащитных очках, несмотря на вечер. Машина Чарли замирает у тротуара, подняв небольшое облако дорожной пыли. Я бросаю окурок в урну и делаю шаг вперед, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.       — Прыгай в карету, принцесса! — кричит он.       Я открываю заднюю дверь и замираю на секунду. Там уже сидит Харлей. Он вальяжно развалился на сиденье, закинув одну ногу на другую, и смотрит на меня своим этим фирменным взглядом — смесью вызова и насмешки.       — Привет, Ри-ри, — его голос низкий, вибрирующий. Он протягивает мне открытую бутылку пива, как только я забираюсь внутрь. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно выпить. И, возможно, кого-то пришибить.       — Второе — предпочтительнее, — бурчу я, принимая бутылку. Она ледяная, и это именно то, что мне сейчас нужно.       Я стараюсь сесть как можно дальше от него, хотя места в машине предостаточно. Мы не виделись две недели, и между нами висит эта липкая тишина нашей общей тайны, которую я пока не готова обсуждать.       Чарли жмет на газ, и мы срываемся с места. В салоне играет какой-то рейв, Зик и Чарли наперебой рассказывают какие-то байки про зал, перебивая друг друга и хохоча во всю. Они супер веселые, предвкушающие что-то грандиозное, а я просто прихлебываю пиво, пытаясь угадать, куда мы несемся. Чикаго за окном постепенно бледнеет, небоскребы сменяются промзонами, а потом и вовсе — голыми пустырями.       Минут через тридцать мы сворачиваем на разбитую бетонку, ведущую к заброшенному карьеру. Вокруг — ни души, только сухая трава и остовы старых конструкций.       — Так, — я оглядываюсь по сторонам, когда машина останавливается. — Вы решили меня убить тут и закопать? Место подходящее.       — Почти угадала, Лэвис! — хохочет Зик, выпрыгивая из тачки. — Но сначала мы дадим тебе шанс защищаться.       Чарли с гордым видом обходит машину и открывает багажник.       — Иди сюда.       Я подхожу и ахаю. В багажнике лежит огромный черный мусорный пакет, доверху набитый жестяными и стеклянными банками, а рядом — несколько кейсов. Чарли открывает их: внутри тускло поблескивает вороненая сталь. Несколько пистолетов разного калибра, от компактного Глока до чего-то внушительно тяжелого.       — Выбирай, — ухмыляется он, поглядывая на мою реакцию.       Внутри меня что-то сладко ёкает. Я не держала оружие в руках тучу лет, с тех самых пор, когда… даже и не вспомнить. Хотя я обожаю стрелять, обожаю оружие. В школе я прогуливала всё на свете ради секции по стрельбе. Я тогда была одной из лучших, отец даже гордился моими успехами на стрельбищах, пока всё не покатилось к чертям. Я и забыла, как это — чувствовать тяжесть металла в ладони.       — Ого… — я осторожно беру любимый глок. Баланс идеальный. — Вы серьезно?       — Ария, мы сегодня — банда вне закона! — Зик уже расставляет банки на старом бетонном блоке, подпрыгивая от нетерпения. — Давай, покажи им, на что способна девчонка из Таверны!       Мы готовим «площадку». Харлей молча помогает Зику, иногда бросая на меня быстрые, жгучие взгляды, от которых мне становится не по себе, и я тут же перевожу внимание на оружие. Азарт просыпается мгновенно, вытесняя всю дневную муть.       Я встаю в стойку. Ноги на ширине плеч, дыхание ровное. Мир сужается до мушки и красной жестянки в десяти метрах.       Бах!        Стеклянная бутылка разлетается в пыль.        — Оу-у-у! — вопит Зик. — Снайпер в банде!       Мы начинаем палить наперебой. Это абсолютное, безбашенное безумие. Звон бьющегося стекла, грохот выстрелов, запах пороха и наш громкий смех. Мы ведем себя как идиоты, рискуя привлечь копов, но в этом-то и весь кайф. Это наш протест против правил, против всего мира.       Харлей подходит ближе, когда я перезаряжаю обойму. Его плечо почти касается моего.       — Не растеряла навык, — тихо говорит он, и в его голосе слышится неприкрытое восхищение.       — Не дождешься, — отвечаю я, не глядя на него, и снова вскидываю пистолет.       