Апрель\05\22 ВТ

      Звонок будильника впивается в мозг настойчиво и безжалостно. Я не открываю глаза сразу — просто лежу, ощущая, как тяжелое одеяло придавливает меня к кровати, словно надгробная плита. Восемь утра. Снова.       В комнате прохладно, и этот контраст с теплом постели кажется почти физической болью. Я вяло сбрасываю край одеяла и сажусь, свесив ноги. Голова тяжелая, в висках пульсирует тупая усталость, которая не проходит, сколько бы я ни спала. Это не та усталость, которую лечит сон. Это что-то более глубокое, осевшее в костях, как известковый налет.              — Иди сюда, соня, — хрипло шепчу я.       Сэмми, уже давно бодрствующий, тут же оказывается рядом. Я подхватываю его на руки — он теплый, мягкий и пахнет домом. Его хвост лениво постукивает по моему предплечью. Прижимая пса к себе, я на не слушающихся ногах плетусь в ванную.              В зеркале — чужой человек. Бледная кожа, тени под глазами, которые стали моими постоянными спутниками, и взгляд, в котором застыло глухое безразличие. Я выдавливаю пасту на щетку, механически чищу зубы, глядя в одну точку. Вкус мяты обжигает рот, но не бодрит. Умываюсь ледяной водой, надеясь, что шок вернет меня к жизни, но холод лишь заставляет кожу стянуться.       Возвращаюсь в комнату, каждое движение даётся с трудом, будто я двигаюсь в толще воды. Достаю из шкафа лосины и натягиваю первое попавшееся худи. Оно серое, объёмное, и только когда я просовываю голову в горловину, до меня доходит — это худи Харлея. Ткань ещё хранит едва уловимый аромат его парфюма — сладкие ноты ванили и сигарет. На секунду я замираю, уткнувшись носом в высокий воротник. Это единственный момент за утро, когда мне хочется улыбнуться, но вместо этого в груди просто становится теснее. Обуваюсь, щёлкаю карабином поводка, и мы выходим.       Чикаго встречает меня своей типичной весенней непредсказуемостью. 5 апреля — вторник, который не обещает ничего нового. На улице пасмурно, небо затянуто ровной серой пеленой, из-за которой Мичиган кажется свинцовым. Влажный ветер с озера пробирает до костей, заставляя меня сильнее втянуть голову в плечи.       Мы выходим на Восточную Монро-стрит. Здесь уже кипит жизнь. Люди в деловых костюмах, с идеально уложенными волосами и стаканчиками «Старбакса» в руках, целеустремленно шагают к Миллениум-парку или в сторону офисных высоток Грант-парка. Они выглядят такими… заряженными. У них есть цели, дедлайны, амбиции. А я? Я просто переставляю ноги.       — Пойдем, Сэмми, побегаем, — говорю я, хотя сама хочу просто лечь прямо здесь, на холодный тротуар.       Я начинаю бежать трусцой. Мои кроссовки глухо стучат по бетону. Сэм радостно несётся рядом, его уши смешно развеваются на ветру. Я пытаюсь поймать ритм, почувствовать прилив эндорфина, о котором все твердят, но чувствую только жжение в легких и пустоту.       Мимо проносятся жёлтые такси, слышен гул машин и отдалённый скрежет поездов. Город живет, дышит, кричит, а я ощущаю себя призраком в этом движении. Я смотрю на женщину в строгом пальто, которая на ходу эмоционально говорит по телефону, и чувствую между нами пропасть. Она встроена в этот механизм. Я — деталь, которая стёрлась и скоро просто перестанет вращаться. Светлячки… Внутри меня они больше не светят. Они просто тлеют, задыхаясь от нехватки кислорода в этой бесконечной рутине «дом — работа — прогулка — сон».       — Хватит, Сэм, — я останавливаюсь, тяжело дыша, и опираюсь ладонями о колени где-то неподалеку от Института искусств.       Сэмми заглядывает мне в лицо, виляя хвостом, ожидая продолжения игры. А я смотрю на серые колонны здания и думаю о том, что сегодня опять вторник. И завтра будет среда. И я снова надену это худи, потому что в нём я чувствую себя хоть немного защищенной от мира, который требует от меня быть яркой, когда я хочу просто исчезнуть.       Мы возвращаемся домой, и тяжелая входная дверь захлопывается за спиной, отсекая гул Чикаго. В прихожей стоит неподвижный, застоявшийся воздух. Сэмми послушно ждёт у порога, переступая с лапы на лапу.       — Давай сюда, булочка, — шепчу я, опускаясь на корточки.       Мои пальцы онемели от ветра, и возиться с мокрой тряпкой неприятно. Я тщательно вытираю его лапы, ощущая под ладонью каждое движение его суставов. В голове пустота, заполненная только тиканьем настенных часов.       На кухне царит полумрак. Плотные шторы задёрнуты, и в этой тесноте отчётливо пахнет кислым — смесью пролитого вчера кофе и едким, аптечным запахом лекарств, который, кажется, навсегда въелся в стены этой квартиры. Я ставлю чайник и разбиваю яйца на сковороду. Звук шипящего масла кажется оглушительным. Пока жарится омлет, я завариваю крепкий кофе — чернильно-чёрный, способный выжечь эту утреннюю апатию.       — Пап? — негромко зову я, помешивая яйца лопаткой. — Завтрак готов.       Тишина. Только холодильник натужно гудит в углу.              