Апрель\06\22 СР

      Звук больше не снаружи, он внутри. Бас вколачивается в грудную клетку, превращая сердце в послушный метроном. Я закрываю глаза, и мир превращается в месиво из неоновых вспышек и густого, обволакивающего техно.       Харлей рядом — его энергия искрит, как оголенный провод. Он смеется, и в этом смехе нет ни капли здравого смысла, только чистый, дикий триумф. В какой-то момент его рука выпускает мою, и я на секунду чувствую укол паники, но тут же вижу его: он пробирается сквозь толпу, ловко огибая потных, извивающихся людей, и буквально взлетает на возвышение, где стоит диджейский пульт.       Толпа взрывается. Сотни глоток кричат под бит, или просто бессвязные звуки восторга. Харлей что-то шепчет на ухо парню в наушниках, тот ухмыляется и отступает, уступая место. Мой Харлей кладет ладони на пульт, и ритм меняется. Он становится жестче, агрессивнее, он вгрызается в пространство, заставляя стены вибрировать.       — Ари! — его голос пробивается сквозь грохот.       Он машет мне, призывая подняться. Я не иду — я лечу, подталкиваемая чьими-то руками, чьим-то безумием. Взбираюсь на платформу, где уже извиваются в экстазе полуобнаженные танцовщицы. Воздух здесь ещё горячее, он пропитан запахом пота, алкоголя и того самого сладковатого дыма, который вытравил из моей головы все мысли о завтрашнем дне.       Я оказываюсь рядом с ним. Харлей одной рукой крутит регуляторы, создавая звуковой хаос, а другой притягивает меня к себе. Его губы обжигают моё ухо:       — Смотри на них, детка! Мы — короли этого дерьма!       И я смотрю. Сверху толпа кажется единым многоголовым зверем, жаждущим больше. Я начинаю танцевать — не так, как учили, не так, как «прилично», а так, как диктует эта гребаная химия в моей крови. Я вскидываю руки, пальцы цепляют тяжелые басы, разлитые в воздухе. Рядом танцовщица одобрительно подмигивает мне, и мы двигаемся в унисон, превращаясь в часть этого безумного механизма.       Мне плевать, что сейчас три ночи или шесть утра. Мне плевать на недописанный диплом, на разочарованный взгляд отца, на тиканье Сэмминых когтей по полу в квартире. Здесь нет времени. Есть только жжение в носоглотке, горький привкус на языке и Харлей, который смотрит на меня так, будто я — единственное божество в этом бетонном склепе.       Я запрокидываю голову, ловя лицом вспышки стробоскопа. Каждый вдох — это электричество. Каждое движение — это крик свободы. Я не просто танцую у пульта, я танцую на обломках своей прежней жизни, и, черт возьми, мне никогда не было так легко дышать. Тьма внутри меня больше не пугает — она слилась с этим техно, она стала громкой, яркой и бесконечной. Когда бас ударил в полную силу, я перестала чувствовать подошвы ботинок. Казалось, гравитация на меня больше не действует. Кожа горела, по венам разливался жидкий азот, превращая каждый вдох в ледяную вспышку. Я не просто танцевала — я вибрировала на той же частоте, что и колонки, и это было лучше любого оргазма, потому что в этом не было человеческой слабости. Только чистая, синтетическая мощь.       Харлей в последний раз вскидывает руки, прощаясь с толпой, которая всё ещё скандирует его имя, и передает управление ди-джею. Тот принимает пульт с кривой усмешкой, а Харлей уже тащит меня за руку вниз. Его ладонь горячая, сухая и властная.       — Нам нужно заправиться, Ари! — орет он мне в самое ухо.       Мы буквально прорубаем себе путь к бару. Время превращается в рваный монтаж: звон стекла, ледяная жидкость, обжигающая горло, липкая стойка и ещё одна стопка, которую я опрокидываю, запрокинув голову так сильно, что перед глазами плывут цветные пятна. Ещё одна. И ещё. В какой-то момент реальность начинает двоиться, звуки техно становятся глухими, будто я под водой.       Кажется, прошла всего минута, но когда я оглядываюсь, зал выглядит иначе. Огромное пространство парковки, ещё недавно забитое до отказа телами, начинает обнажать свои бетонные кости. Толпа редеет. Остаются только самые отважные — или самые потерянные. Те, кто застыл в неестественных позах у стен, и те, кто продолжает механически двигаться, не в силах остановиться.       Около пяти утра мы, наконец, «выползаем» наружу.       Чикаго встречает нас наотмашь. Минус один градус после душного ада клуба ощущается как ледяной душ. Серый, неуютный утренний город замер в предвкушении рассвета. Воздух — колючий, чистый, невероятно свежий — кажется напитком богов. Я жадно вдыхаю его, пытаясь выветрить из легких запах пота, дешёвого алкоголя и чужого безумия. Он не просто освежал — он резал легкие, как битое стекло       Свет. Обычный серый свет предрассветного неба бьет по глазам больнее любого стробоскопа. Глаза жгло от серого утреннего света, веки казались наждачной бумагой. Я щурюсь, прикрывая лицо ладонью. Каждый звук — будь то далекая сирена или скрежет подошв Харлея по асфальту — отдавался в затылке тонким сверлом. Харлей крепко сжимает мою руку, его пальцы переплетены с моими, и он уверенно ведёт меня вперед по тротуару. Я просто поддаюсь, плетусь за ним, как послушная тень. Ноги гудят, в икрах пульсирует тупая боль после стольких часов танцев, а в голове начинает потихоньку проясняться, принося с собой первую волну раскалывающейся боли.       — Куда мы идём? — спрашиваю я, и мой голос звучит чуждо в утренней тишине. Я непроизвольно икаю, и это окончательно разрушает остатки моей «роковой» ауры.       — Домой. — Харлей оборачивается и хихикает, глядя на мой встрёпанный вид.       — Домой… — протягиваю я, задирая голову к небу. Облака кажутся тяжелыми, свинцовыми.       — Что такое? — он останавливается, всматриваясь в моё лицо.       — Ничего, — я пытаюсь сделать шаг, но картинка перед глазами дергается. Носок кроссовка цепляется за бордюр, и я лечу вперёд, готовая встретиться лицом с холодным асфальтом.       