Я чувствую себя живой. По-настоящему живой и опасной. Весь гнев уходит с каждой отстрелянной гильзой.                    Пустырь окончательно превращается в наше личное королевство хаоса. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет, а мы всё никак не можем остановиться. Азарт захлестнул всех с головой.       — Счёт четыре-два в пользу Лэвис! — вопит Зик, подпрыгивая на месте и размахивая пустой бутылкой пива. — Харли, дружище, ты либо ослеп от собственной крутости, либо тебе пора менять диоптрии в твоих воображаемых очках!       Харлей делает очередной выстрел, но пуля лишь выбивает фонтанчик бетонной крошки в паре дюймов от банки. Он чертыхается, встряхивая кисть, и делает глоток пива.        — Пистолет ведет влево, — ворчит он, но в его глазах пляшут смешинки. — И вообще, солнце светило мне прямо в левое ухо.       — Да-да, плохому танцору… — хохочет Чарли, похлопывая меня по плечу. — Смотри и учись, Харли. Наша Ри-ри сегодня просто машина для убийства. Ты где так натренировалась, Ари? Ты же их просто в щепки разносишь!       — Старая школа, Чарли! — я довольно ухмыляюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло — и от пива, и от их искреннего восхищения. — Глаз-алмаз, рука — кремень.       В этот момент я действительно чувствую себя так, будто мы вернулись на пару лет назад. В то время, когда мы были просто бандой сорвиголов, когда не было никаких недомолвок, никаких странных исчезновений Харлея и уж точно никаких проблем на горизонте. Мы просто четверо друзей на разбитом пустыре, и единственная наша проблема — это закончившиеся патроны.       Зик решает усложнить задачу.       — Так, профессионалы, а теперь — стрельба с разворота! Кто промажет, тот моет посуду после барбекю!       — Ты первый, умник! — я со смехом толкаю его в сторону «огневого рубежа».       Зик картинно встает спиной к мишеням, делает нелепый пируэт, стреляет в молоко и едва не роняет пистолет. Мы с Чарли просто сгибаемся от хохота, держась за животы. Даже Харлей, который обычно старается сохранять образ невозмутимого мачо, не выдерживает и начинает в голос смеяться, прислонившись к капоту машины.       — Посудомойка года! — объявляю я, вытирая выступившие от смеха слезы. — Зик, я лично прослежу, чтобы ты отдраил каждый жирный шампур!       — Это была стратегическая ошибка! — оправдывается он, закидывая пустую обойму в сумку. — Я просто хотел дать вам шанс почувствовать себя победителями.       Мы стоим там, среди осколков стекла и расстрелянного алюминия, и просто дышим этим моментом. Безбашенность, риск, запах пороха и абсолютная свобода. В этот час мы не официанты, не дети с проблемами, не бывшие любовники — мы просто мы.       — Ладно, банда, — Чарли делает последний глоток и дает отмашку. — Собираем гильзы, пока какой-нибудь бдительный фермер не вызвал сюда спецназ. Едем домой, я зверски проголодался.       Мы запрыгиваем в машину, всё еще подкалывая Харлея за его «меткость». Он только отмахивается, занимая свое место рядом со мной на заднем сиденье. На обратном пути я снова чувствую его взгляд, но теперь он не пугает — он кажется частью этого безумного, счастливого вечера.       Дорога обратно пролетела незаметно под шум ветра и приглушенный смех. Когда Чарли свернул на знакомую улицу и припарковался у своего дома, я на мгновение замерла. Это был тот самый дом, где он родился, но теперь его было не узнать.       — Ну, добро пожаловать в мои чертоги, — торжественно объявил Чарли, открывая входную дверь.       Он провел нам целую экскурсию. Я ходила по комнатам, касаясь ладонью свежевыкрашенных стен и рассматривая новую мебель. Всё выглядело так уютно и правильно, что на душе стало совсем тепло.       — Круто-о… — выдохнула я, оборачиваясь к нему. — Ты такой молодец, Чарли! Правда.       — Да, да, продолжай хвалить меня, Ария, мне это чертовски нравится, — удовлетворенно протянул он, расплываясь в улыбке.       — Нет, я серьезно. Сделать такой ремонт и так быстро — это просто чудо!       — Это отличная работа лучших друзей, — вставил Зик, по-хозяйски закидывая ноги на новый пуфик.       — Ну и ваша, конечно, — усмехнулась я, понимая, сколько сил они втроем вбухали в это место.       Мы принялись готовить ужин, и кухня Чарли превратилась в эпицентр хаоса. Я сосредоточенно кромсала овощи для салата, стараясь не задевать локтями парней, которые развернули целую спецоперацию по маринованию стейков.       — Чарли, если ты высыплешь туда ещё больше паприки, мы завтра будем дышать огнём, как те драконы из комиксов Зика! — рассмеялась я, уворачиваясь от облака специй.        — Ария, детка, это авторский рецепт! — гордо заявил Чарли, пытаясь элегантно встряхнуть мясо, но в итоге пара кусков едва не улетела на пол.        — Специй много не бывает, бывает мало пива! — вмешался Харли.       — Вот тут согласен, — вставил Зик, ловко подхватывая падающий стейк щипцами. — Чарли у нас теперь не просто владелец дома, а шеф-повар мишленовской столовой. Звание «Золотой половник» уже в пути.       — Смейся-смейся, — фыркнул Чарли, отхлебывая из своей бутылки. — Когда ты будешь уплетать это мясо за обе щеки, я припомню тебе этот «половник».       — Ребят, просто признайте: если бы не Ари, вы бы ели сырой лук и закусывали его сухим маринадом, — подытожил Харлей, заправляя салат.       В этот момент он вытащил из кармана куртки увесистый пакет травы. Его глаза хитро блеснули.       — Завязывайте с высокой кухней. У меня есть кое-что получше паприки.       Конечно, никто не отказался. Этот вечер был именно тем, что мне было нужно за весь этот бесконечно долгий, выматывающий месяц.       Мы накинули теплые куртки и вывалились на задний двор. Холодный вечерний воздух тут же смешался с аппетитным запахом жарящегося мяса и едким, сладковатым дымом. Мы сгрудились у барбекю, как стая пингвинов, ловя жар, исходящий от гриля.       По кругу пошел косяк. С каждым вдохом напряжение в плечах, которое я носила неделями, начало таять. Мы стояли в темноте, подсвеченные лишь багровыми углями и тусклым светом из окна кухни, и просто ржали над какой-то очередной глупостью Зика.       — Нет, вы прикиньте, — Зик, уже заметно расслабленный, жестикулировал кочергой, — если бы собаки умели говорить, они бы точно осуждали нас за то, что мы едим мясо без них. Харлей, твой пес на меня сейчас так посмотрел, будто я задолжал ему алименты!       — У меня нет пса, идиот, — лениво отозвался Харлей, выпуская густое облако дыма и щурясь на огонь.       — Вот видишь! Насколько всё серьезно! Собаки нет, а взгляд был! — Зик согнулся от хохота, и мы подхватили этот смех, совершенно безосновательный и искренний.       Чарли периодически переворачивал стейки, и шипение жира на углях казалось самой приятной музыкой. Я чувствовала, как внутри разливается приятная пустота. Никаких мыслей о больнице, никаких счетов, никакой Хлои. Только жар огня, холод пивной бутылки в руке и надежное плечо друзей рядом. Мы были вне времени, вне проблем. Мы были просто «бандой», и в этот момент мир казался чертовски правильным местом.       Парни остаются на заднем дворе — я слышу их приглушенные голоса и шипение жира на углях. Понимаю, что на столе катастрофически не хватает посуды, поэтому срываюсь с места.       — Я сейчас, принесу тарелки! — кричу я им, толкая стеклянную дверь.       Кухня встречает меня тишиной и запахом недавней раскурки. Я подхожу к шкафу, достаю стопку тарелок, вилки, стаканы… Скрип двери за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я не оборачиваюсь, но по тяжелым, уверенным шагам и шлейфу табачного дыма понимаю — это он.       Харлей подходит вплотную. Я чувствую его присутствие кожей, затылком. Когда его руки тянутся ко мне, пытаясь заключить в объятия, я резко отшатываюсь, едва не выронив посуду.       — Не надо, — бросаю я, отходя к раковине.       — Ого, — его низкий голос вибрирует в воздухе. — Поэтому ты так старательно избегаешь меня сегодня?       — Допустим, — я наконец поворачиваюсь, скрестив руки на груди. — Ты не писал почти две недели, Харли. Да и не появлялся тоже.       — Прости, малышка. Были дела.       — Не называй меня так.       — Почему? — он делает шаг вперед, его глаза опасно блестят.       — Потому что друзья так друг друга не называют.       Харлей усмехается, опираясь бедром о столешницу.       — Вот так, значит? Даже не скучала по мне?       — Нет.       — Врёшь.       — Нет. Даже не думала о тебе, — я стараюсь, чтобы голос не дрогнул, но внутри всё предательски сжимается.       — Жаль. Жаль. Жаль… — нараспев произносит он.       — Где ты был? — прямо спрашиваю я.       — Только не пугайся, но я загремел в участок.       — Что?! — я замираю.       — Да всё норм, урулил. Ребята не знают, и ты не должна была знать.       — Но теперь-то я знаю?       — Умная же ты, Ри-ри.       — Что случилось? — я подхожу ближе, забыв про осторожность.       — Да так, нарвался на охранников, потом долго всё выясняли… всё норм, благо были бабки.       — Ты подкупил ментов?       — Да, в этот раз удалось, — он пожимает плечами, будто это обычное дело.       Он резко сокращает расстояние, его рука ложится мне на затылок. Прежде чем я успеваю возразить, его губы накрывают мои. Я снова поддаюсь, ненавидя себя за эту слабость, отвечаю на поцелуй… пока до меня не доносится отчетливый звук шагов у задней двери.       Я с силой отталкиваю Харлея, лихорадочно хватая тарелки со стола. В дверях появляется Зик. Он смотрит на нас — на мой растрепанный вид, на невозмутимого Харлея. Его взгляд тяжелый, странный, но он молчит. Я быстро прохожу мимо него, едва не задев плечом.       — Держи, — я буквально впихиваю тарелки ему в руки, а сама ныряю в холодильник.       — Сейчас возьму соусы и пойдём       Схватив пару бутылок, я почти бегом выхожу на улицу, стараясь оставить Харлея и этот разговор в полумраке кухни.       — Ну что там? — кричу я, выходя к грилю, пытаясь вернуть голосу нормальное звучание.       — Мы принесли соус, — добавляет вышедший следом Зик.       — Супер, уже всё готово!       Я принимаюсь накрывать на уличном столе: ставлю тарелочки, наливаю соусы, в центр размещаю миску с салатом и блюдо для мяса. Чарли с торжественным видом притаскивает наш ужин и скидывает его в огромную общую тарелку. Мы рассаживаемся. Зик садится рядом со мной — так плотно, словно специально отделяя меня от Харлея. Я кошусь на него, гадая, что он всё-таки видел. Чарли сидит напротив меня, а Харлей — напротив Зика.       — Ну что, у тебя скоро день рождения, — начинает Зик, с аппетитом жуя сочный кусок мяса.       — Ага, — киваю я, ковыряя вилкой в тарелке.       — Что хочешь в подарок? — спрашивает Чарли, поглядывая на меня поверх своей бутылки.       — Мне ничего не нужно… — мямлю я с набитым ртом.       — Что-что? — смеется Зик. — Мне показалось, или ты попросила миллион долларов?       — Да нет же, дурак! — я смеюсь и в шутку хлопаю его по спине.       — Так и было! — хохочет он.       — Да, точно попросила, — подхватывает Чарли.       — А если серьезно? — голос Харлея заставляет меня замереть. Я смотрю на него, и в голове на секунду становится пусто.       — Не знаю. Мне ничего не нужно.       — А что планируешь делать? — перехватывает инициативу Зик.       — О-о-о… — я закидываю в рот кусок огурца. — Без понятия.       — Хмм, — Чарли задумчиво трет подбородок. — Может, поехать в какое-нибудь новое место?       — Не зна-а-ю, — тяну я. — Ещё столько времени есть, что-нибудь придумаю.       — И-и-и? — протягивает Харли, не сводя с меня глаз.       — Конечно же, я позову вас, — говорю я именно то, чего они ждут.       — О да-а! — ликует Зик, чуть не роняя вилку.       — Выпьем? — предлагает Чарли, поднимая пиво.       — Выпьем! — откликаемся мы в три голоса.       — За нас! — произносит Зик, салютуя бутылкой.       — За нас, — повторяю я, чувствуя, как тепло от выпитого и от их компании наконец-то окончательно расслабляет меня.