Я выключаю плиту и, вытирая руки о полотенце, иду в его комнату. Дверь приоткрыта. Внутри темно и пахнет болезнью — тем самым тяжёлым, влажным запахом пота. Отец лежит на боку, свернувшись калачиком под старым пледом. Он кажется пугающе маленьким. Его дыхание — рваное, свистящее, будто каждый вдох дается ему с боем.       — Пап! — я подлетаю к кровати и касаюсь его плеча. Его трясёт. Крупная, неуправляемая дрожь бьёт всё его тело.       — Ари… — он с трудом открывает глаза, они мутные, подёрнутые лихорадочным блеском. — Который час?       — Неважно. Тебя лихорадит, — я прижимаю ладонь к его лбу и тут же отдергиваю. Кожа обжигает.       Я мечусь в ванную, хватаю термометр и стакан воды. Руки дрожат так, что я чуть не роняю градусник. Он противно пищит через бесконечную минуту. 38.4.       — Просто… простудился, наверное, — шепчет он, пытаясь приподняться на локтях, но тут же бессильно падает обратно на подушки. — Сквозняк… вчера…       — Ты весь горишь, — я кусаю губы, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел вины. — Я сейчас заварю чай, принесу таблетки. Тебе нужно выпить жаропонижающее.       Я бегу на кухню, руки действуют механически. Пока заваривается чай с лимоном, я смотрю на часы над плитой. 10:25. Черт. Я должна была выйти пять минут назад. Я возвращаюсь в спальню с подносом. Меняю мокрое полотенце у него на лбу — оно уже успело нагреться.        — Ари, иди… — он ловит мою руку своей, сухой и горячей. — Опоздаешь ведь. Учеба… или куда ты там… Иди, дочка. Я в порядке.       — Никуда я не опоздаю, всё нормально, — вру я, не моргая. — Лежи. Пей.       Я заставляю его выпить две таблетки, поправляю одеяло, занавешиваю окно плотнее. Сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на него и чувствую себя последней дрянью: я должна быть здесь, с ним, а не бежать в бар разносить бургеры.       — Спи, — шепчу я, целуя его в горячий висок. — Я оставила телефон рядом. Если что — звони сразу.       Я вылетаю в прихожую. Лихорадочно натягиваю куртку, хватаю сумку. Взгляд на часы. 11:00. Я опоздала почти на сорок минут. Это не просто «плохо», это катастрофа. Я выбегаю из подъезда, и холодный воздух Чикаго бьёт в лицо, помогая хоть немного прийти в себя. Я бегу по тротуару, перепрыгивая через лужи, толкая случайных прохожих. Плевать на вежливость.       В 11:04 — ближайший поезд «L» по расписанию. Если я на него не успею, следующего ждать ещё пятнадцать минут, и тогда гадюка точно меня придушит.       Табло на платформе мигает, безжалостно обновляя информацию. 11:04 исчезает, сменяясь сухой надписью о задержке.       — Ну конечно, — шиплю я сквозь зубы, ударяя ладонью по металлический стойке. — С моим-то везением.       Чикагское метро — это лотерея, в которой я сегодня проиграла джекпот. Расписание здесь существует скорее, как некая абстрактная рекомендация, а не руководство к действию. Но выбора нет: на поезде мне ехать пятнадцать минут, а автобус в это время застрянет в пробках на все тридцать, и это не считая десяти минут бега от остановки.       Я нервно прохаживаюсь по платформе, чувствуя, как холодный ветер забирается под оверсайз-худи Харлея. Достаю телефон. Пальцы всё ещё подрагивают — то ли от бега, то ли от адреналина после утреннего инцидента с отцом. Захожу в наш общий чат.       Ария: Утро — дно. У папы 38.4, металась с таблетками, выскочила на 40 минут позже. И, угадайте что? Поезд просто не приехал. Стою на платформе, как проклятая. Ответ прилетает почти мгновенно.       Зик: Это знак свыше. Твоя карма намекает, что сегодня день «забей на всё».       Харлей: Ари, я тебе сто раз говорил — увольняйся из этой дыры. Нахрена тебе эти штрафы и психичка Хлоя?       Чарли: Блин, Ари, почему не написала раньше? Я был в паре кварталов, подскочил бы и довез с ветерком. Не кисни, прорвемся.       Я слабо улыбаюсь экрану. Их шутки и готовность помочь — единственный светлый момент за всё утро. Но реальность быстро возвращает на землю: в 11:17, со скрипом и скрежетом, к платформе наконец подкатывает состав.        «The Lodge Tavern». Опоздала почти на час. Я влетаю взмыленная, с растрёпанными волосами. На входе, прямо у хостес-стойки, меня встречает Айзек. Он буквально светится — на груди гордо поблескивает новый значок «Работник месяца». Его лицо так и лучится самодовольством, от которого меня начинает подташнивать ещё до начала смены.       — О, посмотрите-ка, кто соизволил почтить нас своим присутствием, — тянет он, подчеркнуто медленно доставая из кармана блокнот.       Он демонстративно подносит запястье к глазам, сверяясь с часами, и с характерным скрипом ручки записывает время моего прибытия.       — Опоздание на пятьдесят минут, Ария. Это тянет на рекорд, — говорит он официальным тоном, хотя в глазах пляшут злорадные огоньки.       — Айзек, избавь меня от этого цирка, — бросаю я, пытаясь пройти мимо. — У меня были семейные обстоятельства.       — Обстоятельства не отменяют распоряжений Хлои, — он делает шаг, преграждая мне путь. — За такое опоздание полагается денежный штраф. Вычтем из твоих чаевых за прошлую неделю.       Он наслаждается этим моментом. Каждое его движение, каждый наклон головы выдает маленького человека, который дорвался до крохотной власти. Он не спрашивает, что случилось, не предлагает помощи — он просто выполняет роль «мальчика на побегушках», упиваясь возможностью легально меня уколоть. В его взгляде — холодный расчет и предвкушение того, как он доложит хозяйке о своей «исполнительности».       — Надеюсь, этот значок на груди греет твое эго так же сильно, как ты греешь место в заднице у Хлои, — фыркаю я, обходя его по дуге.       Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду в сторону подсобки. Мне нужно снять это худи, которое пахнет Харлеем и спокойствием, и надеть рабочую форму, которая пахнет жиром, дешёвым моющим средством и моим собственным выгоранием.       Всё изменилось. Атмосфера в таверне, которая раньше казалась почти домашней, теперь пропиталась какой-то липкой подозрительностью. После недавнего собрания, где Хлоя отчитала нас с Мэгги как нашкодивших первоклашек, воздух в заведении словно загустел. Люди, с которыми мы ещё месяц назад смеялись за барной стойкой после смены, превратились в крыс. Они только и делали, что вылавливали чужие ошибки, едва успевая записывать их в свои блокноты.       Единственным островком нормальности оставались Даг и Мэгги. Мы старались держаться вместе, превратившись в своего рода «веселую троицу» на фоне общего безумия.       — Посмотрите на них, — негромко сказал Даг, кивнув в сторону барной стойки, где пара официантов о чем-то шепталась, косясь на нас.       — Скоро начнут замерять, сколько секунд мы тратим на вдох-выдох.       — Да уж, — отозвалась Мэгги, затягивая фартук. — Теперь все будут подлизывать Хло. После того, как она устроила нам ту публичную порку, каждый хочет показать, какой он «исполнительный». Противно смотреть.       А ещё апрель принес с собой долгожданное открытие веранды. Хотя ветер с озера всё ещё кусался и заставлял ёжиться, столики на улице уже выставили. Мы с Мэгги практически оккупировали «внешнюю» зону. Это было нашим спасением: во-первых, свежий воздух помогал не сойти с ума от запаха кухни, а во-вторых, мы реже пересекались с Айзеком и его новым блестящим значком.       Вторник выдался спокойным. Народу было немного — типичный будний день, когда Чикаго замирает в ожидании вечера. Мы с Мэгги носились между столиками, ловя редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака.       Когда заказов не было, мы стояли у перил веранды, глядя на проезжающие машины. Это были те редкие минуты, когда я могла немного выдохнуть.       — Как там твой загадочный мистер Икс? — спросила я, поправляя выбившуюся прядь волос.        Мэгги мечтательно улыбнулась, и на мгновение её лицо разгладилось, стёрло усталость. Она начала рассказывать о своём новом мужчине — всё так же туманно, но с тем самым блеском в глазах, которого мне так не хватало. Потом мы переключились на Лукаса.       — Представляешь, вчера заявил, что станет астронавтом, — смеялась она. — Сказал, что построит ракету и заберет меня на Луну, подальше от счетов за электричество.       — Умный парень, — я улыбнулась, хотя внутри кольнуло.       В последнее время мы с Мэгги стали меньше общаться. Да, мы виделись на работе, перекидывались короткими фразами между заказами, скидывали друг другу забавные снэпы или тупые видео из инстаграмма, но почти перестали переписываться по вечерам, созваниваться или встречаться где-то, кроме этой пропахшей пивом таверны. От этого мы не переставали быть лучшими подругами — я безумно её любила, а её сына обожала ещё больше.       Хотя, честно признаться, это меня саму удивляло. Я никогда не любила детей. Ни чужих, ни, тем более своих — сводную сестру. Мысль о том, чтобы когда-нибудь родить собственного ребенка, вызывала у меня скорее тихий ужас, чем умиление. Но Лукас… он был особенным. Он был частью Мэгги, маленьким продолжением человека, который понимал меня без слов. Я переживала за него почти так же сильно, как она. Они вдвоём были моим огоньком, не давая окончательно пойти ко дну в этом океане апатии.       — Сходим куда-нибудь на выходных? — неожиданно для самой себя предложила я, пересчитывая грязные салфетки на подносе.       — Конечно! — Мэгги просияла, и её улыбка на мгновение прогнала серые тени усталости с её лица.       Не знаю, что на меня нашло. Просто захотелось вдруг сменить обстановку, выбраться куда-то вместе, как раньше. Сходить в кино, поесть нормальной еды, которая не входит в меню «The Lodge». Мне до боли нужно было сместить фокус, проветриться, перестать думать о Стиве, о Харлее, о Зике, о Чарли, о вечных тайнах и недомолвках.       — Давай только чур без обсуждения работы, — добавила я, понизив голос, когда мимо прошествовал Айзек с таким видом, будто он как минимум владелец сети отелей. — И без парней. Только ты, я и, может, Лукас… возьмём с собой на мультики?       — Ой, Лукас будет только рад слопать ведро попкорна в твоей компании, — засмеялась Мэгги. — А то он уже начал спрашивать, куда делась его «крутая тетя Ари».       Я почувствовала, как горло перехватило. «Крутая тетя Ари» сейчас еле держалась на ногах, скрывая от лучшей подруги половину своей жизни. Я не рассказывала ей о том, как сильно трясет отца по утрам, не говорила о своих страхах, о том, что мои «светлячки» внутри один за другим гаснут, оставляя только холодную пустоту. Я молчала, свято веря, что делаю это во благо. У Мэгги своих проблем выше крыши: съёмная квартира, счета, маленький сын, вечный поиск баланса. Зачем ей ещё и мой груз?              — Значит, решено. — утвердительно кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро.       — Ты какая-то бледная сегодня, Ари, — Мэгги вдруг внимательно посмотрела на меня, коснувшись моей руки. — Всё точно в порядке? У отца нет осложнений? Я на секунду замялась, вспоминая утренние 38.4 и то, как его колотило под пледом. Ложь соскользнула с языка привычно легко, почти безвкусно.       — Да, просто не выспалась. Знаешь же, какой у меня график. Он в норме, ворчит потихоньку, — я выдавила усмешку. — Главное — дожить до этой пятницы.       Мэгги кивнула, кажется, поверив, и побежала к третьему столику. А я осталась стоять на прохладном ветру веранды, глядя на поток машин на Девижен Стрит. Я так дорожила ими — Мэгги и Лукасом. Они были моей единственной связью с «нормальной» жизнью, где люди ходят в кино и мечтают стать астронавтами. И ради того, чтобы сохранить эту нормальность для них, я была готова врать дальше. Даже если это вранье медленно разъедало меня изнутри, как кислота.       Примерно к 9 вечера я всё же вернулась обслуживать столы внутри — апрельский холод начал пробирать до костей сквозь форму. Благо, гостей сегодня на удивление мало. Я несу поднос с горой грязной посуды на мойку и краем глаза ловлю взгляд Дага. Он что-то хочет спросить, но я не обращаю внимания, сосредоточенно двигаясь к своей цели. Расставляю тарелки в посудомойку, запускаю цикл, протираю поднос, и в этот момент Даг всё-таки подходит.       — На перекур? — предлагает он, кивая в сторону выхода.       — Давай, сейчас только куртку возьму, — соглашаюсь я.       — Окей, — он подмигивает, — буду ждать на улице. Я захожу в подсобку, снимаю телефон с зарядки и накидываю куртку. Направляюсь к Дагу, уже на ходу уткнувшись в экран. Уведомлений куча. Сообщение от отца: «Температура упала до 37.6, поспал немного. Не волнуйся, Ари». Выдыхаю. В общем чате ребята снова о чём-то спорят — пролистываю, не вникая. И, наконец, личное от Харлея: «Не хочешь проветриться сегодня?» Пальцы сами набирают ответ: «Неплохая идея. Но я не могу до утра».       — Что там? Ухажёр пристает? — подкалывает меня Даг, когда я усаживаюсь рядом с ним на низкий парапет.       — Ой, да брось, — хихикаю я, пряча телефон в карман.       — Даю руку на отсечение, что это тот самый парнишка, — он ехидно улыбается, пуская кольцо дыма.       — Что? — я делаю вид, что абсолютно не понимаю, о ком он.       — А то ты не поняла, — Даг по-дружески хлопает меня по плечу.       — Прекрати, — усмехаюсь я и наконец подкуриваю сигарету. Первая затяжка обжигает лёгкие, принося сомнительное, но долгожданное облегчение.       — Так что, вы типа вместе или как? — спрашивает он, глядя куда-то на проезжающие машины.       — Конечно нет, с чего ты взял?       — Оценил твою реакцию, когда он приходил сюда в прошлый раз. Ты явно не хотела этого показывать, но полыхнула знатно.       — Пфф, — фыркаю я, но внутри всё сжимается. Да, я прокололась. Моя бурная реакция на Харлея в баре была слишком очевидной для того, кто работает со мной бок о бок каждый день. — Нет, мы просто друзья. Я делаю глубокую затяжку, надеясь закрыть тему.       — Понял, — усмехается он.       — Ага, — протягиваю я.       — Трахаетесь по дружбе, — выдаёт он абсолютно будничным тоном. Я замираю. Время словно останавливается на пару секунд. Я чувствую, как расширяются мои зрачки, и медленно поворачиваю голову к нему. Даг сидит с абсолютно спокойным видом, рассматривая кончик своей сигареты.       — Да не, — смеется он, заметив мою реакцию, — я ничего плохого не имел в виду. Просто сам бывал в такой ситуации.       — И чем всё закончилось? — неожиданно для себя спрашиваю я. Искреннее удивление от его догадки сменяется жгучим любопытством.       — Ну-у, — тянет он, — не сошлись характерами.       — Это так теперь называется? — я нервно смеюсь.       — Ну, я пытался забыть бывшую, а эта подруга была согласна на просто секс, без всякого там. — он снова затягивается и медленно выпускает дым. — Бывшую-то я забыл, а вот её… полюбил.       — А она?       — А она нашла потом кого-то получше меня.       — Оу… — выдыхаю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       — Бывает, что сказать, — он усмехается и тушит сигарету о край бетонной урны.       Я молчу, разглядывая свои кроссовки.       — Осуждаешь меня? — тихо спрашиваю я.       — Да нет, Ари, за что? — он искренне удивляется. — Никто не знает, чем всё может кончиться. У меня вышло так, у кого-то иначе.       Я киваю. Даг прав. Все по-разному дружат и по-разному любят. Он стал первым, кому я фактически призналась в этой тайне, и, хотя легче не стало, в груди появилось какое-то странное чувство солидарности.       Я понимаю, что во многом просто использую Харлея. Его тело, его наглую уверенность, эти дурацкие тусовки — всё это мой персональный наркоз, позволяющий убежать от реальности, где отец болеет, счета копятся, а я выгораю до пепла. С последствиями я разберусь позже. Если они вообще будут.       Даг уже уходит обратно в таверну, а я задерживаюсь на пару минут, чтобы ответить на новое сообщение. Харлей: В 11 буду у заднего? Я: Ага. Буду ждать.              Нажимаю кнопку отправить и и встаю, отряхивая брюки.       До прихода Харли остаётся всего лишь час. Это критическое время. Чтобы мой уход в одиннадцать прошёл гладко и без лишних вопросов от «Работника месяца», мне нужно стать воплощением продуктивности. Следующие сорок минут я превращаюсь в ураган. Я летаю по залу, разнося заказы раньше, чем повара успевают нажать на звонок. Я натираю бокалы до скрипа, пополняю запасы салфеток на всех столах и трижды протираю стойку, хотя она и так блестит. Я мелькаю перед глазами у Айзека каждые пять минут, демонстрируя своё «само совершенство». Пусть видит: Ария работает за двоих, претензий быть не может.       В 22:45, выждав момент, когда Айзек уходит проверять запасы в кладовую, я аккуратно сваливаю в подсобку. Пора превращаться из официантки в человека. Я скидываю форменные брюки, запрыгивая в джинсы с рваными коленями, и меняю тесную белую рубашку на черную свободную — в ней я чувствую себя собой. Начинаю лихорадочно шнырять по рюкзаку в поисках расчёски и косметички. Выуживаю всё необходимое, завязываю свой любимый низкий пучок — быстро, на ощупь. Прохожусь пудрой по лицу, чтобы убрать жирный блеск — следы моего сорокаминутного рабочего перфоманса. Последний штрих — блеск для губ. Окидываю взглядом подсобку, быстро убираю остатки хаоса, который я тут устроила, надеваю куртку и замираю.       Самое сложное впереди — уйти так, чтобы никто не видел.       22:59.       Я приоткрываю дверь подсобки на пару сантиметров и сканирую пространство. Чисто. На кухне остался один шеф, он увлечен чисткой плиты, второй ушёл ещё час назад. Айзек ошивается у главного входа, зацепившись языками с Мэгги. Отлично, Мэгги, ты лучшая.       Я буквально как ниндзя крадусь по узкому коридорчику, прижимаясь к стенам. Сердце колотится в такт шагам. Поворачиваю к предбаннику у чёрного входа, уже предвкушая глоток свежего воздуха, и тут же с размаху врезаюсь в чью-то широкую спину.       — Черт! — шепчу я, едва не вскрикнув.       Спина оказывается Дагом. Он резко поворачивается, и мы несколько секунд смотрим друг на друга ошарашенными глазами в тусклом свете коридора.       — Тсс, — я мгновенно приставляю указательный палец к губам, умоляюще глядя на него.       Даг понимающе кивает, в его глазах вспыхивают смешинки. Мы оба, как две мышки, синхронно ныряем за металлическую дверь и выходим на улицу. Ночная прохлада Чикаго после душной кухни кажется божественной.       — Сбегаешь, принцесса? — усмехается он, тихо прикрывая за собой дверь.       — Скорее, как воришка, — выдыхаю я, поправляя рюкзак на плече.       — В таком случае я вынужден заявить в полицию, — серьезным тоном произносит он, и мы оба не выдерживаем, заливаясь тихим смехом, который тонет в шуме ночной улицы.       — А ты чего тут шкеришься? — спрашиваю я, наконец отдышавшись.       — Да покурить захотел, — он пожимает плечами, доставая пачку. — Попросил Мэгги отвлечь Айзека, а то он со своей инвентаризацией совсем заебал. Шагу ступить не дает.       — Ясненько, — я широко улыбаюсь. — Значит, это сыграло мне на руку. Двойная диверсия.       — Обращайся, подруга, — Даг вдруг лезет в карман куртки, вытаскивает банку энергетика и протягивает мне.       — Боже, Даг, ты просто фокусник, — шучу я, забирая холодную жестянку. — Спасибо.       — Любезности закончились? — раздается знакомый голос справа, заставляя меня вздрогнуть. Я поворачиваю голову.       Харлей.       Он переходит дорогу, направляясь в нашу сторону. Широкий шаг, расправленные плечи — он выглядит так, будто этот город принадлежит ему. Между зубов он небрежно держит сигарету, руки глубоко в карманах куртки. Его взгляд, цепкий и немного насмешливый, останавливается на мне, и я чувствую, как вся моя усталость отступает на второй план, сменяясь тем самым опасным предвкушением.       — Здаров, — Даг протягивает ему руку.       Харлей, кривовато улыбнувшись, сжимает его ладонь:       — Доброго вечерочку.       — Привет, — холодно отвечаю я, пытаясь удержать маску безразличия. Внутри всё равно предательски ёкает от того, как он стоит — расслабленно, уверенно, будто он хозяин.       — Ну, не задерживаю, — произносит Даг, переводя взгляд с меня на Харлея с той самой хитрой улыбкой, от которой мне хочется провалиться сквозь землю. Я смущаюсь, и, кажется, это заметно даже в тусклом свете фонарей.       — Ага, хорошо доработать, — прощаюсь я.       Харли молча кивает Дагу и разворачивается, направляясь прочь от таверны. Я следую за ним, стараясь не отставать. Мы проходим полквартала в тишине, прежде чем он нарушает её.       — Всё ещё дуешься, Ри-ри? — замечает он, не поворачивая головы.       — Что? О чем ты? — искренне удивляюсь я.       Мозгом я понимаю, что обижаться глупо. Мы друг другу ничего не должны. Но эмоции — штука паршивая. Чувства кричат о том, что игнорировать меня несколько дней — это ни разу не «окей».       — Ну да, пропал, не предупредив, — цокает он, наконец посмотрев на меня. — Я уже сказал тогда причину.       — Да, я помню, — отречённо отвечаю я, глядя под ноги.       — Переживаешь? — в его голосе проскальзывает самодовольная догадка.       — Слегка, — фыркаю я.       — Да ладно, малышка, — его лицо расплывается в широкой, обезоруживающей улыбке.       Он вынимает руку из кармана и протягивает мне открытую ладонь. Я смотрю на неё, на эти длинные пальцы, и резко отвожу взгляд. Моя гордость ещё сопротивляется.       — Да ладно, что ты, — он сжимает и разжимает ладонь, демонстративно приглашая меня сдаться. И я сдаюсь. Вкладываю свою руку в его, чувствуя мгновенное тепло.       — Ну прости, — говорит он вновь, притягивая меня чуть ближе.       — Да всё нормально, не парься, — шикаю я, хотя внутри становится ощутимо легче.       — Я вижу, — усмехается он, а потом его тон внезапно меняется. — А бармен этот… неплох.       — Даг? — я оживляюсь, чувствуя, как он чуть сильнее сжимает мою руку. — Да, он отличный. Мы сегодня с ним перекуривали, он такой понимающий, оказывается. И история у него была…       — Понимающий, значит? — Харлей прищуривается. — Смотри мне, Ри-ри. Бармены — они все такие «понимающие», пока чаевые льются и красивые девчонки рядом крутятся. Не слишком ли много вы «перекуривали»? Я замираю, а потом начинаю смеяться.       — Ты что, серьезно? Харли, он мне в старшие братья годится! Ты что, ревнуешь?       — Я? — он фыркает, но в глазах пляшут чертики. — Я просто забочусь о чистоте твоих профессиональных контактов.       Мы оба заливаемся смехом, и напряжение окончательно испаряется. Мы сворачиваем в сторону Север Парк Авеню. Воздух здесь пахнет озерной влагой и бензином.       — Куда мы всё-таки идем? — спрашиваю я.       — На Парк Авеню есть один клуб. Старое место, я туда ещё по молодости ходил, — отвечает он.       — По молодости? — подкалываю я его. — Боже, Харли, тебе двадцать два! Ты что, уже песок за собой подметаешь? Пожилой дед решил вспомнить былые времена?       — Эй! — он толкает меня бедром. — В Чикаго год идёт за три. Я ветеран этих улиц, детка.       Идти нам минут тридцать, и это время пролетает незаметно. Харлей наконец выкладывает истинную причину своего исчезновения в «обезьянник». Оказывается, этот придурок, как обычно, влип в передрягу на чужом районе.       — Да там делов-то было, — воодушевленно рассказывает он, размахивая свободной рукой. — Зацепились языками с какими-то заносчивыми ублюдками. Ну, слово за слово, я одному прописал, второй полез… В общем, завязалась славная драка. Кто-то из соседей, видимо, решил, что мы слишком громко весело проводим время, и вызвал копов.       Я слушаю его, открыв рот. Для него это — приключение. Весёлое, азартное событие.       — Пострадавших почти нет, — продолжает он с горящими глазами. — Только мне, сука, перцовым баллончиком в лицо зарядили при задержании. Глаза жгло так, будто я в ад заглянул. Ну, я, конечно, сопротивлялся, зачем им работу облегчать?       — Харлей! Ты идиот! — ругаюсь я, когда он описывает, как пытался вырваться из наручников. — Тебе могли еще и сопротивление властям припаять! Ты понимаешь, что это не шутки?       — Ой, да брось, — он отмахивается. — Зато в камере было весело. Сидел там с двумя парнями, первый раз их видел, но чуваки — огонь. Мы полночи травили байки и спорили, чья тачка круче.       Его вайб — это чистый хаос. Безбашенный, разрушительный, ищущий неприятностей там, где их быть не должно. Ему нравится этот риск, этот азарт незаконности. Всё деструктивное кажется ему забавным.       Слушая его, я невольно сравниваю его со Стивом. Они — как две разные стихии. Стив тоже любит драйв, любит это безумное чувство скорости, когда ветер свистит в ушах. Но со Стивом… с ним иначе. С ним безопасно. За Стива не беспокоишься так сильно, потому что знаешь: он контролирует ситуацию. Он любит «горячую» опасность, но он профессионал. Его ошибки редки, и если он страдает, то только по своей воле.       