Но падения не случается. Его крепкие руки подхватывают меня под мышки, рывком возвращая в вертикальное положение.       — Аккуратно, малышка, — смеется он, и прежде чем я успеваю что-то возразить, он подхватывает меня и закидывает на плечо. Так легко, будто я не взрослый человек, а пушинка или мешок с крупой.       — Фу, как приторно, — огрызаюсь я в его спину, хотя мир, перевернувшийся вверх тормашками, начинает медленно стабилизироваться. Его плечо жесткое, куртка пахнет ночью и ветром.       — Терпи, я же не хочу, чтобы ты расквасила себе нос, — парирует он, продолжая шагать. Его походка даже с моим весом остается подозрительно ровной.       — Я же не специально, — ною я, хватаясь за его пояс и куртку. Страх свалиться вниз головой на бетон заставляет меня прижаться к нему крепче.       — Не бойся, я удержу, — фыркает он, и я чувствую, как напрягаются мышцы на его спине. — И не щекоти меня!       Я чувствую, как в груди вскипает дурацкое, пьяное веселье. Вместо того чтобы перестать, я только сильнее впиваюсь пальцами в его бока, вызывая у него приступ приглушенного смеха. В этот момент, на пустой улице серого Чикаго, вися вниз головой на плече у парня, который ведет меня в неизвестность, я чувствую себя странно… защищенной. И это пугает меня гораздо сильнее, чем возможный рассвет.       Через несколько минут такой «транспортировки» мир вокруг начинает раскачиваться, как палуба корабля в шторм. Кровь приливает к лицу, а желудок посылает первый предупредительный сигнал.       — Харли, поставь меня, — прошу я, похлопывая его по спине. — Я могу сама пойти.       — Уверена? — в его голосе слышится усмешка, но он послушно замедляет шаг.       — Так точно, капитан, — ухмыляюсь я.       Наконец-то я чувствую твердую землю под ногами. Колени на мгновение подгибаются, но я удерживаю равновесие. Я оглядываюсь, пытаясь сориентироваться в серой дымке. Мы на Северной Ла-Салль Драйв, 135. Я узнаю эти очертания зданий, эти знакомые вывески, которые сейчас кажутся какими-то призрачными. Чикаго в этот час выглядит выцветшим: коробки домов подпирают низкое небо, а редкие машины проносятся мимо с шипением шин по влажному асфальту. Воздух здесь кажется плотнее, в нем примесь городского смога и озона.       — Пойдем, — зовёт он меня, делая шаг вперед. — Осталось немного.       — Ага, — соглашаюсь я и тут же цепляюсь за его горячую ладонь. Его тепло — единственный якорь, который не дает мне окончательно уплыть в туман собственного опьянения.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает Харлей, внимательно глядя на меня.       — Нормально, — киваю я, стараясь смотреть строго прямо, чтобы зафиксировать горизонт. — Голова немного кружится.       — Тебе надо что-то жевнуть.       — Думаешь, поможет? — сомневаюсь я. После всего выпитого еда кажется последним, о чем стоит думать.       — Определенно, — уверенно заявляет он. — Проверено годами.       Я начинаю смеяться, искренне и громко, так что мой смех эхом отражается от пустых стен домов.       — Какими годами? Между нами же совсем небольшая разница.       — Да, в годах, — кивает он, сохраняя серьезную мину. — Но я опытнее.       — Пфф, — фыркаю я, закатывая глаза. — Да ну прям.       — Хочешь поспорить? — Харлей останавливается и ухмыляется, в его глазах вспыхивает знакомый азарт.       — Например? — я хмурюсь, принимая вызов.       — Милая, — он ехидно улыбается, наклоняясь ближе. — Я курить начал в шесть лет.       — Что?! — я замираю, мои брови взлетают вверх. — Врешь!       — Нет, — смеется он, явно наслаждаясь моей реакцией. — Насмотрелся на старших и сам начал.       — Да ну-у-у… — кажется, моя челюсть просто упала на холодный асфальт. — Бред какой-то.       — Нет, я серьезно, — хихикает он, продолжая путь. — Подбирал недокуренные бычки.       — Фу-у-у, — я картинно корчусь, представляя эту картину.       — Ну а куда деваться… а потом у деда с соседнего дома пиздил сигареты. Пока он спал на лавочке.       — Пиздец, — выдыхаю я и непроизвольно присвистываю. — Ну ты и маугли.       — Ну а ты? — спрашивает он, подмигивая.       — Я в двенадцать начала… компания, всё такое. Типичный подростковый бунт.       — Понял, понял, — усмехается он, победно сжимая мою руку. — Видишь, я опытнее.       — Да ну тебя, — я слегка толкаю его в плечо, и мы оба смеемся.       Тем временем мы уже подходим к моему дому. Харлей по-хозяйски открывает калитку, делая приглашающий жест рукой и пропуская меня вперед. Пока я, копаясь в карманах, ищу ключи, он проходит вглубь двора к байку. Я слышу, как он проводит ладонью по сиденью, осматривая своего железного коня.       — А ты аккуратно ездила, да? — кричит он оттуда.       — Конечно! — отзываюсь я, наконец нащупывая связку ключей. — Всего пару раз, после больницы.       — И как? — он возвращается ко мне как раз в тот момент, когда я нахожу ключи и подношу к магниту подъездной двери. Харлей перехватывает тяжелую железную ручку, снова пропуская меня первой.       — Было здорово погонять. — бросаю я, поднимаясь по лестнице. Гул шагов по лестнице кажется неестественно громким. — Что планируешь делать с ним? — вдруг спрашиваю я, когда мы останавливаемся у моей двери.       — Не знаю, — он задумчиво почесывает затылок. — Продать, наверное.       — За сколько?       — Надо подумать… — неопределенно тянет он.       Я открываю дверь и мы входим в квартиру. Здесь меня не было уже целую вечность — целых восемь дней с тех пор, как выписали отца. Тогда я в спешке собирала вещи, забрала Сэмми, его игрушки, лежанку и корм…       Квартира встречает нас густой, почти осязаемой темнотой и тяжелой тишиной. Здесь пахнет по-особенному. Этот запах, едва уловимый аромат — того, что нельзя описать словами. Просто запах моего дома. Он резко ударяет в нос, и в этот момент я кожей чувствую, как отчаянно скучала по этому месту все эти безумные дни.       