А Харлей? Харлей — это пороховая бочка с зажженным фитилем. Он несется навстречу проблемам с распростертыми объятиями, и я, кажется, лечу вместе с ним, не в силах отпустить его руку.       — Пришли, — объявляет он, кивая на неприметную вывеску впереди. — Добро пожаловать в прошлое, Ри-ри.       — Ну, посмотрим, как «молодой» Харлей отжигал, — язвлю я, хотя внутри уже разгорается любопытство.       Мы подходим к массивному бетонному зданию, которое выглядит максимально серым и неприветливым даже для этого района. Ни вывесок, ни неоновых огней, ни очереди у входа. Только глухой, едва уловимый гул, от которого вибрирует подошва кроссовок.       — Э-эм, — протягиваю я, останавливаясь и оглядываясь по сторонам, чтобы подтвердить свою теорию. — Разве это не… парковка?       — Та-да-да! — Харлей замирает прямо посреди въезда, картинно разводя руками. — С виду парковка, а внутри — сюрприз.       — Охереть, — вырывается у меня. — Как много я, оказывается, не знала о своем родном городе.       — И не такое бывает, — подмигивает он и, не давая мне опомниться, хватает за руку, увлекая за собой внутрь.       Он толкает тяжелую металлическую дверь, за которой скрывается ещё одна — оббитая звукоизоляцией. Как только она открывается, на меня обрушивается плотная стена звука. Мы входим, и перед нами расстилается безумное, слишком просторное пространство. Это огромный бывший склад или технический этаж с невероятно высокими потолками, где под самой крышей тянутся переплетения труб и вентиляций.       Светомузыка режет полумрак на лоскуты: ядовито-зеленый, кислотно-розовый, ледяной синий. Огромный танцпол забит людьми, которые в этом свете кажутся единым вибрирующим организмом. Ди-джей возвышается над толпой у пульта, а позади него на гигантском экране сменяются психоделические узоры, пульсирующие в такт тяжелому, ломаному биту. Пахнет разогретым бетоном, сладковатым вейпом и дешевым парфюмом. Это типичный американский андерграунд — честный, грязный и чертовски притягательный.       Харлей уверенно ведет меня сквозь толпу. Мы проходим через короткий коридор и оказываемся у стойки гардероба. Он вежливо, почти по-джентльменски, помогает мне стянуть куртку, затем скидывает свою и передает их женщине за стойкой. Номерки привычным жестом исчезают в его кармане.       — Движемся в центр? — он наклоняется к самому моему уху, чтобы я могла его расслышать сквозь бас.       Я киваю, уже чувствуя, как ритм пробирается под кожу. Мы пробираемся к бару — длинной стойке, сколоченной из грубых досок. Харлей тут же расплывается в улыбке, завидев барменов.       — Эй! Какие люди! — кричит он, перевешиваясь через стойку и обмениваясь с парнями серией замысловатых рукопожатий. Похоже, его здесь знают все, от вышибал до уборщиков.       Он заказывает два шота и что-то шипучее в высоких стаканах, попутно притягивая меня ближе к себе.       — Слушай план на сегодня, Ри-ри, — говорит он, пока бармен разливает напитки. — Товара у нас мало, так что стратегия такая: сливаем остатки, зарабатываем на алкоголь и на «продолжение банкета», а потом просто уходим в отрыв. Сегодня мы не работаем, сегодня мы просто… существуем.       Я беру холодный стакан, чувствуя, как по пальцам пробегает влага от конденсата. Его беззаботность заразительна. Мне хочется этой безответственности. Хочется быть такой же, как он — человеком, у которого нет прошлого и будущего, а есть только этот бит, эти вспышки света и парень с самой наглой улыбкой в Чикаго.       — За твое освобождение? — поднимаю я стакан.       — За то, чтобы нас сегодня не поймали! — хохочет он, чокаясь со мной.       Я опрокидываю в себя напиток. Горло обжигает, и я чувствую, как последняя капля здравого смысла растворяется в этой музыке. Плевать на всё.       Вечер закрутился в неистовом ритме, и я окончательно потеряла счёт времени. Мы с Харлеем работали как идеально отлаженный механизм. Сбывать товар в такой толпе оказалось проще простого: короткое касание плеча, едва заметный кивок, быстрый обмен в полумраке — и вот уже очередной сверток исчезал в чужом кармане.       Мы работали легко, быстро, без единой запинки. Каждый раз, когда мы сталкивались в толпе или пересекались у бара, мы с детским восторгом отчитывались друг другу о продажах.       — Минус один! — шептал он мне на ухо, обжигая дыханием, и я видела, как в его глазах вспыхивает азартный блеск.       — Ещё два ушли! — радостно отвечала я, чувствуя невероятный прилив адреналина. Эта «игра» в дилеров пьянила сильнее любого алкоголя.       Напитки заказывались снова и снова. Текила, виски, что-то ярко-синее и ледяное — мы не выбирали, мы просто пили, празднуя свою маленькую незаконную победу над миром. Мы выпили на брудершафт прямо у стойки, переплетя руки и глядя друг другу в глаза. В этот момент его зрачки, расширенные от темноты и возбуждения, казались мне самыми красивыми на свете.       