Я стою посреди гостиной, не в силах пошевелиться. Тишина квартиры после многочасового грохота техно кажется почти оглушительной. Мы с Харлеем заваливаемся на диван, не снимая курток, просто рухнув в мягкие подушки. Мир вокруг медленно перестает вращаться. Мы лежим так какое-то время — два выброшенных на берег обломка после мощного шторма. Его рука тяжело покоится на моем плече, и я слышу его ровное, всё ещё немного ускоренное дыхание.       — Ладно, — выдыхаю я, заставляя себя подняться. — Мы воняем как филиал пивзавода. Иди в душ первым.       Я выуживаю из шкафа в комнате Мэтта свежую футболку и чистые спортивки. Вручаю этот сверток Харлею, и он, лениво ухмыляясь, бредёт в ванную. Когда за ним закрывается дверь и раздается шум воды, я бессильно опускаюсь на край кровати.       Моя очередь наступает через пятнадцать минут. Горячая вода — это блаженство. Я стою под струями, зажмурившись, и тру кожу мочалкой до красноты, пытаясь смыть с себя этот липкий слой ночи: запах чужого пота, дыма и того тошнотворного сладковатого перегара, который пропитал даже поры. Вместе с водой в слив уходит и часть того безумного драйва, оставляя после себя лишь звон в ушах и ноющую пустоту.       Когда я, завернутая в махровый халат, выхожу на кухню, там уже вовсю шкварчит сковородка. Харлей в вещах Мэтта, которые ему самую малость великоваты, выглядит непривычно домашним.       — Садись, тебе надо поесть, — говорит он спокойно, не оборачиваясь и ловко поджаривая яичницу.       — А ты? — я медленно, стараясь не делать резких движений, опускаюсь на стул. Ноги всё ещё подрагивают. — Ты не будешь?       — Буду, конечно, — усмехается он, поддевая лопаткой край белка.       — Давай помогу.       Я встаю и на автопилоте плетусь к кофемашине. Привычные жесты: залить воду, засыпать зерна, нажать кнопку. Этот тихий, уютный гул техники после яростного рейва кажется каким-то странным резонансом. Алкоголь почти отступил, туман в голове редеет, уступая место пугающей ясности.       Я тянусь к телефону, лежащему на столе, нажимаю на кнопку, но экран остаётся чёрным.       — Чёрт, — вздыхаю я, откладывая безжизненный кусок пластика. — Харли, сколько времени?       — Около семи, — отвечает он, ставя две тарелки с дымящимися сэндвичами на стол.       — Надеюсь, отец спит…       — Что-то случилось? — он садится напротив, внимательно наблюдая за мной.       Я ставлю на стол две кружки с крепким кофе, аромат которого наконец-то перебивает все остальные запахи.       — Нет, надеюсь, — я тоже сажусь, чувствуя, как внутри начинает ворочаться липкий комок тревоги. — Просто приболел… если можно так сказать.       — Сильно? — спрашивает Харлей, принимаясь за еду.       — Не знаю… была температура, но других симптомов особо не было, — честно отвечаю я, глядя, как пар поднимается над кружкой.       — Может быть, просто переутомление.       — Не знаю, — выдыхаю я, опуская взгляд на свои пальцы. — Знаешь… я просто хотела отдохнуть, сбежать на одну ночь. Но сейчас, в этой тишине, я чувствую такую вину перед ним. Что оставила его там одного, пока сама…       — Но ты ни в чем не виновата, Ри-Ри, — перебивает он меня, и его голос звучит на удивление твёрдо. — Все болеют, всем нужен перерыв. Это жизнь.       — Да, но он недавно попал в аварию, как ты помнишь, — я поднимаю на него глаза, и в них, кажется, плещется вся моя усталость. — И сейчас всё совсем иначе. Я ухаживаю за ним, Харли. Без меня он почти ничего не может делать. И пока я танцевала … он мог просто звать меня из соседней комнаты, а меня не было.       Я делаю глоток кофе, но он кажется горьким, как само это осознание.       — Ты не можешь быть в двух местах одновременно, — мягко говорит Харлей, протягивая руку и на секунду накрывая мою ладонь своей. — Ты тоже человек, Ари. Даже если ты пытаешься доказать обратное.       — Да, я знаю, — выдыхаю я, и мой голос кажется бесцветным. — Но легче от этого знания не становится.       Харлей отставляет кружку и смотрит на меня в упор. Его взгляд, обычно насмешливый и острый, сейчас становится серьёзным.       — Ари, — коротко бросает он. — Не мучай себя.       — Я и не пытаюсь, — я кривлю губы в подобии улыбки, которая больше похожа на гримасу боли.       — Да, но я же вижу, как тебе тяжело.       — Знаешь, — я всё-таки выдавливаю короткую усмешку, — помимо этого чёртова чувства вины я сейчас чувствую ужасные отхода от всего того, что попало в мой организм за ночь.       Тело кажется чужим, кости будто налиты свинцом, а в затылке пульсирует тупая, методичная боль. Харлей усмехается и понимающе кивает. Он — единственный человек, который сейчас абсолютно точно знает, каково это: когда мир вокруг становится слишком резким, а твои собственные мысли бьют по голове не хуже басов в клубе.       — Поэтому я и говорю: поешь. Даже если совсем не хочется.       — Ладно, — сдаюсь я под его напором и тяну сэндвич ко рту. Хлеб кажется ватным, но я заставляю себя жевать.       — Во-о-от, — кивает Харли, в глазах которого снова вспыхивает одобрительная искра. — Умничка.       Мы провели у меня дома еще около часа или двух, постепенно приходя в себя в этой вязкой, домашней тишине. Зарядить телефон я так и не смогла — провод остался в доме отца, и это отсутствие связи с внешним миром одновременно пугало и дарило странное чувство облегчения. Мы просто сидели на диване перед телевизором, тупо глядя в экран и изредка перебрасываясь фразами о чём-то далеком от груза повседневности.       Мы делились планами на день. Благо, у меня был выходной — подарок, который я собиралась использовать для «искупления». Я планировала провести его в спокойной обстановке, заботясь об отце и пытаясь заглушить голос совести, который шептал, что я плохая дочь.       Харли же был верен себе. Его планом на сегодня была поездка к какому-то старому знакомому: очередная точка, очередная тусовка, бесконечное веселье, которое никогда не заканчивается. Честно признаться, где-то в глубине души я остро завидовала его свободе. Он был волен делать что хочет и когда хочет. Ему не нужна была стабильная работа, подобная моей каторге в таверне, ведь сбыт и так приносил ему суммы, о которых я могла только мечтать. Для него это даже не было работой — он просто совмещал приятное с полезным, если, конечно, саморазрушение можно было назвать полезным.       Но вместе с завистью я чувствовала непонимание. Как он это вывозит? Как можно каждый день мотаться по разным концам Чикаго, каждую ночь пить и закидываться чем-то потяжелее, и при этом не рассыпаться на куски? Его организм казался сделанным из титана, а разум — неуязвимым для той смертельной усталости, которая накрывала меня с головой после каждой подобной вылазки.       К десяти утра я, наконец, почувствовала долгожданное облегчение — то ли еда помогла, то ли время взяло своё. Разум прояснился, и я решила брать ситуацию в свои руки. Пора было возвращаться в реальность. Мы быстро прибрались на кухне, я закинула в рюкзак ещё несколько своих вещей, чтобы не возвращаться сюда в ближайшие дни ради мелочей, и мы вышли из квартиры.       В 10:31 мы уже стояли на платформе, дожидаясь поезда. Воздух Чикаго стал чуть теплее, но серость никуда не делась. Харли сошел на остановке «Гранд», бросив мне на прощание поцелуй и быструю улыбку, и скрывшись в толпе по своим делам. Я же поехала дальше, до «Монро».       Через десять минут я уже подходила к дому отца, чувствуя, как сердце сжимается в предчувствии встречи. Безумная ночь на парковке казалась теперь далеким сном, но запах этой свободы всё ещё преследовал меня, смешиваясь с ароматом крепкого кофе и холодного уличного ветра.       Я крадусь по коридору, затаив дыхание. Каждый шорох кажется оглушительным, а я сама чувствую себя шпионом, который провалил задание и теперь пытается незаметно пересечь границу. Внутри всё ещё теплится жалкая надежда: а вдруг отец спит? Вдруг он не заходил в мою комнату и не заметил, что кровать пуста?       Стараюсь закрыть дверь максимально осторожно, но предательский замок издает противный, резкий скрежет. Я замираю, вжав голову в плечи. Оборачиваюсь, проверяя, не потревожила ли я его. Сэмми не бежит навстречу, не цокает когтями по паркету — и это добрый знак. Значит, малыш сладко спит в объятиях папы, и моя вылазка осталась незамеченной.       Аккуратно скидываю обувь. Куртка всё ещё пахнет ночью, гарью и чем-то липким — придется под шумок утащить её в химчистку. Перехватываю рюкзак поудобнее и плетусь в свою комнату, но в проходе гостиной меня буквально пригвождает к месту ледяной, недовольный взгляд.       Отец сидит на диване, укутанный в плед. В руках кружка, а на коленях — действительно спящий Сэмми.       — Явилась, — процеживает он сквозь зубы.       — Привет, пап… — тихо отвечаю я, чувствуя, как сердце начинает разгоняться.       — Ты говорила, что вернёшься вчера. — его строгий голос разрывает тишину, и я почти физически чувствую его разочарование.       — Пап… я… — голос предательски дрожит. Оправдание. Мне нужно чертово оправдание, но в голове гулкая пустота, выжженная ночным техно.       — Дорогу домой забыла? — выдает он, не сводя с меня глаз.       — Нет, я… — я не решаюсь подойти ближе. Понимаю, что выгляжу не слишком свежо. Несмотря на горячий душ, мои глаза наверняка кричат о том, где я была на самом деле.       — Что «ты», Ария? — он снова бросает едкий вопрос.       — Я задержалась на работе с Мэгги. Мы немного выпили, и я… было поздно. Я решила переночевать дома, — вру я, имея в виду свою квартиру.       — Ясно, — сухо отвечает он и отворачивается.       — Пап… прости, что не предупредила.       — Телефон сел, да? — саркастично бросает он.       — Да… — я достаю телефон из кармана джинсов и показываю ему черный экран, зажимая кнопку включения. — Вот.       — Тогда ты, наверное, могла бы позвонить с телефона Мэгги, — замечает он.       — Когда я поняла, что телефон отрубился, Мэгги уже уехала.       — Вот как… — он замолкает на секунду, берет в руки пульт. — Мэгги поехала домой. — он выделяет это слово так, будто оно весит тонну.       — Ты серьёзно будешь на меня злиться, пап? — во мне неожиданно вспыхивает ярость. Это та самая злость, которая приходит на смену эйфории, — злая, колючая, несправедливая. — Всего одну ночь меня не было, и ты устраиваешь такую трагедию!       — Где ты была, Ария? — его тон становится пугающе серьёзным.       — Я уже сказала тебе!       — Да? — он берет в руки свой телефон. — Ты знаешь, видимо, я ошибся номером, и мне ответила не Мэгги, а какая-то другая, неизвестная подруга.       Внутри всё рушится. Весь мой карточный домик из вранья разлетается в пыль. Я и подумать не могла, что он позвонит ей.       — Пап…       — Ария! — он повышает голос. — С кем ты была?       — Неважно! — фыркаю я, переходя в атаку. — Прекрати контролировать каждый мой шаг!       — Я не контролирую! Я пытаюсь выяснить, почему моя дочь врёт мне в глаза!       — Я просто ходила с друзьями выпить! Рядом с моим домом! Было поздно, чтобы ехать сюда через весь город!       Пока отец кричит, я чувствую, как в висках начинает молотить тяжелый, тупой пульс. Желудок скручивает в тугой узел, к горлу подступает горькая желчь. Мне хочется не просто закричать в ответ, а ударить что-нибудь, чтобы эта внутренняя вибрация прекратилась. Пальцы мелко дрожат, и я сжимаю кулаки в карманах так сильно, что ногти впиваются в ладони. Мир вокруг ощущается слишком резким, слишком громким, слишком… настоящим. Я ненавижу этот свет, эту квартиру и этот запах старой жизни, который теперь душит меня.       — Ясно, — он цокает языком.       — Прости, пап! Да, я забылась во времени! — я говорю это уже в ярости. — Да, я пила! Да, я решила, что мой дом мне ближе, чем гребаный центр в третьем часу ночи! Или что, я должна была вызвать такси, так?!       — Да, так, — отрезает он.       