Когда диджей врубил какой-то ну через чур знакомый и зависающий в голове трек, нас затянуло в самый центр танцпола, прямо в эпицентр слэма. Толпа превратилась в бурлящий котел. Нас толкали, мы врезались в чужие потные спины, Харлей прижимал меня к себе, прикрывая от самых жестких ударов, и мы оба безудержно хохотали. Это было дико, грязно и абсолютно прекрасно. В этой свалке тел я чувствовала себя живой, как никогда.       В перерывах между треками мы находили укромные углы за колоннами. Мы целовались так, будто у нас заканчивался кислород. Вкус табака, дорогого парфюма Харлея и дешевого клубного спиртного смешивались в один сбивающий с толку коктейль. Его руки сжимали мою талию, мои пальцы путались в его волосах, и весь остальной мир просто переставал существовать.       Я забыла обо всём. О том, что было сегодня, вчера, неделю назад. О том, что папа лежит дома с температурой и, возможно, сейчас проснулся и ищет меня. О том, что мои «светлячки» выгорают. Здесь, в этом психоделическом тумане, под вспышками стробоскопов, не было никакой ответственности, никакой боли и никаких обязательств.       Мы вваливаемся в узкую туалетную кабинку, едва не снеся дверь с петель. Пространство крошечное, стены исписаны маркерами, а сверху давит тусклый, мигающий свет, но нам плевать. Дыхание сбито, в ушах всё ещё стоит гул танцпола.       Харлей с ловкостью фокусника извлекает из кармана маленький зип-пакетик. Его пальцы действуют уверенно, без тени сомнения. Я смотрю на белую пудру, и внутри всё сжимается в предвкушении. Набираю ногтем немного порошка и подношу прямо к носу. Резкий вдох.       Запретный плод обжигает слизистую, оставляя горький, химический привкус в горле. Через секунду по венам разливается ледяной огонь. Мир вокруг становится пугающе чётким, звуки за дверью — объёмными, а каждый волосок на теле встает дыбом от электрического разряда, пронзающего мозг. Харлей слизывает остатки с ладони, занюхивает свою порцию и резко выдыхает, откидывая голову назад.       Мы замираем, глядя друг на друга. Его зрачки сожрали радужку, превратив глаза в два бездонных колодца. Внутренний хаос на мгновение затихает, сменяясь абсолютной, кристальной эйфорией. Я чувствую себя всемогущей. Я чувствую, что могу пробить эти бетонные стены голыми руками.       — Погнали, Ри-ри, — хрипит он, и мы буквально выплевываемся из туалета обратно в безумие.       Харлей, не сбавляя хода, подхватывает меня и забрасывает на плечо, как добычу. Я взвизгиваю, колотя его кулаками по широкой спине, но мы оба хохочем во всё горло. Мир переворачивается: я вижу чьи-то ноги, мелькающие кроссовки, вспышки света на полу. Он тащит меня к бару через толпу, которая расступается перед его напором. Музыка больше не звучит снаружи — она пульсирует внутри моих костей.       Он сгружает меня на пол у самой стойки, и нас снова затягивает в танец. Бас бьет в грудную клетку, выбивая из легких остатки кислорода. Харлей собственническим жестом притягивает меня к себе, вжимаясь всем телом. Он целует меня — жадно, требовательно, с привкусом ментола и спирта. Его ладони, горячие и тяжелые, бесцеремонно гуляют по моей спине, сминая ткань чёрной рубашки.       Я чувствую, как его руки скользят ниже, к бедрам, и нагло сжимают ягодицы. Я резко отстраняюсь на миллиметр и смотрю на него — не испуганно, а угрожающе, прищурив глаза. В этом взгляде всё: и наше негласное соглашение, и мои границы. Харлей усмехается, вскидывая руки в примирительном жесте, и одергивает себя, но в его глазах я вижу триумф.       Он знает, что победил. Он привязывает меня к себе этими ночами, этими дозами, этими прикосновениями. В какой-то момент страх исчез окончательно, сменившись гулким, пульсирующим восторгом. Я смотрела на Харлея и видела в нем не просто парня, а своего проводника в мир, где нет обязательств, где отец здоров, учёба не висит огромным грузом, а деньги — это просто куски бумаги. Я сама затягивала петлю на своей шее, подставляя лицо под его жадные поцелуи и позволяя музыке выжигать во мне остатки здравого смысла.       Каждая новая порция выпивки, каждый вдох порошка в тесной кабинке — я сама подбрасывала дрова в этот костер, не осознавая, что скоро от меня останется только горстка пепла. Мир за пределами парковки перестал существовать. Остался только этот бетонный кокон, пропитанный потом, басом и электричеством. Я не хотела знать, который час. Не хотела знать, какой сегодня день. Я просто хотела, чтобы этот бит никогда не прекращался, чтобы Харлей никогда не выпускал мою руку, и чтобы рассвет, который неизбежно ждал нас за дверью, заблудился где-то в лабиринтах Парк-авеню.       Я закрыла глаза, отдаваясь ритму, и окончательно позволила тьме внутри себя слиться с темнотой этого зала. Мы танцевали так, будто это был наш последний шанс почувствовать себя живыми. И в тот момент я не знала, что «до победного» — это не просто фигура речи. Это была моя капитуляция.