Я не выдерживаю. Разворачиваюсь и буквально влетаю в свою комнату, захлопнув дверь. С яростью разгружаю рюкзак, швыряя вещи на кровать. Ставлю телефон на зарядку. Хватаю грязную одежду и иду в ванную, чтобы закинуть её в стиралку — лишь бы избавиться от этого запаха.       Там, под безжалостным светом ламп, я смотрю в зеркало. Волосы растрепаны, глаза красные, скулы болезненно впали. Кожа бледная, как чистый лист бумаги, а под глазами — чернильные круги. Я выгляжу как тень самой себя.       Возвращаюсь в комнату, руки трясутся. Достаю косметичку и начинаю яростно мазаться, пытаясь вернуть себе человеческий вид. Каждое движение резкое, дерганое. Внутри — выжженная пустыня. Это дофаминовая яма. Всё вокруг раздражает: слишком громкий телевизор в гостиной, слишком серый свет из окна, слишком нудная, правильная жизнь, которая ждёт меня каждую секунду времени.       Я крашу глаза, глядя на свое отражение с ненавистью. А за стеной тишина. Отец просто лежит в гостиной, и эта его тишина давит на меня сильнее любого крика.       Я просидела в комнате, кажется, целую вечность, пока мой живот не начал предательски урчать, напоминая о реальности. Внутри меня всё это время шла настоящая война: чувство вины вперемешку с яростью и какой-то детской обидой. Обидой на то, что меня всё ещё контролируют, и на саму себя — за то, что я даю для этого повод.       Мои ошибки прошлого, эти тени, которые я тащу за собой, кажется, будут преследовать меня всю жизнь. Но самое паршивое — я продолжаю поддаваться им. Продолжаю лгать, продолжаю убегать в это дурманное забытье, чтобы потом, когда магия рассеется, захлебываться в сожалениях. Меня накрывает ледяное осознание: я творю какую-то херню. Осознанно, методично гублю всё, к чему прикасаюсь. Это состояние удручает, давит бетонной плитой, но ведь там, в моменте, под басами и химией, я действительно была свободна. Я сбежала из этого серого Чикаго в придуманный мир, где нет лжи, больного отца и вечной усталости.       Всё это время я просто пластом лежала на кровати, даже не притрагиваясь к телефону. Мне не хотелось видеть сообщения от парней, от Мэгги, не хотелось разгребать рабочие чаты. И уж точно я не была готова видеть в ленте эти фальшиво-счастливые рожи, которые кричат о том, как у них всё сказочно прекрасно, когда в моей реальности только серая стена и привкус пепла во рту.       К четырем вечера голод побеждает депрессию. Я понимаю, что нужно накормить семью, нужно выйти, извиниться перед отцом и снова пообещать ему те самые несбыточные горы золота, в которые я и сама уже слабо верю. Тяжело вздохнув, я открываю дверь и плетусь в гостиную.       — Пап? — тихо зову я, останавливаясь у дивана.       — Да, дочь, — отвечает он совершенно спокойно, даже не оборачиваясь. Это спокойствие пугает меня больше, чем крик.       — Как ты? — я подбираюсь поближе и осторожно сажусь рядом. Сэмми тут же вскакивает, чувствуя мое присутствие, и начинает радостно прыгать, виляя всем телом.       — Тебе правда интересно или это лишь для того, чтобы успокоить свою душу? — спрашивает он, переводя на меня взгляд. Прямой, безжалостный вопрос.       — Конечно интересно, пап… — я опускаю глаза в пол, не выдерживая его проницательности.       — Всё нормально, Ария.       — Ты голоден?       — Немного… Аппетита особо нет, но живот уже издает ужасные рыки.       — Понимаю, — я пытаюсь улыбнуться, но губы слушаются плохо, получается лишь какая-то кривая, болезненная дуга. — Не хочешь заказать что-то вкусное? Я оплачу.       — Разбогатела за ночь? — он кидает это едкое замечание, и я чувствую, как щиплет в носу.       — Да не то чтобы… просто хочу извиниться.       — Заказывай, — он медленно кладет свою ладонь мне на коленку, и это простое движение почти доламывает мою защиту. — Я не злюсь, дочка. Я просто переживаю за тебя, пойми это.       — Я знаю, — киваю я и накрываю его сухую ладонь своей. — Прости…       — Всё нормально, — тяжело вздыхает он, прикрывая глаза.       — Как твое самочувствие? Температура есть? — я стараюсь оживиться, изо всех сил уводя разговор в безопасное, бытовое русло.       — Лучше. С утра была, сейчас вроде нет, — спокойно отвечает он.       — Хорошо. Что хочешь на обед?       — Не знаю… Может, закажем из того китайского заведения? Из нашего любимого местечка? — предлагает он, и в его голосе проскальзывает тень прежней теплоты.       — Да, давай, — я слабо улыбаюсь. — Я закажу всё, что ты захочешь.       — А ещё, кажется, твой пёс очень хочет гулять, — он кивает на Сэмми, который, услышав заветное слово, начинает бешено вилять хвостом, чуть не сбивая кружку со стола.       Я поднимаюсь с дивана, подхватываю Сэма на руки — он теплый и живой, единственный, кто не задает лишних вопросов.       — Я схожу. Сейчас оформлю доставку и пойду.       — Хорошо, — улыбается отец.       С собакой на руках я почти бегом возвращаюсь в комнату к телефону. Мне нужно скорее нажать на кнопки, заказать эту еду и вырваться на улицу. Мне нужно подышать — не тем прокуренным воздухом клуба и не этим тяжелым воздухом вины, а просто свежим, холодным воздухом, чтобы окончательно прийти в себя.       Я быстро натягиваю джинсы и толстовку, подхватываю Сэмми на поводок и, коротко махнув отцу, выбираюсь на улицу. Небо над Чикаго всё такое же свинцовое, а бесконечные высотки вокруг кажутся стражами, которые молча наблюдают за моим падением.       Перейдя дорогу, я оказываюсь в парке Чикагского института искусств. Мы углубляемся в самую гущу деревьев, туда, где меньше всего лишних глаз и случайных прохожих. Усевшись на знакомую, ледяную бетонную лавочку, я отпускаю Сэмми с поводка — он тут же принимается исследовать зеленевшую траву.       Дрожащими пальцами я достаю пачку сигарет. Щелчок зажигалки звучит в тишине парка как выстрел. На этой самой лавке мы когда-то сидели с Мэтти по ночам. Курили одну за другой, обсуждая его проблемы, его преступный мир, который незаметно, по каплям, становится и моим тоже. Я помню, как он хрипло объяснял, как тяжело из всего этого выпутаться, и как до белых костяшек сжимал кулаки, запрещая мне даже соваться в это дерьмо.       Я глубоко затягиваюсь, выдыхая сизый дым в серую неизвестность. Глазами слежу за черным пятном, периодически свистом подзывая его ближе.       — Наверное, ты злишься на меня, — произношу я вслух. Голос звучит глухо, но я не к дереву обращаюсь и не к пустой аллее. Я смотрю в небо, туда, где, как мне хочется верить, Мэтти всё видит. — Прости, если не оправдываю твоих надежд.       Я чувствую, как на глазах собираются горячие слезинки, и судорожно сглатываю ком в горле.       — Хах, а помнишь, как ты пришел с огромным фингалом под глазом и с таким восторгом рассказывал мне об очередной крупной сделке? Как рисковал жизнью ради каких-то бумажек… — я невольно улыбаюсь, поднося сигарету ко рту и горько затягиваясь. — А как я ругалась на тебя тогда… Боже, какой же наивной и глупой я была.              Снова затяжка. Протяжный выдох. Дым обволакивает лицо, создавая иллюзию защиты.       — Я обещала бросить, я знаю… — шепчу я, глядя на тлеющий огонек.       Редкие прохожие косятся на меня как на сумасшедшую. И я их не виню. Девочка в черном, бледная, как сама смерть, с черной собакой, кружащей вокруг, сидит у стен старой библиотеки и ведет беседы с пустотой. Со стороны это выглядит жутко, почти зловеще. Но в такие моменты, когда реальность становится невыносимой, когда я не хочу видеть никого из живых, я обращаюсь к нему. Единственному, кто любил меня вопреки всему. Кто верил в мою «лучшую жизнь» гораздо сильнее, чем я сама. Тому, кому я доверяла всё — и даже больше.       — Я скучаю, Мэтти, — совсем тихо, почти одними губами произношу я, с силой туша окурок об край мусорки.       Пора возвращаться. Я встаю, чувствуя, как холод пробирается под толстовку, цепляю поводок к ошейнику Сэмми и направляюсь в сторону дома. Назад к отцу, к своим обязанностям, к этой тяжелой, удушающей ответственности, которая теперь — моя единственная правда.       Зайдя в квартиру, я первым делом наткнулась взглядом на лишнюю пару обуви в прихожей. Знакомые туфли. Я неосознанно напряглась, чувствуя, как остатки дофаминовой ямы отзываются тревожным звоном в ушах. Удерживая Сэмми на руках, я украдкой двинулась по коридору, бросив беглый взгляд в гостиную. Там было пусто, но из кухни доносился негромкий гул голосов. Голос отца — и ещё один, до боли знакомый, заставивший мои внутренности сжаться в тугой узел.       Я решила не торопиться «под расстрел». Сначала — гигиена. Я методично вымыла лапы собаке, стараясь занять руки и мысли, и только когда Сэм, завиляв хвостом, отправился в вольное плавание по квартире, я заставила себя переступить порог кухни.       — Стив? — мой голос прозвучал чуть более удивленно, чем мне хотелось бы.       — Привет, Ари, — он обернулся и улыбнулся. Его взгляд — внимательный, сканирующий — прошелся по мне с ног до головы, задерживаясь на лице чуть дольше положенного. Кажется, мой плотный слой консилера подвергся серьезному испытанию.       — Ари, а я и не услышал, как ты зашла, — хихикнул отец. Он выглядел непривычно бодрым и явно пребывал в отличном расположении духа.       — А что вообще происходит? — я перевела взгляд на цифровые часы на духовке. 17:45.       — Внеплановая встреча в семь вечера, нужно твое присутствие, — ответил Стив, отодвигая пустую чашку. — Я пытался дозвониться, но ответа не было.       — Я забыла телефон дома, — быстро бросила я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Почему так поздно? — нахмурилась я.       — Так бывает в нашем деле, — вклинился отец, потирая ладони. — Иди переоденься. Я сегодня не поеду с вами, так что вся ответственность на тебе.       — Мы… — я запнулась, переводя взгляд с одного на другого, — будем вдвоем?       — Да, — кивнул Стив, сохраняя полное спокойствие. — У тебя есть ещё полчаса, так что можешь не торопиться.       — Ладно, — выдохнула я и развернулась, чтобы уйти к себе.       — Надень рубашку, — добавил Стив мне в спину. — И пальто, на улице прохладно.       — Я знаю, — огрызнулась я, скрываясь в комнате.       Этого мне только не хватало. Стив был абсолютно не тем человеком, которому стоило попадаться на глаза в состоянии «после вчерашнего». Его проницательность всегда была моей главной проблемой. Но выбора не было — я дала это проклятое согласие помогать отцу, пока он восстанавливается, а значит, придется играть роль прилежной дочери и делового партнера.       Я переоделась во что-то более официальное: свободная черная рубашка, подозрительно похожая по стилю на ту, что была на Стиве, и зауженные брюки. Пока я возилась с волосами, приехала доставка, и мы даже успели перекусить.       На кухне, за столом, все втроем… Эта сцена болезненно напомнила мне те времена, когда мы со Стиви ещё были вместе. Наши тихие ужины на выходных, та же самая китайская еда. С тех пор наши вкусы не изменились ни на йоту. Отец всё так же сосредоточенно жевал рис с курицей, а мы со Стивом синхронно выуживали овощную лапшу, тщательно вынимая грибы.       — Вы стали иначе общаться, — заметил вдруг отец, отправляя в рот кусочек курицы и хитро поглядывая на нас.       — Мы вроде и не были в ссоре, — отозвался Стив, не отрываясь от своей порции.       — Угу, — подтвердила я, сражаясь с непослушной лапшой.       — И всё же… раньше вы были как кот с мышкой, — рассмеялся папа. — А сейчас — прямо идиллия.       — То есть я стала мышкой? Как мило, пап, — я картинно усмехнулась, чувствуя, как щеки начинают гореть.       — Скорее, ты стала тем самым котом, который делает вид, что ему всё равно, — парировал Стив, наконец подняв на меня взгляд.       — Стив, ты снова выбрал грибы из лапши? Неужели за два года в Вашингтоне ты так и не научился их есть?       — Грибы — это подозрительная субстанция, — я вскинула подбородок, отвечая за него.       — Принципиальность — это хорошо, — подмигнул мне он.        — Ари тоже такая. — отметил отец, — Помню, как вы полчаса спорили из-за того, в какую сторону правильно закручивать крышку на термосе. Идеально подходите друг другу в своем упрямстве.       — Пап, это был вопрос физики! — в один голос воскликнули мы со Стивом и тут же замолчали, переглянувшись.       Отец довольно заулыбался, явно наслаждаясь моментом. Стив быстро отвел взгляд, кашлянул и вернулся к еде, но я успела заметить, как кончики его ушей чуть покраснели. Между нами всё ещё искрило — это было глупо отрицать. Какое-то невидимое влечение, которое мы оба старательно прятали за официальными фразами и колкостями.       — Ладно, «физики», закругляйтесь, — скомандовал папа. — Офис ждать не будет. Стив, присмотри за ней. Она сегодня какая-то… бледная. Наверное, слишком много учится.       — Обязательно присмотрю, — пообещал Стив, поднимаясь из-за стола.       Мы выдвинулись к его машине. На прощание Стив и отец обменялись парой деловых любезностей, и Стив торжественно пообещал привезти меня обратно в целости и сохранности. Когда дверь подъезда закрылась, и мы остались вдвоём в замкнутом пространстве салона.       — Ну что, Ари, — Стив заводит мотор, и машина мягко трогается с места. — Посмотрим, насколько ты готова к «внеплановым встречам».       — Не особо, — фыркаю я, поудобнее устраиваясь в кожаном кресле. Салон его машины пахнет дорогим парфюмом, кожей и спокойствием. Совершенно не тот запах, к которому я привыкла за последние годы.       — Я верю, что у тебя получится, — усмехается он, плавно перестраиваясь в соседний ряд. — Ты всегда схватываешь всё на лету, когда хочешь.       — Знаешь, за все эти встречи я запомнила почти… хм… — я делаю вид, что глубоко задумалась, глядя в потолок, — ничего.       — Да ладно тебе, ты умная девочка, — Стив на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня. В его глазах — та самая уверенность, которая всегда меня бесила и притягивала одновременно. — Просто прикидываешься.       — Хотелось бы, — я отворачиваюсь к окну.       Чикаго за стеклом начинает погружаться в сумерки. Огни большого города расплываются в неоновые полосы. Смотреть на них из салона машины Стива — это как наблюдать за штормом через толстое бронированное стекло. Ты знаешь, что там бушует стихия, но здесь, рядом с ним, тебя не коснется ни одна капля. Со Стивом всегда было так — надежно, предсказуемо, безопасно. С Харлеем всё иначе. Харлей — это и есть сам шторм, в который я прыгаю с головой, не зная, выплыву ли.       Я сижу в кресле его машины, и мне кажется, что если я расслаблюсь хоть на секунду, то просто рассыплюсь на куски прямо на этот чистый кавролин. Я чувствую, как по позвоночнику скатывается капля холодного пота. Я заставляю себя сфокусировать взгляд на дорожной разметке, чтобы не позволить векам закрыться — я знаю, что если закрою их, то тьма, которая ждет внутри, уже не отпустит меня на встречу       — Как твои дела? — неожиданно он меняет тему, и его голос становится мягче.       — Нормально, — коротко отрезаю я. — Ты как?       — Неплохо, работы много, — он улыбается, и на его щеке появляется едва заметная ямочка. — Как там твои пёсики?       — Кто? — я делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что «песиками» он называет мою банду.       — Да ладно тебе, я же просто в шутку.       — А как там твоя псина? — язвлю я в ответ, чувствуя, как внутри копошится что-то острое и неприятное.       — Это которая? — Стив приподнимает бровь, и в этом вопросе мне слышится какой-то подвох.       — КоторАЯ? — я резко поворачиваю голову к нему. Разочарование, злость или ревность? Я сама не могу разобрать этот коктейль чувств. — Откуда мне знать, сколько их там у тебя в Чикаго или где ты там ещё бываешь.       — Ни одной, — ехидно отвечает он и внезапно резко прибавляет скорость. Мотор мощно рычит, и меня буквально вжимает в сиденье.       — Ага, конечно, — цокаю я, стараясь не показать, что этот маневр заставил моё сердце пропустить удар. — И вообще, что за допрос.       — Нравится смотреть, как ты теряешься, — отвечает он, не ведя и бровью. Его профиль в свете уличных фонарей кажется высеченным из камня.       — Тцц, — я шикаю и складываю руки на груди, пытаясь отгородиться от него.       — Ты сегодня нервная, — отмечает он.       — Кто бы говорил.       — Что-то случилось?       — Нет.       — Поругалась со своим недопарнем? — саркастично спрашивает он, и я слышу в его голосе неприкрытое недовольство. Он всё еще помнит ту сцену в больнице, которую устроил Харлей.       — Он мне просто друг, — вздыхаю я, чувствуя, как усталость от сегодняшнего дня снова накатывает волной.       — Ясненько, ясненько…       Между нами повисает пауза. Тяжелая, наполненная недосказанностью. С Харлеем эмоции — это фонтан, они бьют снаружи, они яркие, шумные, часто разрушительные. Со Стивом же они лезут из самых глубин, из тех мест, которые я пытаюсь замуровать.       — Стив, — тихо произношу я.       — Да, солнце, — он кидает на меня короткий взгляд и улыбается. Так, как умеет только он.       — Я не хочу обсуждать с тобой личную жизнь. Ни мою, ни твою. Пойми, мы просто работаем вместе. Временно, — я выделяю это слово, пытаясь напомнить об этом прежде всего самой себе. — Просто так сложились обстоятельства.       — Я знаю, Ари. Да и я скоро уеду.       — В Вашингтон? — вопрос вылетает раньше, чем я успеваю его остановить.       — Ага, — кивает он. — Нельзя надолго оставлять офис там. Иначе никто не захочет нормально работать.       — Проблемы? — искренне интересуюсь я.       — Не то чтобы. Просто ребята совсем расслабились без меня.       — Вот как, — я невольно хихикаю. — Ответственный и строгий начальник не раздает пиздюлей?       — Неправда, очень даже раздаю, — смеется он, и этот смех звучит так по-настоящему, что напряжение между нами окончательно тает. — Просто удаленно это не то. Стоит появиться физически, в полном присутствии.       — Интересно, что же они такого натворили? — я смотрю на его руки на руле. Уверенный хват, ни одного лишнего движения. Стив контролирует эту машину так же, как свою жизнь, свой офис и раньше он мог контролировать меня. С Харлеем я лечу в пропасть, и это драйв. Со Стивом мы просто едем к цели, и это… безопасность.       — Профукали троих клиентов, и компания понесла нехилые убытки.       — Какой ужас, — фыркаю я, хотя в бизнесе отца такие суммы — обычное дело.       — И не говори.       Разговор плавно перетекает в лёгкое, почти дружеское русло. Мы обсуждаем какие-то пустяки, смеемся над старыми шутками, и на мгновение мне кажется, что последних лет не было. Что нет никакого Харлея, нет ночных парковок и той Арии, которая сегодня утром смотрела на себя в зеркало с ненавистью. Есть только я и Стив в этой тихой, надежной машине.       Но вот мы подъезжаем к офисному зданию. Стив паркуется и, пока мы идем к лифту, короткими, ёмкими фразами вводит меня в курс дела.       — По сути, ты просто слушай и иногда задавай вопросы, касающиеся их гарантий. Про наши я им сам расскажу.       — Хорошо, — соглашаюсь я, поправляя воротник черной рубашки.       — Если что, я буду тебе незаметно подсказывать. Поэтому советую в этот раз не садиться на другой конец стола, лишь бы подальше от меня.       — Угу, — киваю я, глядя на свое отражение в зеркальной двери лифта.       — На работе мы коллеги, а не бывшие.       — Ага… — снова киваю я, опуская взгляд на свои носки. Коллеги. Как будто это так просто — вычеркнуть всё остальное.       Лифт мягко звякнул, и двери разъехались, открывая вид на залитый холодным светом офисный холл. Стив поправил манжеты рубашки — жест, который он делал всегда, когда готовился к «бою».       — Готова? — он придержал дверь, пропуская меня вперед.       Я лишь кивнула, стараясь, чтобы мой взгляд не слишком долго задерживался на его уверенном профиле. Мы вошли в переговорную, где нас уже ждали трое мужчин в серых костюмах. Воздух здесь был стерильным, пропитанным запахом дорогой бумаги и кондиционера.       Весь следующий час превратился в сюрреалистичную пытку. Стив говорил — чётко, аргументированно, его голос лился уверенным потоком, заполняя пространство. Я сидела по правую руку от него, как он и велел, и чувствовала, как под столом его колено иногда случайно — или нет — касается моего.       Каждый раз, когда я открывала рот, чтобы задать вопрос о гарантиях, Стив едва заметно кивал мне, подбадривая. И в эти моменты я ловила себя на мысли, что мне страшно. Страшно от того, как легко мне подчиняться его ритму. Как естественно я вписываюсь в его мир, несмотря на черную дыру в моей груди и гудящую от отходняков голову. Этот вариант финала в настоящем времени сделает сцену более острой. Стив здесь — не просто бывший парень, а человек, который взял на себя ответственность перед её отцом, и это связывает Арию по рукам и ногам.       Когда соглашение подписано, мы остаёмся в кабинете одни. Стив откидывается на спинку кресла. Он выглядит уставшим, но довольным, в то время как я чувствую, как под слоем тонального крема кожа становится ледяной.       — Ты справилась. Даже лучше, чем я ожидал, — он внимательно смотрит на меня. В этом взгляде нет торжества, только странная, колючая настороженность.       — Не обольщайся, Стиви, — я резко встаю, сгребая документы в охапку. Пальцы едва заметно дрожат. — Я просто хочу домой.       Я почти дохожу до двери, когда его голос — негромкий, но слишком тяжелый для этой пустой комнаты — заставляет меня замереть.       — Ари.       Я оборачиваюсь. Стив стоит, опершись руками о край стола, и смотрит прямо мне в зрачки. Я знаю этот взгляд — он ищет в них то, чего там быть не должно.       — У тебя всё в порядке? — спрашивает он. Это не вежливость. В его интонации сквозит сомнение, от которого у меня внутри всё сжимается. — Ты сегодня… какая-то не такая. Слишком быстрая. Слишком бледная. Будто тебя здесь нет.       — Я просто устала, Стив, — я стараюсь выдать свою самую убедительную улыбку, но чувствую, как предательски дергается уголок губ. — Уход за отцом, работа, эти бесконечные цифры… Это выматывает.       Стив медленно кивает, но его глаза продолжают сканировать моё лицо. Он хочет верить в версию об усталости, он отчаянно ищет повод не думать о худшем, но его интуиция вопит об обратном.       — Надеюсь, что это просто усталость, — наконец произносит он и делает шаг в мою сторону. — Пойдем. Пора возвращать тебя отцу.       Я пытаюсь прошмыгнуть мимо него в коридор, надеясь поймать такси и сбежать в ночь, к ребятам и к Харли, куда угодно от этого сверлящего взгляда. Но Стив перехватывает мою руку у самого выхода. Его пальцы сухие и тёплые, и этот контакт обжигает меня сильнее, чем ледяной ветер на улице.       — Я сам тебя довезу, — отрезает он, не выпуская моего запястья.       — Я могу доехать на такси, Стив, не маленькая… — я пытаюсь вырваться, но его хватка железная.       — Я обещал Ричарду привезти тебя домой в целости и сохранности, Ария. И я не собираюсь нарушать данное слово только потому, что тебе приспичило «прогуляться», — он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах вспыхивает что-то властное. — Ты едешь со мной. До самой двери.       Я смотрю на его руку, потом в его лицо. Стив не знает наверняка, сорвалась я или нет. У него нет доказательств, только подозрения. Но сейчас, заталкивая меня в лифт, он ведет себя так, будто я — хрупкий груз, который он обязан доставить по адресу, не дав ему разбиться окончательно.       Я стою в углу лифта, глядя на меняющиеся цифры этажей, и чувствую, как маска «коллеги» окончательно рассыпается. Стив догадывается. И теперь он не спустит с меня глаз.